Я ел тебя глазами и поперхнулся слюной.

Бывают моменты, когда сознание застывает воском, находясь в новой для себя атмосфере, и глазами наблюдаешь за происходящим вокруг словно с высоты нескольких метров, от третьего лица. Мо Жань не очень хорошо разбирается в определениях, но слышал что-то про «дереализацию» — состояние, при котором окружающий мир ощущается неестественно и нереально. Словно что-то пошло не так, находится не на своём месте и выглядит неправильно. Словно в очередном написанном им программном коде есть незаметная ошибка — всё как обычно, но что-то явно не так. Вот сейчас парень сидит в уже родной, как сам считает, квартире, в привычной обстановке: выключи свет — Мо Жань пройдёт от одной точки к другой без лишнего столкновения с предметами, а кажется ему, что он в другой реальности. Потому что в его квартире, за его столом, на стуле напротив сидит человек, никак не вписывающийся в реалии его укромного жилища. Вроде знакомый уже много лет, вроде даже родственник, а настолько от него отдалённый, совсем посторонний. На столе стоит менажница с орехами, сушёными фруктами и сыром, а также чёрная бутылка с белой этикеткой, на которой вырисованы поля винограда. Два бокала. Откровенно и совершенно честно, Мо Жань по-простому хотел несколько бутылок пива, но, задрав острый нос, его сегодняшний гость настоял на вяжущем, сладком напитке. Более элегантном, чем отвратительное пойло в зелёной бутылке, вызывающее ассоциацию с бедностью и глупыми диалогами. Теперь же этот гость вызывает ещё бóльшую ассоциацию с петушиными представителями природного мира. Наконец, тоже ощущая себя неловко в квартире старшего брата, Сюэ Мэн, до этого с лёгкой брезгливостью рассматривающий предметы интерьера, нарушает молчание: — С какого перепуга ты позвал меня выпить? — поднимает тонкую бровь парень, не разжимая сложенных на груди рук. Высокие стулья Мо Жаня имеют поворотный механизм, дающий возможность вращаться, поэтому Сюэ Мэн, только присев, всё ещё слегка качается на нём. — Увидел у тебя в Weibo статус «Всё задолбало» и решил, что ты на гране суицида, — отвечает Мо Жань, беря в руки бутылку и штопор. Ему в щёку тут же прилетает