Малой и две древнейших

То, какие мультики мы смотрим в детстве, неминуемо сказывается на дальнейшем жизненном пути. Маленький Саша Раковских прилипал к экрану, видя на нём кого-то из Диснеевских принцесс и вместе с ними мечтал о поцелуе прекрасного принца. Домечтался. Дождался, точнее. А вот его тёзка-однокурсник, Саша Долгополов, обладатель мягкого каре и жёстких взглядов, был поклонником школьной саги «Эй, Арнольд!» про положительного во всех отношениях мальчугана и бессовестно влюблённую в него Хельгу, задиру и пацанку. Амур, попавший в сердце Долгополова, видимо, перепил каких-то дешёвых коктейлей из супермаркета, потому что мальчика с каре угораздило втрескаться в самого Алексея Александровича Квашонкина, властителя культуры речи. Так что в ходе учебного процесса Долгополов упражнялся в язвительном юморе именно на рыжем. Выбор жертвы, надо сказать, довольно очевидный, если учитывать, что тренироваться и практиковаться лучше всего на котах. Ну а что же происходило, когда саркастичный брюнет возвращался с учёбы? Пока Лёша ворковал со своим длинноволосым чудом по телефону или вживую, Долгополов строил алтарь поклонения, совсем как Хельга. Комната была заставлена фотографиями преподавателя в дурацких рамочках, завалена листочками с сашиными сочинениями, где Квашонкин оставлял свои комментарии, не хватало только излюбленных рыжим перьевых ручек, которые так и не удалось стащить. И ментоловых сигарет, которые так и не удалось стрельнуть. Мило, скажете вы? Долгополов с маньячным удовольствием наблюдает за тем, как из чрева принтера одна за одной выскальзывают глянцевые фото, с наслаждением грея об них руки. Жаль, что время фотолабораторий прошло – тёмная комната, раствор, агрессивный красный свет, всё это придало бы ритуалу ещё более пугающую атмосферу. Брюнет смотрит на нюдсы Малого. Один из кадров он уже повесил на всеобщее обозрение. На другом выколет глаза канцелярским ножом. На следующем пройдётся по соскам. - Лёша будет моим, - заговорщически шепчет брюнет. И надеется, что второму Санечке сейчас больно. Когда Кострецову начинает казаться, что он никого не любит, тот вспоминает об одном исключении. Кудрявом таком, задорном исключении. Которое сейчас приобнимает его за плечо, и они чокаются стаканчиками с немного приторным земляничным кофе. Вечер вдвоём после пахоты в институте, что может быть лучше? - Уважаемый, я дико извиняюсь, можно на минутку украсть вашу мадаму? Современный кроманьонец приближается к молодым преподавателям нетвёрдой походкой. В ярко-цитрусовом свете фонарей незнакомец выглядит особенно устрашающе. Кострецова часто принимают за девушку, да. А ещё сравнивают с сыном Земфиры и Ренаты. Сидоров пытается загородить парня, вручая ему недопитый латте и закатывая рукава. Но недоброжелатель практически в ту же секунду оказывается со стороны Миши, хватая его за бёдра со спины и расчехляя нож, проходясь около самой шеи медленно, плавно, даже нежно, шепча: «а ты с характером, люблю таких». И тут Кострецов остервенело кусает подонка в район запястья, вырывается из его рук и со всей силы бьёт в солнечное сплетение. Две тёмных фигуры, ещё минуту назад планировавшие присоединиться к нападающему, начинают пятиться назад, а Женя удивлённо смотрит на Мишу, который, как ему казалось, не держал в жизни ничего тяжелее стаканчика с кофе. Кроманьонец брызжет слюной в их сторону, а Сидоров, отбегая, хватает коллегу за руку и долго целует, утопая с ним вместе в свете оранжево-жёлтых фонарей. Кострецов растроганно берёт в ладони улыбающееся лицо кудряша. - Ты мой герой, - шепчет Женя. - Нет, это ты – мой, - пытается спорить литературовед в ответ. А зачем, собственно, спорить, если можно просто быть парочкой крутых чуваков?