Я ел тебя глазами и поперхнулся слюной.

Вечернее умиротворение на прохладной улице нарушает тихое шарканье: мужчина покидает здание и закидывает голову назад, выпуская горячий воздух из лёгких, который теперь создаёт над ним полупрозрачное облако пара. Свежий осенний порыв ветра забирается под пальто, пуская мурашки по позвоночнику и остужая тело. Спокойствие мгновенно обволакивает разум туманом, стоит только Чу Ваньнину сбежать из душного прямоугольного помещения с кучей народу. Снаружи всё уже накрыто сумерками, разливающими по небу разводы красно-оранжевого света, такого мягкого и тёплого, словно, если поднимешь руку и прикоснёшься пальцами, почувствуешь знакомое тепло горячей кружки или только нагревающейся лампочки. Чу Ваньнин коротко оборачивается, кинув равнодушный взгляд на стеклянную дверь, из которой вышел, — на оставленных там несчастных людей. Или слишком счастливых. Каждый индивидуально относится к болезни: есть те, кто всё ещё верит в чудо, будто бы проснутся завтра ранним утром и узнают, что синдром Паркинсона — вязкий сон, оставляющий после себя только сухость во рту. А есть те, кого уже поглотило циничное принятие: при своей очереди делиться мыслями во время групповой терапии они уже даже не плачут — смотрят стеклянными глазами вперёд, не понимая, чего от них ждут. Как поставить не умеющего разговаривать ребенка на табурет и требовать стихотворение Ли Бо. Вспыльчивые, не готовые мириться с несправедливостью, верующие в лучшее и борющиеся, отчаявшиеся и не понимающие происходящего, точно они просто наблюдатели. Такие разные люди, разных возрастов и взглядов. А объединяет их только одно — диагноз на бумаге. Какая-то тонкая, легко рвущаяся вещь, просто листок с печатью. Ваньнину почти смешно от того, как всё на самом деле просто. Это всего лишь листок. Всего лишь подтверждение, что скоро, — правда, скоро, ведь время летит неуловимо, — ты станешь просто лежащей на кровати бутафорией своей квартиры. Наверное, самое досадное даже не то, что такой диагноз получаешь в свои двадцать с копейкой, при вероятности меньше двух процентов. Самое обидное — в отличие от тех, кому за пятьдесят, в более юном возрасте болезнь набирает более крутые обороты. Нет, с новыми лекарствами и технологиями Чу Ваньнин способен прожить долгую жизнь со своим синдромом. Но разве это можно будет назвать жизнью? — Как всё прошло? — улыбка с ямочками на щеках тут же ассоциируется с тёплыми акварельными разводами на вечернем небе. Инженер садится на переднее пассажирское сиденье машины Мо Жаня и отряхивает белые брюки, замечая особую скованность в правой ноге сегодня. Усевшись, Чу Ваньнин закрывает дверь и наконец отвечает: — Нормально, — сухо и коротко. Мысли его сейчас сосредоточены на неподъёмной ноге. Надо продолжить активно заниматься тренировками: мышцы за последние дни, что Чу Ваньнин провёл, почти не отвлекаясь от работы, окаменели — всё чаще конечности не слушаются, и икры с пятками сводит спазмами. Мужчина переводит взгляд на Мо Жаня и хмурится, понимая, что тот всё ещё разглядывает его и ждёт… более полноценного ответа? — Что? — Ну… Что нового узнали? — делает нелепую попытку Мо Жань, дёргая плечами. Ваньнин поднимает бровь. — Я же не в детский сад хожу, Мо Вэйюй. — Я не… — Мо Жань вдруг теряется и отворачивает голову, глядя теперь в лобовое стекло и сжимая пальцами руль. — Я не то имел в виду, простите, Чу Ваньнин. У мужчины строгими линиями вырисовывается непонимание на лице — что конкретно хочет от него Мо Жань? Ведь не то чтобы приходить к людям и детализированно рассказывать о своём дне у него было в привычке. Но, возможно, этого и ждут люди от своих близких людей? Это ведь… нормально. Совершенно обычно. Просто до инженера не сразу доходит такая мысль, а неловкость со стороны Мо Жаня кажется уже физически ощущаемой в атмосфере. — Я… Встал утром, позавтракал… — начинает Чу Ваньнин, словно пробуя на вкус новое блюдо. — Времени не было на разминку, поэтому почти сразу поехал в мастерскую. Поработал. Поехал на групповой сеанс. Мы… делали некоторые упражнения и, как обычно, люди рассказывали о своих чувствах. Я не участвую в таких исповедях, — немного монотонно, но старательно делится мужчина, рассматривая коврик под своими ногами, а затем доставая из кармана пальто пачку сигарет. — Честно говоря, я не считаю это результативным методом, но многие люди склонны вымещать чувства и мысли на других, им от этого легче. И ладно… Я считаю, что более правильная статистика указывает: лучше найти хобби или ручную работу, а не сидеть в рефлексии. Вот так. Чу Ваньнин кидает кроткий взгляд на Мо Жаня, но тут же снова прячет напоминающие молочный шоколад глаза за ресницами. Он чувствует, как ускоряется собственный пульс, бьющийся в районе шеи, ведь Мо Жань смотрит так внимательно и неотрывно, чуть приоткрыв рот. Они проводят почти каждый день вместе, но Ваньнин понимает — ему ещё многому надо научиться. Особенно говорить. В меру своей гордости и возраста мужчине казалось, что он и без того многого добился и много знает. О навыках за него говорит огромное портфолио и рабочий опыт. Но рядом с этим мальчишкой создаётся впечатление, будто он не знает и не умеет ничего, как только что родившийся младенец: ни готовить, ни убираться, даже, как выясняется, говорить. Со стороны водительского сиденья же неожиданно слышится смех, почти задыхающийся! Даже пальцы, достающие сигарету, вздрагивают. Что-что, а смеяться над собой Чу Ваньнин не позволит никому! Оробевший ещё минуту назад мужчина вмиг вздёргивает нос, возмущённо начиная метать в Мо Жаня стрелы взглядом и тут же ощущая обжигающий лопатки гнев. — Что смешного?! — Нет-нет, — пытается успокоиться Мо Жань, спуская локти с руля и мотая головой. — Я просто… — Что просто? Ты смеёшься надо мной?! Знаешь что- Мо Жань, неестественно для себя, быстро схватывает, в чём дело, и прилагает все силы, чтобы успокоиться. Он хватает его за поднятую кисть, заставляя замолчать, и, наклонившись совсем близко, негромко говорит, но его выразительные глаза всё ещё смеются: — Прости, А-Нин, ты просто так рассказываешь, как будто делаешь отчёт. Я не должен был смеяться, извини, — он под растерянный взгляд Чу Ваньнина берёт вторую его кисть и преподносит тонкие запястья к своим пышным губам, оставляя след поцелуя на костяшках. Ваньнину всё больше кажется, что он скоро потеряет сознание, то бледнея, то краснея пуще маковых цветов. Гнев с тела сползает моментально, но смущение от таких прикосновений всё ещё опаляет шею и уши. — Пожалуйста, не выдавливай ничего из себя, если не хочешь. Я понимаю. — Дурак, — выдёргивает свои руки Чу Ваньнин. Не хочет?! При чем тут это? — Я лишь… Забудь. Глупо вышло, — бурчит под нос Ваньнин, стараясь теперь справиться с пачкой сигарет и трясущимися руками. По его хмурому лицу, пускай даже сейчас больше похожему на маску из-за неподвижности мышц, становится сразу понятно, как мужчине стыдно за вываленную ненужную информацию. Мо Жань только сейчас, поднимая брови, осознаёт: Чу Ваньнин просто старался поделиться своим днём. И лишь в силу скованности мышц и сдержанности характера его лицо такое равнодушное, а голос монотонный; только из-за склада ума Ваньнин делится мыслями таким машинным способом. От этого Мо Жань начинает улыбаться как настоящий идиот. — Не говори о себе плохо. Спасибо, — тихо произносит Мо Жань, видя, что Ваньнин не может вытащить сигарету из пачки. — Спасибо, что поделился, — он почти накрывает своими большими ладонями чужие, -более бледные, — за мужчину вытаскивая из пачки сигарету. — Я расскажу, как прошёл мой день. Чу Ваньнин уже не знает, куда деваться от такого потока эмоций за десять минут: то нелепость, приклеивающая язык к нёбу, то гнев и смущение в уголках глаз, а теперь удивление, преграждающее дыхательные пути. Разве за такое благодарят? Он просто вывалил на него сухую информацию, и всё. Чу Ваньнину остаётся только кивнуть, сжав губами фильтр сигареты. Этот ребёнок доведёт его до ранней смерти. Мо Жань помогает ему подкурить, держа зажигалку, затем садится на своё место. Но только стоит начать говорить, как он замечает что-то недалеко от машины. — Вот чёрт. Ваньнин, открывший окно и выдохнувший в него поток никотинового дыма, вопросительно переводит взгляд на парня, внезапно открывшего дверь со своей стороны. — Мо Жань? Что случилось? — Большинство детей те ещё уроды, — голос парня становится суровым, и Чу Ваньнин осматривается, наконец, замечая, что вызвало у молодого человека такое негодование. Через лобовое стекло Чу Ваньнин натыкается на небольшую компанию ребят у угла дома, и, кажется, они зажимают кого-то у стены, нависая над своей жертвой тучами. Парни более рослые в сравнении с мальчишкой, что пытается слиться с каменной стеной здания, опустив голову. Чу Ваньнин хочет ответить, стряхивая в окно пепел, но Мо Жань тут же выскакивает из машины, теперь двигаясь в сторону подростков. Мужчина только качает неодобрительно головой, сжимая губы в тонкую полосу. В детстве Ваньнин редко конфликтовал с другими детьми — просто почти не пересекался. Будучи сиротой Чу жил в детском доме, пока не нашёлся родственник. Всю юность Чу Ваньнин провёл запертым в доме дедушки, окруженный книгами на самостоятельном домашнем обучении. В школе, куда с трудом убедил дедушку отправить его, будущий медик-инженер проучился всего несколько месяцев. Зайдя в новый класс в свои пятнадцать, Чу Ваньнин на первой же перемене оказался лицом перед теми, чья гордость была бы задета, если бы на них не обратили внимания и не стали бы слушать. Прислуживать. Он сам был ребёнком невысоким и худым, с мягкими чертами лица. Лёгкая добыча для таскания обеда за свои деньги всяким придуркам. Правда, те ребята, что толкнули его спиной в классную доску, совсем не знали, что характер мальчика оказался весьма… вспыльчив. Чу Ваньни, пускай и рос в месте, где всем было плевать на детей и их разборки, был человеком с детства воспитанным и скромным. Был занят учёбой, но когда дело касалось какой-то несправедливости, проявлялся и характер. В первый день в школе дедушку Чу Ваньнина пристыдили за невоспитанность и неконтролируемость его внука, сломавшего несколько рёбер сыну старшего педагога. Родственнику пришлось выплатить внушительную компенсацию, чтобы на случившееся закрыли глаза. Но наказание внук понёс. Что в недолгой практике преподавания в университете, что в обычной жизни, Чу Ваньнин старается не вмешиваться в подобные вещи, если не видит на то веской причины. Подавляет каждый раз свой характер, так как понимает — если увидит, то вряд ли кто-то сможет избежать его наказания за проступок. — Эй, у вас что за игры там такие? — кричит Мо Жань, поднимая руку и заставляя компанию подростков повернуть головы. Ещё даже не подойдя, парень слышит что-то про деньги, сказанное в адрес зажатого мальчика. — Мужик, тебе чего? — дёргает подбородком самый высокий в фиолетовой куртке, отойдя от своей жертвы. Последний даже взгляда с грязного асфальта не поднимает, цепляясь одной рукой за другую и крупно дрожа. — Трое на одного? Не чересчур ли? — подходит Мо Жань, убирая руки в карманы пальто и выпячивая крепкую грудь. — Отвалите от него. Заговоривший с Мо Жанем переглядывается с другими двумя и кривит губы в косой усмешке. Прищуренный змеиный взгляд оценивает программиста с головы до ног, и подросток, шаркая кедами, бесстрашно делает несколько шагов к Мо Жаню. — Этот ушлёпок должен мне денег, — объясняет парнишка, пожимая плечами. — Так что иди куда шёл, дай нам мирно решить вопрос, — он улыбается примирительно и кивает. — Ладно? Мо Вэйюй поднимает одну бровь, опуская подбородок, и вздыхает, набираясь терпения. Ещё с детского дома не терпит таких паршивцев. Ещё с детского дома он не терпит таких паршивцев. Сейчас парень об этом почти не вспоминает, но едва ли сознание забудет то потрясение, когда он в детстве оказывался в тёмной, сырой кладовке на несколько суток без еды и воды, если «старшие» того хотели. — Мы друзья, — один из компании закидывает руку на испугавшегося мальчика в пуховике, от чего тот дёргается всем телом. — Да, Чэн-диди? — он прижимает его к себе, хватая при этом за ухо. Мо Жань на подобное недовольно дёргает челюстью, внимательно глядя на этого Чэна, что трясётся осиновым листом, но не отвечает, за что почти сразу получает локтем в рёбра, сгибаясь и начиная кивать. — Да, да… Мы друзья… — Видишь, — довольно щурится вышедший вперёд паренёк в кедах. Фиолетовая куртка азартно подблескивает, отражая свет освещающих улицу фонарей. — Вот придурки, — выдыхает Мо Жань, делая шаг вперёд и обращаясь к тому, чья рука давит на плечи мальчика. — Руку убери. — Эй-эй, — стоящий рядом пацан опускает ладонь на плечо Мо Жаня, останавливая и преграждая дорогу. Молодой человек всё еще держит руки в карманах, сжимая ладони в кулаки, лишь бы сдержать себя. — Не лезь не в своё дело, ублюдок, — снимает любой намёк на дружелюбие и улыбку, поддаваясь вперёд к Мо и с вызовом глядя в глаза, в которых песочными часами накапливается раздражение.— Как думаешь, если Чэн-ди избитый придет с родителями в полицию и донесёт на тебя, а мы, милые ребята, в тот вечер спасли его от огромного мужика вечером, кому достанется? У меня хорошая память на лица. Мо Жань чувствует, как становится крепче хватка на плече, и его губы дёргаются ухмылкой. Третий паренëк усердно кивает, доставая телефон и начиная снимать видео. — Давай, ударь меня, — ещё ближе жмется наглец, играя бровями. Вот паразиты-то пошли, а! Он собирается ответить пацану, как того вдруг заносит в сторону, а рука, что секунду назад угрожающе сжимала его плечо, теперь закрывает нижнюю часть челюсти. Мо Вэйюй и моргнуть не успевает, почти не замечает, как чужой кулак проносится по челюсти подростка, заставив его компанию отойти в сторону, а жертву сегодняшнего вечера даже поднять голову. Чу Ваньнин делает шаг вперёд так быстро, что Мо Жань видит только размытое белое пятно — это было белое пальто и брюки. Мужчина бьёт ещё раз, но уже в живот, заставляя сопляка согнуться, а Мо Вэйюйя шагнуть вперёд и перехватить острый локоть мужчины. — Ваньнин, полегче, это ребёнок! Но Чу Ваньнин вырывает руку тут же. — Ребёнок или взрослый — ублюдок есть ублюдок, — холодно произносит Чу Ваньнин, хватая парнишку за волосы и оттягивая назад, так, чтобы тот теперь в панике разглядывал его каменное лицо. — Твоё имя? — Да пошёл ты! Инженер ещё сильнее сжимает копну волос в кулаке, отчего парень шипит, болезненно кривя лицо. — Твоё имя и школа. Отвечай! — Гуан Джао! Гуан Джао! Частная школа Шурен-Рибет! Отпустите! — Ещё раз подойдёшь к этому ребёнку, Джао, и я даю тебе обещание: я сделаю так, что тебя из-за переломанных конечностей даже в армию не возьмут. Ты понял? Джао молчит, щуря веки от боли, но стоит Ваньнину опустить свободную ладонь на его плечо, слегка неестественно повернув, как тот моментально кивает головой. — Я понял! Простите, Дагэ, понял! Не бейте! — Твоим воспитанием займётся твой классный руководитель, когда узнает, чем ты занимаешься после школы. Будь я на его месте, ты бы выучил этот урок. Чу Ваньнин опускает Гуан Джао, и, пока тот пытается отдышаться, хватаясь за живот, куда прилетел удар, переводит взгляд на остальных ребят. Те, раскрыв глаза, замирают как истуканы. Мо Жань, не теряя времени, двигается к одному из них, хватает его телефон и быстро удаляет отснятое видео. Напоследок, конечно, с минимальной своей силой проходится ладонью по стриженной макушке, но голова подростка всё равно подаётся вперёд: — Родители не научили вас уважению к старшим? Мальчики, переглянувшись, начинают кланяться, сложив ладони. — Идите вон отсюда, — немного устало выдыхает Ваньнин, сжимая ладонь, которой вцепился в чужие волосы. Едва слушается. Подростки, схватив побитого друга, моментально испаряются из поля зрения, пока Мо Жань, у которого всё ещё эта стоит картина перед глазами, неотрывно разглядывает Чу Ваньнина. — Что? — цокает инженер, убирая руку в карман. — Ничего… Просто порой забываю, как опасно с тобой ругаться. — Тебе и Ю Джи Сону только вчера прилетело, напомнить? — Чу Ваньнин даже шутливо поднимает левую руку для удара, на что Мо Жань со смехом уворачивается, закрывая голову и писклявым голосом произнося: — Нет, Дагэ, не бейте, дагэ!.. Вдруг слышится чужой тихий смешок, возвращая улыбающихся мужчин в ситуацию. Мо Жань так редко видит улыбку Чу Ваньнина, что напрочь забыл о мальчике Чэне. Оба оборачиваются к пареньку, и тот тут же перестает смеяться, отходит от стены и низко кланяется. — Эй! — тянет Мо Жань, подходя к Чэну и опуская крепкую руку на тонкое плечо, от чего тот бледнеет, — не за что. И прекращай допускать такое. Тебе сколько лет? — П-пятнадцать… — Пора бы уже учиться раскидывать таких засранцев, как тот гэгэ! — Мо кивает за спину, где Чу Ваньнин, держась на расстоянии, поджигает сигарету. Общение с детьми не входит в список умений инженера. — Понял меня? — Да, гэгэ! — кивает всё еще напуганный Чэн, и появившуюся краску на его лице от случайно вырвавшегося обращения почти не видно из-за тусклого света фонаря. Однако, спустя пару секунд ребенок всё же улыбается. — Давай, иди домой, родители переживать будут, — мягко говорит Мо Жань, хлопая юнца по шее. Чэн быстро прощается, а затем, сунув руки в карманы пуховика, ретируется. Чу Ваньнин провожает его взглядом до первого поворота, держа сигарету в левой руке и выдыхая дым. Открытая тонкая шея, убранные в быстрый пучок волосы и эти потрясающие мужественные черты лица… Мо Жань в один момент приближается к нему, вставая рядом и горячо выдыхая на ухо: — Я бы хотел себе такого Шицзуня, как Вы, — намеренно почтенно обращается Мо Жань, несмотря на не самую порядочную близость к мужчине. — Этот Ученик вёл бы себя очень примерно, но и наказанию был бы благодарен. — Зная твой характер, пришлось бы наказывать тебя ежедневно! — огрызается Чу Ваньнин, чуть отклоняя голову, ощутив, как обжигает чувствительные уши. Он не вкладывал в это слово подтекста, но от того, как это прозвучало, смущается до злости. — Ежедневно? Ваньнин, так вот какова твоя истинная натура. Чу Ваньнин от возмущения почти давится табачным дымом, ощущая, как бьют по голове его репутацию. Он разворачивается резко, почти неосознанно замахиваясь, но Мо Жань перехватывает его кисть. — Отпусти. Тот только тянет на себя, вынуждая выронить сигарету на мокрый асфальт, где она тут же тухнет, теряя жизнь. Мо Жань с потемневшим взглядом и хриплым голосом вжимает мужчину в свою грудь, касаясь своим возбуждением красивых бедер, и снова опаляя без того румяное ухо: — Я влюблен в Учителя Чу, но бьющий засранцев Ваньнин вызывает такой стояк, что едва держусь. Гуан Джао не последний, кто сегодня вечером получает от тяжёлой руки. Они возвращаются в машину, где Мо Жань ещё какое-то время натирает ладонью ребра, в которые метко попал локтем Чу Ваньнин. Язык у Мо и правда без костей. Но что ему поделать в такой ситуации? Рядом с ним объект его сокрушительных желаний, настолько сексуальный, что парень скоро уедет на скорой помощи в психиатрическую лечебницу. ___________ Ночью Чу Ваньнину становится хуже. Нарушение сна приводит к мучительной бессоннице, которая заканчивается резким засыпанием. Но этот сон поверхностный, граничит с бодрствованием настолько, что слышна каждая мысль, мелькающая в подкорке сознания. Крутясь с боку на бок половину ночи, Чу Ваньнин в какой-то момент резко открывает глаза. Всего на секунду ему панически кажется, будто конечности больше не слушаются. Руки немеют, не поднимаются, ноги не чувствуют ничего, кроме холода. Этой страшной секунды, где-то на грани сна и яви, хватает, чтобы сердце забилось, как бешеный зверь внутри. Грудную клетку придавливает тяжёлым бетоном, замуровывая мужчину под асфальт, где нет воздуха. Он задыхается. Задыхается, хватая губами воздух, и не чувствует, как подскакивает на кровати и прижимает к себе руки и ноги, больно щупая и растирая. Он в панике дотрагивается до каждого участка тела, убеждённый, что это всё. Что настал тот момент, когда он больше не управляет собой. Чу Ваньнин не в первый раз сталкивается с панической атакой, выжигающей понимание происходящего глубоко в голове, вводящей в дереализацию, но впервые так пугается потери способности двигаться. Этим всё и закончится, здесь, в этой полупустой квартире в Китае. А как же Мо Жань? Как же проект? Ещё слишком много работы. Страх окутывает такой отравляющей дымкой, что мужчина не замечает, как уже несколько минут приходит в движение, не останавливаясь. Всё пропадает почти так же быстро, как появляется. В неуловимый момент сильные руки заключают его в настолько крепкие объятия, что двигаться и вправду уже невозможно. Чу Ваньнин лишь загнанно рассматривает поджатые к груди колени и трясущиеся стопы, хватаясь при этом пальцами за обнимающие его руки. — Сильнее. Обнимай сильнее, — только напуганно шепчет Чу Ваньнин, чувствуя спиной твердую грудь. Ранее спавший рядом Мо Жань слушается немедленно: сжимает инженера в объятьях крепче, опускает подбородок тому на плечо, затем — в надключичную ямку, начиная шептать утешающие слова. Он оставляет одну руку поперёк чужой груди, пальцами касаясь тонкого предплечья, а второй захватывает и длинные ноги, чуть ниже колена. Мо Вэйюй почти полностью накрывает Чу Ваньнина собой, усаживая между своих ног, ни на секунду не ослабляя хватки. Вскоре дыхание мужчины выравнивается, по ногам проходит лёгкая судорога, возвращая важное понимание: конечности всё ещё контролируемы и ощущаемы. Надёжные руки, схватившие его и поглотившие настолько, точно он просто ничтожен своим размером, начинают слегка поглаживать. И на эти реальные, осязаемые касания к коленям и плечу Ваньнин наконец облегчённо расслабляется. Отчего-то именно сейчас, сквозь рассеянные мысли, он вспоминает встречу на последнем групповом сеансе. Отошедший к столику с чаем и водой Чу Ваньнин нашёл себе неожиданного собеседника в лице взрослой женщины, ищущей салфетки. Мужчина сразу заметил влагу под подкрашенными глазами, в тонких морщинках, и протянул свой белый платок. Её никто не просил ни о чём рассказывать, это был лишь немой жест воспитанного человека, но в моменты крайнего бессилия слова сами льются из наших уст потоком: о том, как устала напоминать мужу, кто она и что делает в их доме, кто их дети, как устала водить его на физиотерапию и тратить последние деньги на лекарства. Чу Ваньнин не сказал ей ни слова, но выслушал, ощущая под конец лишь желание сбежать из здания, как и поступил, стоило всхлипам закончиться. Мо Жань остаток ночи не прекращает обнимать мужчину, успокаивающе перебирая его длинные тёмные волосы, из-за чего тот вскоре проваливается в более крепкий, спокойный сон. Чу Ваньнин с тяжёлой головой просыпается на следующий день только ближе к часу дня, и за столом, пробуя новый приготовленный Мо Жанем рецепт, они не обсуждают случившееся ночью. Явно вымотанный ночным приступом, но держащий острый подбородок приподнятым, Чу Ваньнин пробует еду, сделанную четко под его вкус. А Мо Жань не перестаёт рассказывать о случаях в университете, предаваясь воспоминаниям об учёбе, о смешных моментах с младшим братом, в целом вновь не упоминая ничего, что было до семьи Сюэ. Стоит молодому человеку окинуть взглядом мужчину, чья осанка настолько прямая, что напоминает военную выправку, как собственную спину словно иголками начинает колоть. Мо Жань старается не хмуриться, понимая: чем острее выглядит этот человек, тем тяжелее ему сейчас. В какой-то момент Чу Ваньнин прерывает его, готовясь то ли поблагодарить, то ли попросить прощения. Чувство вины после ночного инцидента настолько внедрилось в голову, что, несмотря на потрясающий вкус их завтрака — или уже обеда, — на языке только горечь. И то ли стыд сдавливает горло, не позволяя оттуда вырваться ни единому звуку, то ли остатки гордости в уголках глаз, но Чу Ваньнин только сжимает губы, опуская взгляд в тарелку. Мо Жань ждет от него слов, раз был прерван в своем рассказе, пока инженер топит себя в склянке с ядом. Разве он был виноват в приступе? Нет. Но разве ощущение собственной ничтожности в это поверит? Мо Вэйюй, точно понимая это молчание и видя покрасневшие от напряжения шоколадные глаза, лишь тепло улыбается, красуясь ямочками на щеках. Он убирает прядь волос Ваньнина за ухо, проходится пальцами по скулам и говорит: — Вам надо поесть, профессор Чу, у нас ещё много работы. Проект инженера и правда требует много сил. Они вновь остаются допоздна в мастерской, разбираясь с неполадками и ошибками в системе. За окном стремительно темнеет, а осенняя погода портится, бушуя ветром, срывающим последние листья с деревьев. Чу Ваньнин с трудом улавливает тот хрупкий момент, случившийся на днях, когда Мо Жань проникает в его квартиру и снова остается. Кто же знал, что, попав под дождь всего на десяток минут по пути домой, инженер умудрится схватить простуду? Дни Мо Вэйюя за работой перед экраном ноутбука, за уходом за больным Ваньнином, ставшим особенно капризным из-за этой напасти, протекают ещё быстрее. Но не для Чу Ваньнина, недавно отказавшегося от курса препарата и забывшего про гимнастику. Он настолько уходит в проект, что всё остальное инфантильно вылетает из головы, а состояние начинает ухудшаться. В какой-то момент ему даже приходится взять основную часть работы на дом, лишь бы просто не выходить на улицу — не тратить время на дорогу. ACESO-1.1, робот-хирург Чу Ваньнина, завершенный почти на тридцать два процента, упорно отказывается «говорить» и спустя стольких дней кропотливой работы. Чу Ваньнин буквально зарывается в лабиринт чертежей и собственных записей, при этом не отрываясь от монитора рабочего ноутбука. Он вновь и вновь моделирует ACESO, перебирая все возможные варианты. Нервы инженера-медика трещат по швам, и этот нарастающий с каждой минутой треск Мо Жань слышит даже за стенкой, — Ваньнин, при нём обычно сдержанный, теперь учит его таким выражениям, каких тот не слышал отродясь. Мо Жаню до уколов в подушечках пальцев и отсутствия сна хочется помочь возлюбленному, но ведь он не инженер. В один из таких хмурых дней Мо Жань уже не выдерживает трудоголизма и самоистязания этого гения. Он врывается к нему в квартиру с полными пакетами продуктов, практически с боем забираем у него все чертежи, инструменты и расчёты, под протесты усаживая Ваньнина на диван и включая старый американский фильм. — Я изобью так, что ты забудешь этот адрес! — ругается мужчина под эпичный саундтрек в начале включённого боевика. А когда Мо Жань закрывает экран ноутбука с программой, то лицо Чу Ваньнина становится совсем мертвенно-бледным. Усталость и без того придает ему вид призрака, а теперь он кажется вообще самой смертью, источающей ледяную угрозу: — Ты… Я разберу тебя и её на части. — Очень мило. Но, боюсь, нервный срыв тебе не позволит. Ешь пирожные и смотри фильм. Чу Ваньнин недовольным котом долго ворчит, но в конце концов, пока Мо Жань готовит ужин, лишь откидывается головой на спинку мягкого дивана и забирается на него с ногами. Тело укутывается в лёгкий вафельный халат, накинутый поверх домашней одежды. Мужчина, настроение которого часто марионеткой поддаётся влиянию съеденного сладкого, всё же прикрывает веки под звуки готовки и фильма, давая себе возможность сделать перерыв. Это оказывается лучшим белым шумом, не сравнимым с монотонной симфонией дождя или треска дров в камине: просто спокойствие в квартире и присутствие этого юнца на его кухне. Тот ещё и щеголяет по его квартире без верхней одежды, стянув футболку, как у себя дома, потому что, видите ли, ему жарко! Чу Ваньнин просто старается не смотреть и едва сдерживает ругательства. Стоит признать, какая-то его часть разочаруется, если Мо Жань оденется. Весь ужин Мо Жань непривычно неразговорчив, погружён в свои мысли, и Чу Ваньнин просто наслаждается тишиной, лишь уточняя, всё ли в порядке с настроением парня. Тот только тянет уголки губ вверх и кивает, палочками перекладывая в порцию мужчины побольше постного мяса. Ваньнин и не представляет, какой план по его лечению вынашивает в своей голове программист. После инженер собирает пустые тарелки и относит на кухню, где быстро ополаскивает посуду, встречаясь с приятной и лёгкой тишиной в голове. Негодование свирепо накидывается на него, как дворовая псина, стоит вернуться обратно к Мо Жаню в гостиную и обнаружить, что тот достаёт из ещё не открытых коробок почти забытую вещь. — Это что, гуцинь?! Серьёзно, Ваньнин? Достав массивный деревянный инструмент из коробки, Мо Жань удивлённо вскидывает брови и аккуратно рассматривает гуцинь со всех сторон, а затем переводит юношеский, воодушевлённый взгляд на замершего в одной точке Чу Ваньнина. — Кто разрешал тебе копаться в моих вещах? — оживает Ваньнин, на чьём лице тут же неодобрительно проявляются черты. Он подходит ближе, собираясь забрать инструмент. — Наверное, Ю Джи Сон упаковал по ошибке, когда складывал мои вещи в дорогу. — Нижнее бельё тоже он складывал? Мо Жань чуть напрягается в плечах, когда в него прилетает взгляд-клинок, прорезающий туман невежества. Но сам играет бровью, дразня. Чу Ваньнин минует расстояние между ними несколькими шагами, практически вырывая из рук свою вещь и бурча: — Это не игрушки. И вообще, не очень прилично ходить с оголённым торсом! Это ещё к чему? Ему становится внезапно тяжело сохранять привычный строгий образ из-за полураздетого вида молодого человека. Как можно полноценно отчитывать человека, если один взгляд в его сторону вызывает смущение до онемения затылка? — Я не могу открыть окно, А-Нин, ты и так только-только пошёл на поправку. — Ты обвиняешь меня в том, что тебе жарко? — возмущённо задирает нос мужчина, вцепившись в гуцинь, точно им придётся отбиваться. — Что? Нет! Хотя… — Мо Жань вдруг тянет лукавую улыбку, вытягиваясь на диване, расставляя в стороны ноги, спрятанные в домашние штаны. Он чуть склоняет голову: — Рядом с тобой у меня всегда поднимается температура. «И не только», — остаётся недосказанным на ухмыляющихся губах. Что ему с собой делать? Мо Жань не ощущал разрядки от близости с кем-то уже очень давно, более того, можно сказать — с момента их знакомства с Чу Ваньнином он находится на пределе и не может себе ничего позволить! У него ни разу с момента полового созревания так долго не было секса. И пускай к Чу Ваньнину хочется относиться почтительно и чувственно, порой приходится чуть ли не сбегать из его общества, лишь бы не натворить того, о чём оба пожалеют. — Ваньнин! — подскакивает парень, когда мужчина игнорирует его выпад, лишь бы не вводить себя в более неловкое состояние. Чу Ваньнин собирается убрать инструмент на место. — Не убирай! Ты и правда божество. Как можно было родиться с такими одарёнными руками? — вздыхает и театрально опускает ладони на свои щёки Мо Жань, вынуждая инженера закатить глаза, а затем, опускаясь на пол коленями на ковёр, вдруг просит: — Сыграй мне. Пожалуйста, Ваньнин. — Нет. Тремор сейчас особенно сильный, это просто будет позор до конца жизни! О каких одарённых руках идёт речь? Чу Ваньнин — ходячее проклятие. Но Мо Жань в ответ корчит свою фирменную щенячью мордочку, начиная чуть ли не умолять, — даже хватается пальцами за его штаны, глупый мерзавец! В конце концов, Чу Ваньнин сдаётся. Он просто не умеет отказывать этим большим тёмным глазам и изломанным в мольбе густым бровям. Чу Ваньнин тоже присаживается на ковёр, двигает между ними кофейный столик и аккуратно опускает на него гуцинь. Он очень давно не играл, но пальцы всё помнят. Остаётся только собраться с мыслями, набрать в лёгкие воздуха и медленно выдохнуть носом. Мужчина скидывает свой халат на пол, оставаясь в белой облегающей майке и собирая рельефными руками волосы в пучок, — в сотый раз напоминая Мо Вэйюйю, почему тот сошёл с ума на дядюшкином банкете и продолжает столько времени внутренне скулить едва не до слюнопускания. Тонкая хлопковая ткань отлично подчёркивает упругую грудь и подтянутые мышцы живота, вводя парня в неистовое искушение. До того дня, когда Мо Жань узнал о синдроме Паркинсона, стоит признать, его внутренний зверь выл в несколько раз громче. В каждой мысли о Ваньнине он ловил чёткий подтекст, а когда видел его и, не дай бог, натыкался на излюбленный запах его тела, то крыша уезжала с диким гулом. После… внутренний фокус слегка сменил маршрут — до дрожи в мышцах захотелось помочь и позаботиться, особенно видя, что этот строгий и недоступный мужчина совсем нелеп в самообслуживании. Но животное желание, пускай и стало тише, не исчезло, как бы его ни пытались подавить. Мо Жань с юности был человеком испорченным и помешанным на плотских удовлетворениях, обладая даже для мужчины слишком уж повышенным либидо. С каждым днём желать Чу Ваньнина становится всё более невыносимо, видя его чаще и чаще, а когда тот позволил себя целовать и касаться, то стало ещё нестерпимее. Но разве может он сам переступить этот порог и оказаться изгнанным из жизни инженера Чу? Убрав волосы и открыв прекрасную шею, Чу Ваньнин, наконец, под волнительным взглядом Мо Жаня, начинает перебирать струны. Мелодия из-под подушечек пальцев льётся негромкая, очень спокойная и приятная. Каждая струна дарит мягкий звук, мелодию, оседающую внутри уютным тонким слоем пыли. Мо Жань так внимательно смотрит на чужие тонкие пальцы, зажимающие струны, слушая эту умиротворяющую музыку, что его глаза вскоре начинают болеть. Но ему не хочется пропускать ни секунды, ни одного движения, порой резкого, а порой мягкого, как шёлк. Только смотреть и впитывать. Видеть эту сосредоточенность на чужом лице, чуть прикрытые глаза феникса, видеть, как прямые брови чуть хмурятся, а губы сжимаются, когда из-за тремора не всегда удаётся попасть в ноты. Но Мо Жань не видит и не чувствует ни капли изъяна, ощущает только, насколько глубоко внутрь проникает песня. Она напоминает Мо Жаню запах Чу Ваньнина — груши и яблока, смиренного одиночества и вольности характера. Такая же упрямая, моментами уставшая, но продолжающая идти вперёд и литься потоком со струн. Наверное, всё потому, что играет Чу Ваньнин. Так старается и столько вкладывает, что перехватывает дыхание в грудной клетке. Мо Жань не может перестать смотреть в это белое, красивое лицо, обводить взглядом шею, на которой выступают венки. Если приглядеться, то можно увидеть, как дрожит яремная вена, и ощутить, как колет кончик языка в желании провести по ней, вкусить. У Чу Ваньнина пальцы пианиста, длинные и тонкие, душа скрипача, продавшего душу дьяволу, чувственная и ранимая, и нрав барабанщика — громкий и взрывной. Он сам по себе был самой красивой, тонкой мелодией, самым чистым и правильно сыгранным аккордом. Вскоре мелодия умолкает, а мужчина медленно приоткрывает веки, не решаясь поднять взгляд от инструмента. Он сжимает правую ладонь левой, растирая её, и Мо Жань берет его руки в свои, начиная разминать, слушая чужое дыхание и пропитываясь этой тишиной в квартире. Парень, чьё горло сдавливает ошейник переполняющих его чувств, прощупывает его пальцы, делает круговые движения по ладони и массирует кисть. — Ты невероятен, А-Нин. Твои руки просто бесценны, — тихо и хрипло произносит парень и, подавшись вперед, касается губами тыльной стороны чужой прохладной ладони, опуская веки и оставляя несколько поцелуев. Понятия не имея, что руки не только самое уязвимое и болезненное место Ваньнина, но и сильная эрогенная зона, мужчина поднимает из-под черных ресниц смущенный взгляд и обнаруживает, как выглядит сейчас Мо Вэйюй: потемневший в лице, с влажными от возбуждения и восхищения глазами. Целуя его кисти, Мо Жань опаляет кожу тяжелым дыханием, а его вид, с исключительно мужской, сильнейшей аурой, обжигает внутренности до волдырей. Воздух забивается в горле от свернувшегося узла внизу живота. Юноша с такой нежностью касается его кисти губами и своими шершавыми пальцами, что это не сравнится ни с каким напором и страстью. Выглядит он со своими огромными оголёнными плечами сверхсексуально. Глаза феникса тут же становятся влажными, а в голове снова мелькают картинки ярких, развратных и постыдных снов. Вспоминается та ночь примирения, те торопливые поцелуи и то, как Мо Жань вжимался в него сзади и тёрся. Безмолвие в квартире становится крайне интимным, и Чу Ваньнин, остолбеневший от нахлынувших природных переживаний, слышит свое дыхание и свое сердце, пульсирующее в ушах: шумно, громко, просяще. Ваньнин выдыхает ртом, когда Мо Жань отстраняется, и не знает, не помнит и даже думать не хочет, почему срывается. Опускает сухие ладони на чужие горячие щеки и тянет к себе, впервые целуя самостоятельно. Врезается в его губы своими неумело, но так отчаянно, точно оттолкнут. Сердце пропускает пролёт ребёр и сваливается на этот чуть прохладный пол, когда реакция поступает совсем не гонящая. Мо Жань, пускай и удивлённый, но испытавший в миг взрыв счастья на губах, запускает в его волосы на затылке пальцы. Заставляет опрокинуть голову назад и углубляет поцелуй, проникая в рот языком и обжигая. Вынуждая практически дрожать и вцепиться в голые плечи и широкую шею крепче. Чу Ваньнин обязательно вспомнит, как сам отодвигает столик с инструментом от них, как поддаётся ближе одновременно с Мо Жанем. Как тот с рычанием хватается за его бедра, усаживая на себя и не прекращая целовать. В губы, щеки, линию челюсти и проводя носом по шее, щекоча кожу ресницами. Оставляя на коже чувственные поцелуи и покрывая ими каждый участок. Снова в губы без возможности оторваться и даже сделать вздох. Как будто они годами не виделись. Как будто ждали этого всю свою жизнь, а может, даже и не одну. Ваньнин отрывается от этого разгорячённого тела и ставшего родным запаха лишь на секунду, смотрит возбуждённо в красные глаза напротив и, наконец, позволяет себе. Позволяет выдохнуть в чужой рот, сжать коленями эту талию и схватиться одной рукой за плечо, а другой за массивную шею. Открывает свою, разрешает и жмурится, когда с уст Мо Жаня срывается ругань. Срывается и всё внутри — горячее, жаждущее плоть, звериное. Тогда, когда от эмоций хочется разорвать на части и спрятать, раздавить и поглотить. Мо Жань только выдыхает его имя едва слышно, трётся и ощупывает везде где может, трогает-трогает-трогает. Словно оголодавший, словно зависимый он не пил целую вечность, и ему вручили бутылку дорогого вина. Как тяжело ему было подавлять в себе это желание, и насколько сладостно сейчас получать взаимную реакцию! Это не просто насытиться ужином после продолжительного недоедания, это отведать приготовленное любимым человеком, когда сам отказывался от всего чужого. Они добираются до спальни в тумане в глазах, только громкий хлопок двери немного приводит в чувства, и Ваньнин, наконец, испытывает вернувшееся переживание и страх, но зелёный свет уже дан. Мо Жань так быстро накидывается на него, повалив на мягкий матрац, что пути назад уже будто не существует. Хватает за кисти и прижимает к одеялу, врывается в рот языком и безостановочно вылизывает и посасывает, тихо вздыхая. В постели, а особенно с объектом неистового влечения, Мо Жань, грубый и дикий по своей натуре, не способен до конца контролировать желание не просто брать, а обладать и обгладывать до последней косточки. — Подожди, Жань… Подожди секунду. Чу Ваньнин чуть отползает выше, хватает воздух ртом и цепляется взглядом за потолок, пытаясь дышать. Он точно задыхается: от этого сильного возбуждения, от волнения и от обычного недостатка воздуха из-за поцелуев, из-за того, как сжимается и горит всё внутри. Языки пламени точно ползут по венам, бросают в жар. — Нет, А-Нин, не сейчас. Сейчас я не могу остановиться. Это всё слишком странно. И как бы комфортно ему ни было рядом с Мо Жанем, вся эта ненасытность ощущается чем-то слишком новым. Мо Жань всё же отстраняется немного, но только для того, чтобы рывком стянуть с него майку и оголить верхнюю часть тела. Чтобы увидеть мышцы плеч и груди, упругий живот с чёткими очертаниями. Чтобы припасть губами к ключицам, кусать и целовать, пока Ваньнин по-лебединому вытягивает шею и пытается ухватить воздуха и здравую мысль, но и сам ладонями проходится по горячей, чуть влажной спине, по бокам и пояснице, притягивая к себе ближе. Выгнуться и обнажённой грудью почувствовать другую грудь, такую же тяжело вздымающуюся, дрожащую от тяжелого биения сердца, раскалённую, как нагретый на солнце металл. В какой-то момент Чу Ваньнину кажется, будто всё его, удерживаемое чужой сильнейшей хваткой, тело оказывается покрыто поцелуями. Мо Жань действительно не может остановиться ни на секунду, касаясь губами тонкой кожи везде, где может, избавляет его от домашних штанов. Спускается по животу, покусывая за ребра, от чего мужчина вздрагивает. Мо Вэйюй, как одуревший, целует его бедра, присасывается, оставляя следы и вызывая удовольствие и боль в нежных местах, пока смущённый Ваньнин пытается дышать и хватается дрожащими пальцами за жёсткие короткие волосы. — Черт возьми, ты такой красивый. Мо Вэйюй отстраняется довольно резко, втягивая в себя воздух, садится между его ног, чтобы схватить красивую лодыжку, потянув на себя и коснувшись после ее губами. — Когда ты снял обувь в первую нашу прогулку, я только и думал о том, как хочется тебя трахать. Как хочется вернуться домой, схватить тебя за эти ноги и сжимать, пока ты не начнёшь драться и кричать. Его стопа, длинные, но аккуратные пальцы. Кожа мягкая, словно не знавшая работы весь день на ногах в мастерской. Выпирающие косточки и сухожилия… Он словно высечен из камня несколько веков назад, настоящее изваяние, сделанное искусным мастером. Мо Жань не сдерживается, проводит языком по стопе, заставляя её дёрнуться, подавившись воздухом, застрявшим в горле от чужих слов. Уже тогда?.. Чу Ваньнин тут же поджимает ногу к себе, вырываясь из захвата. — Мо Вэйюй! Это просто какое-то безумие, вседозволенность, окунающая в стыд. У Чу Ваньнина растекаются багровые пятна даже на шее и по грудной клетке, он отворачивает голову, лишь бы скрыть схватившее за солнечное сплетение смущение. Молодой человек снова наклоняется, возвращаясь к лицу, целуя в горящие щеки и хватая пальцами за челюсть, чтобы повернуть к себе, поцеловать — влажно и глубоко, не успевая сглотнуть слюну. Он трётся о мужчину крепким возбуждением, сходя с ума от мрака в голове, от запаха тела и от желания просто уже наконец войти, почувствовать, как горячо и тесно внутри этого небожителя. Хочется запачкать, очернить и опошлить, чтобы навсегда остался след. Но также хочется спрятать, защитить, накрыть собой и не позволять даже себе коснуться этой скромности и чистоты. Чу Ваньнин мечется под ним, старается сам поцеловать — в губы, в шею, куда-нибудь, лишь бы тоже коснуться, дотронуться подушечками пальцев до лица, что сложно полноценно разглядеть в полумраке — освещение только естественное, от окна, где уже почти село солнце. Мо Вэйюй вскоре пропадает, и Ваньнин тянется руками, теряя тепло, оставаясь уже полностью обнаженным в постели, одиноким и не способным соображать. Парень исчезает всего на несколько секунд, а мужчине уже не по себе. Мо Жань возвращается со своим рюкзаком, кидает его рядом с постелью, заранее достав из него лубрикант и презервативы. Чу Ваньнин не смотрит — не может, ему стыдно, особенно от факта, что он в свои годы подобного стыдится. Он не задаёт вопросов и ничего не говорит, кусая покрасневшие губы и просто стараясь ровно дышать. Прикосновение пальцами ко входу бьёт током и заставляет дернуться. Ваньнин тут же упирается ладонями в чужую грудь, но оказывается не способен ни на сантиметр отстранить от себя разгоряченное тело. Мо Жань на это только подавляет смешок, лишь бы не разозлить, а затем припадает губами к чужому уху. Руки у Ваньнина сильные, он сам по себе крепкий, но Мо Жань преобладает физически, особенно в таком состоянии, особенно после стольких недель ожидания. Он вылизывает, целует красивую родинку за ухом и только шепчет успокаивающие слова и комплименты. О том, какой Ваньнин красивый и желанный, насколько сильно хочется его. Пока он с трудом верит в подобное и переживает. Первый палец входит очень туго — до боли и жжения — Мо Вэйюй чувствует, как тонкие пальцы сжимают с силой, грозясь оставить синяки на смуглой коже. Слышит, как выдыхает через зубы Чу Ваньнин, и пытается отвлечь ласковыми словами и поцелуями. Это всего один палец, Мо Жаню в момент приходит забавная мысль, что если Ваньнин сейчас увидит его член, наполненный кровью и пульсирующий уже невмоготу, то, скорее всего, просто ударит его чем-то тяжёлым и сбежит. — Расслабься, золотце, ну же, — горячо в кожу шепчет Мо Жань, касаясь языком самых чувствительных мест. Но Чу Ваньнин на это злится — сам кусается в поцелуях, пытаясь отстраниться, и, в конце концов, просто закрывает глаза, откидываясь на подушку. Действительно старается расслабиться, ведь, когда добавляется второй палец, жжет уже до влаги в уголках глаз. Мо Жань не торопит — растягивает медленно и аккуратно, борясь с желанием высунуть пальцы и войти как есть — по-животному дико и неправильно, до травм и крови. Но он просто не может позволить себе подобное, просто не простит себя. Он касается губами чужих век и дрожащих длинных ресниц, постепенно чувствуя, как пальцы входят всё легче и легче, ища определенную точку и нажимая, вынуждая выгибаться в спине. — Как хочется войти в тебя, блядь… Такой горячий. — З-замолчи! И, наконец, Мо Жань застывает, слыша первый стон, в котором так нуждался. Не шипение и вздохи, а именно сорвавшийся с губ стон наслаждения. Парень опускает голову, кладя лоб в испаринах на ключицы мужчины, и смотрит: видит свою руку между чужих ног, двигающуюся уже быстрее и напористее, видит чужое возбуждение — сильное и до дурноты сексуальное. Чу Ваньнин сам чувствует, как уже не в силах это терпеть, но ждёт того момента, пока боль проходит. — Хватит, А-Жань… Просто войди, хватит… — уже почти молит, касаясь носом чужих волос, и Мо Жань поднимает голову, смотрит снова своим глубоким, темным взглядом, чуть изламывая брови. Лицо Ваньнина красное, лоб слегка мокрый от пота, с прилипшими к нему волосами. Губы опухшие от поцелуем, влажные, и глаза настолько затуманенные в вожделении, красивые, что от одного их вида хочется кончить. Мужчина молча и едва заметно кивает. Долго уговаривать не нужно — парень вытаскивает пальцы, оставляя за собой чувство пустоты, льет больше смазки, лишь бы уберечь от боли, и касается своего члена, двигая кулаком туда-сюда, сжимая челюсть и пытаясь сохранять самообладание. Мо Жань, опираясь теперь одной рукой на матрац в пяти сантиметрах от головы мужчины, откидывает мысли о контрацепции и входит медленно — всё равно оказывается очень туго. Больно. Чу Ваньнин не ожидает этого, но это — совсем не пальцы. Намного толще, намного крупнее. Он пытается отползти, но Мо Жань хватает его свободной рукой за талию, удерживая на месте. — Тише, — голос Мо Жаня вдруг не узнать, становится настолько чужим и низким, что пугает. Слово звучит настолько требовательно, что он и вправду замирает на месте, но следующая фраза снова напитана мягкостью: — Потерпи, золотце, потерпи немного. Блять, какой же ты тугой, — Чу Ваньнин замечает, как трясутся губы в лице напротив, совсем близко, как закрываются фиолетовые глаза и сводятся густые брови. Мелькает мысль, что из-за туготы Мо Жаню тоже больно, но она быстро умолкает — слишком жжёт внизу. Чу Ваньнин сжимает губы так крепко, что те белеют, лишь бы не начать умолять остановиться, он понимает — нужно перетерпеть, Мо Вэйюй итак действует очень нежно и терпеливо, останавливаясь и давая привыкнуть к ощущениям, а затем двигаясь медленно, едва ощутимо. Юноша шепчет ему в шею такие непотребства, что в другой ситуации Чу Ваньнин бы уже умер со стыда, но сейчас в голове всё мешается в густую кашу и соображать не получается. Член внутри него ощущается чересчур инородно. Только когда входить становится легче, а жжение постепенно сменяется горячей патокой удовольствия, Чу Ваньнин позволяет себе томно выдохнуть, но с губ непроизвольно срывается стон, от которого у Мо Жаня совсем ведёт голову. Он вдруг шепчет тихое «блять» и «прости», заставляя напрячься, а затем приподнимается, усаживаясь, и внезапно хватает мужчину за тазовые косточки, толкается сильнее, наконец, наращивает темп. В этот момент Чу Ваньнин и сам теряет голову, когда весь позвоночник прошибает током от того, как это оказывается приятно. Как упирается в его стенки член внутри, как наливается собственный орган кровью, и уже не терпится прикоснуться к себе, но он скорее умрет, чем это сделает на глазах у Мо Жаня. Его руки раскидываются беспорядочно на кровати или цепляются за кисти Мо Жаня, что снова меняет позу, стараясь войти глубже: наклоняется вперёд, закидывая длинные ноги Ваньнина себе на руки и проникая, наконец, во всю длину, наполняя комнату шлепающими звуками от соприкосновения двух влажных тел. От этих шлепков Ваньнину хочется закрыть уши ладонями, но из собственного рта вырываются только стоны. Проникновение оказывается настолько глубоким, что, как бы приятно ни было, Ваньнин то и дело пытается почти неосознанно отползти выше, но тело сверху прибивает его к кровати. Мо Жаню же, тоже несдержанном во вздохах, хочется только умереть в эту минуту, в это мгновение — от того, как горячо, как стенки Ваньнина сжимают его член, как туго и приятно, освобождая любые мысли в голове. Насколько он был красивым под ним — раскрасневшимся, прячущим в изгибе локтя лицо и закусывающим ребро своей ладони, лишь бы не быть громким. Мо Жань перехватывает его руки, сжимая по обе стороны от подушки. — Стони громче, Ваньнин! Не надо сдерживаться — кричи, — снова приказывает, рычит в губы, ускоряя темп, получая в ответ подчинение, стоны. Ваньнин же ощущает в мгновение неконтролируемую дрожь во всем теле, обнимает Мо Жаня руками и ногами, вжимаясь так тесно, что между ними не остаётся и сантиметра свободного. И Мо Вэйюй чувствует этот сильнейший тремор, руки, ноги, голова, туловище — абсолютно всё. В голове всплывает понимание, что это от перенапряжения, от стресса, вероятно, от близости. И это и пугает и возбуждает ещё сильнее одновременно. Молодой человек не останавливается, но замедляется, склоняясь к щеке Ваньнина и целуя, вдруг ощущая солёную влагу. — Тебе больно? В ответ только мотают головой, прячась у него в изгибе шеи. — Мне остановиться? — Нет. Нет, пожалуйста, продолжай. — Всё в порядке, Ваньнин. — Знаю. Мо Жань, быстрее. Быстрее, — Ваньнин сжимает его внутри сильнее, точно Мо Вэйюй сейчас исчезнет, но его не нужно просить ещё раз — парень на пределе. От того начинает практически вколачиваться в дрожащее тело. Это не слезы боли или разочарования, Мо Жань на мгновение точно становится Ваньнином, понимая каждую его эмоцию, только лишь на секунду. Это от стыда за свое тело, от удовольствия, от любви, от открытости, но не от боли. Мо Жань кончает в Ваньнина, не вынимая, наполняет собой, и это ему кажется подарком на всех праздники за его двадцать четыре года, его наградой за всё, что было, за терпение и ожидание. Он заканчивает быстрее Чу Ваньнина, которого после доводит до разрядки широкой ладонью снова и снова. Собственный член не падает — Мо Жаню приходится испытывать инженера на прочность ещё несколько раз за этот вечер, переворачивая то на бок, то вынуждая встать в коленно-локтевую. Ведь хочется его со всех сторон каждую минуту. И лишь когда мужчина уже падает без сил на свою постель животом, не в состоянии даже держать глаза открытыми, Мо Жань опускается рядом, осыпая открывшуюся ему спину лёгкими поцелуями. ____ Мо Жань расплывается в нежной улыбке, глядя на то, как Чу Ваньнин запахивает свой мягкий халат и шлёпает босыми мокрыми ногами по полу, направляясь к холодильнику в поисках оставшихся с обеда пирожных. Он поднимается с дивана, кидая на него телефон, в котором решал срочные вопросы по уже отданному проекту, но что может быть сейчас важнее, чем подойти и обнять со спины? Зарыться носом во влажные после душа волосы и втянуть в себя запах яблок и свежести. Ваньнин издает едва слышный смешок, не прогоняя, принимая тёплые руки, обвивающие тонкую талию. Он борется с маленьким полиэтиленовым пакетом, стараясь развязать узел и добраться до сладости, но даже без тремора это порой сложно, а после сегодняшней нагрузки руки и вовсе ходят ходуном. И Мо Вэйюй молча накрывает его пальцы своими широкими ладонями, мягко забирая пакет и, опустив подбородок на острое плечо, помогает. Этот мужчина тоже не сопротивляется, убирая руки и вздыхая. Всё в порядке. Он знает. — Ваньнин, — тихо начинает Мо Жань, не нарушая ни полумрак квартиры, ни интимную совместную тишину, — я хотел с тобой поделиться… — Чем? — только уточняет мужчина, ощущая спиной массивную грудь, и от этого — спокойствие. Он принимает открытый пакетик, доставая пирожное и поворачиваясь к молодому человеку лицом. Надкусывает кусок и смотрит почти непринуждённо. Мо Жань вдруг тушуется, облизывая губы, делает едва заметный шаг назад, заглядывая в кофейные глаза и отвлекаясь после на блестящие от масляного пирожного губы. — Я тут говорил со знакомым дяди… — Мо Жаню как будто тяжело даются слова, что вдруг начинает напрягать инженера в чуть сведенных прямых бровях, — он паркинсонолог. — Нет, — Чу Ваньнин тут же мотает головой, отходит и доедает маленькое пирожное, завязывая пакет обратно и больше не глядя в лицо. — Послушай, пожалуйста, ладно? Просто послушай. Он очень опытный и давно практикует препараты и… операции. Нам просто нужно съездить в его клинику, она тут, в Пекине, и проконсультироваться, — его слова звучат мягко. Мягко. А ощущаются как десяток лезвий по животу, по кишкам. Чу Ваньнин тут же опускает голову, закрывая глаза, просто не веря, что это всё происходит снова. Просто надеясь что это — слуховые галлюцинации. Он убирает пакет в холодильник, хлопая затем дверцей. — Я понимаю… Я не медик и всё такое, но я общался с многими людьми и то, что нашёл… Это, правда может помочь. — Помочь? Ваньнин медленно оборачивается, не замечая, что почти не дышит уже с минуту. Он не может вздохнуть — дыхательные пути словно парализовало. Мо Жань натыкается на самый холодный взгляд глаз феникса, который он вообще видел за эти месяцы. И всего на секунду ему кажется, будто он совершает ошибку. — Глубокая стимуляция мозга операционным путём, а также комбинации препаратов из групп, например, леводопы и агонистов дофамина… — Помочь мне вылечиться? — перебивает его Чу Ваньнин, у которого руки леденеют от перечислений известных ему процедур. А Мо Жань неплохо подготовился за его спиной. — Или лишь помочь мне не стать овощем через пару лет? Это тебя смущает? — спрашивает Чу Ваньнин, не двигаясь и не отрывая взгляда, замечая поджатые в осторожности пухлые губы и этот блеск, полный отчаянной надежды. Голос его спокоен, почти холоднокровен. — Что? Нет, конечно! Ваньнин, лечение, а потом операция смогут замедлить болезнь до такой степени, что она почти не будет ощущаться! — Мо Жань делает шаг вперёд, шлёпает по полу босыми ногами, но когда видит, как слегка отходит Чу Ваньнин, упираясь теперь бедрами в столешницу, то замирает. Он чуть округляет глаза, поднимая руки, но не решаясь коснуться. Потому что на чужом лице не дёргается ни одна мышца. — Я разговаривал с пятью врачами, они все подтверждают, что на второй стадии это особо эффективно. Всё было именно в этом. В том, что Чу Ваньнину лишь показалось… Мо Жань действительно заинтересован в нём и готов принять то, что есть? Это не жалость и не сочувствие? Показалось. — Кто дал тебе право лезть в это? Я однажды уже проходил подобное лечение, и ты уведомлен, чем это кончилось! — В этот раз всё иначе, Ваньнин. Я понимаю, эти методы тоже новые, но попробовать стоит. Перед глазами Чу Ваньнина темнеет и вдруг начинают мелькать яркие картинки: его дед, приехавший за ним в Корею, множество врачей, новые лекарства, настояния близкого человека. А затем резкое ухудшение симптомов, бессонные ночи и скованность мышц до такой степени, что нельзя было поднять руки неделю и держать столовые приборы. Вторая стадия, настигнувшая его внезапной родственницей почти на десяток лет раньше положенного. Мо Жань же до собственной трясучки рук чувствует, как падает сердце в пятки, когда мужчина, всё ещё не сумевший вздохнуть полной грудью, опускает голову и начинает смеяться. Хрипло и очень горько. — Просто попробовать? Как же всё просто, оказывается. Ваньнин сглатывает подступившую к горлу тошноту, и в этот момент паника опускает свои тяжёлые руки на его плечи. Его сейчас вырвет. То, что случилось между ними этим вечером, оказывается шагом в пропасть, оплошностью. Потому что Мо Жань всё знает, потому что Мо Жань всё-таки не справляется со своей жалостью к нему, больному и немощному. Потому что влез во всё это, прекрасно всё понимая. И это оказывается так больно, что горло сжимает острый спазм, что руки некуда деть, остаётся только цепляться пальцами за край халата, стараясь ухватиться за что-то реальное. — Уходи отсюда, — тихо шипит Чу Ваньнин, чуть отворачиваясь. — Последнее, что мне нужно, это жалость и попытки меня починить! Потому что, когда он не сможет ходить, Мо Жань будет смотреть на него тем самым взглядом. Будет думать и пытаться исправить, а когда ничего не получится, возненавидит и его, и себя. Потому что это будет тяжело, ужасно тяжело быть рядом с ним. Или, в конце концов, однажды Мо Жаню просто наскучит. Он молод и полон сил, зачем ему вливать их в отношения с человеком-инвалидом? — Это не жалость! Я просто хочу помочь, А-Нин, я всё перепроверил десяток раз. Прекратим, если не будет результатов, — Мо Жань тараторит и шумно вздыхает, делая ещё один шаг к мужчине, видит, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в халат. Он хочет дотронуться рукой до его кисти, обнять, но попытку тут же пресекают. — Не прогоняй меня. — Что за долбаный синдром спасателя?! — вдруг повышает голос Ваньнин, поднимая голову. Юноша сжимает ладони в кулаки, видя, как дрожат чужие тёмные ресницы. — Разве я просил тебя? Разве нельзя было просто закрыть глаза на всё это? Нет, тебе нужно доказать, что ты полезен, тебе нужно сделать из себя героя, спавшего больного человека. Я и изначально думал, что это просто самоутверждение, доказывать мне это было необязательно! Все твои знаки внимания, помощь с проектом, то, как ты в драки ввязываешься, детей спасаешь — хочется быть хорошим? На фоне больного человека с отвратительным характером?! — Что ты такое несёшь? — Мо Жань отшатывается, как от удара, поднимая брови без способности воспринять услышанное. Каждое слово оказывается маленьким ножом, залетевшим под ребра. Ведь… он никогда не думал, что его забота могут быть воспринята как нечто низменное, как попытка возвыситься за чужой счёт. Теперь каждое его действие кажется глупым и наивным. — Проваливай отсюда. И не надо больше приходить в мастерскую. Уходи! Я ошибся в тебе, — рычание прилетает в грудь вместе с холодной ладонью. Чу Ваньнин складывает руки на груди и обходит его, задевая плечом, ощущая себя последним ничтожеством, самым маленьким и уязвимым существом на плане, которого затоптали толпой и кинули в дальний угол, но оно всё равно не покажет слабости и поднимет голову. Он чувствует, как задыхается, как сильно бьётся в груди сердце и потеют ладони. Он снова ощущает себя в той белой палате, с кучей экспериментальных лекарств, лишающих его будущего. Мужчина только-только смирился, позволил, допустил… Прекратил думать о том, что будет, когда всё станет хуже, о том, как уйдет Мо Жань и оставит его одного. Просто разрешил себе, а теперь всё повторяется, снова и снова. Мо Жань моргает несколько раз, дёргает челюстью, пережёвывая только что услышанное, ощущая, как закипает в сердце гнев. Он ведь так старался найти врачей, всё узнать, так хотел помочь. Все его внутренности пылали от желания облегчить, позаботиться, а теперь оказывается, он просто пользуется больным человеком? По сознанию Чу Ваньнина бьёт собственное обещание себе же — быть нежнее, ласковее. Но паника от представления, как будет мотаться Жань по больницам, как он переживет очередной курс лечения, а по итогу это не принесет никаких результатов, или того хуже, приведет к регрессу, оказывается сильнее здравого смысла. Вся надежда Мо Жаня окажется пеплом, который мужчина стряхнёт с сигареты. Это не нужно было даже начинать. Это всё подтвердилось разочаровывающей ошибкой. Внезапно злость сменяется бессилием. Он не знает, что делать дальше. Мо Жань пролетает мимо, уходя в комнату, а Чу Ваньнин, гордо вскинув подбородок, чувствует, как немеет правая сторона лица, и не может разжать пальцы, впившиеся в собственные руки. Уже одетый, парень вылетает из спальни за секунду, на ходу натягивая куртку, и входная дверь с грохотом захлопывается. Когда подбородок начинает заходиться в треморе, а тело кидает в пот, мужчина разворачивается и быстро идёт к шкафу с лекарствами. Открыв дверцу, он вываливает всё содержимое на пол, разбивая несколько баночек. Переполненный горечью и яростью, он бьёт кулаком по столешнице и вскоре, ощущая потерю координации и равновесия*, опускается на пол, судорожно пытаясь дышать. Он пытается убедить себя, что нехватка воздуха и частый пульс — это не предвестники смерти, что конечности сейчас не откажут, и он не умрет в этой чертовой квартире. Десяток минут назад он был так безумно счастлив, впервые позволяя и открываясь. Ему так хотелось смеяться и утопать в этой нежности, а сейчас только остаётся опустить голые зацелованные стопы на осколки разбившегося лекарства. Это лишь кошмар. Лишь очередной глубокий сон. Он жил всю свою жизнь со своим гадким характером, в своем небольшом мире и никогда не был готов к такой реальности, когда больно не от пореза или плохой новости. Когда хочется разрешить себе плакать не от обиды или усталости. Когда сердце разрывается от того, что прогнал, снова, от того, что болезнь — это одинокая война, в которой нет места собственной слабости и другим людям. Он просто не может себе позволить этой чужой жалости и сочувствия, даже если один уже задыхаешься и на подкорке сознания мечтаешь ухватиться за чужую крепкую руку, что поведёт. Чу Ваньнин судорожно вздыхает, хватаясь за свои колени и поджимая их к груди, обнимая себя. Это ведь помогло при прошлой панической атаке, когда так делал Мо Жань. Должно ведь помочь. Ненависть к себе заставляет впиться ногтями в кожу и зажмуриться до белых точек перед глазами. Он не заслуживает ни тех знаков внимания, ни совместных обедов, ни прогулок, ни той заботы, когда завязывают шнурки, придерживают, спускаясь по лестнице, посвящают каждую свободную секунду. Не заслуживает этих ямочеки на щеках и вовлечённыйого взгляда. Не может себе позволить состариться вместе, показать, каким он станет через пять-десять лет. Его глаза остаются суше пустыни, но клыки прокусывают щеку изнутри. Эти две минуты в темноте, под закрытыми веками, оглушённые собственным голосом в голове и сердцебиением в ушах, тянутся неделями, пока Ваньнин не ощущает что-то тяжёлое и крепкое на своей широкой, сгорбленной спине — тёплое и знакомое. Зажмуренные от бессилия глаза феникса распахиваются, словно от страха, словно его коснулось что-то призрачное, не из этого мира, но стоило поднять взгляд и наткнуться на другой, полный сожаления и сочувствия, как этот громкий и требовательный голос вмиг затихает. Всё затихает. Никто из них не оказывается первым: ни вернувшийся Мо Жань, неспособный покинуть и оставить всё как есть, ни доведённый до трясучки и замерший на полу Ваньнин. Они почти синхронно врезаются друг в друга в объятиях. Чу Ваньнин, раздробленный на мелкие кусочки, хватается за эти плечи так, будто они уже давно исчезли, а Мо Жань знакомо проводит ладонями по спине и замёрзшим рукам, утыкаясь носом в тонкую шею. Люди, не испытавшие за жизнь достаточно любви, обречены на тревожные предположения: внимание в их сторону желает их ранить и задеть. Подобно затравленным собакам, испытавшим только опыт унижения и равнодушия, они бросаются в ответ на малейший признак опасности. Или впадают в бегство. Человек устроен так, что только забота и искренность могут стать лекарством от такой защитной реакции, — накопительным, но эффективным лечением от кровоточащих сердечных ран. Чу Ваньнин был из тех, кто за таким лекарством в своей жизни просто не успел. Оказавшись недолюбленным и осторожным, он рано научился полагаться только на себя и выстроил стены независимости. Как любое раненное животное, Чу Ваньнин готов защищать себя до последнего, не предполагая, что сейчас его ранить не хотят, а протянутая рука не ударит. — А-Жань, — хрипит он, поддаваясь ещё ближе, — я не должен был всё это говорить… Я так не считаю. И Мо Жань впервые ничего не отвечает, только прижимает к себе крепче, падая рядом на пол. Он лишь прикрывает глаза, не удерживая в памяти услышанное, полоснувшее кинжалом брюшную полость. Он забудет. Забудет ещё не раз, если так будет нужно, и сейчас только обцеловывает ставшее родным, невероятно красивое лицо, впитывая в себя остатки бессилия и страха этого сложного человека. Неважно, до одури неважно, становится ли его непоколебимость в сторону Ваньнина одержимостью — для него всё правильно, пока есть возможность касаться.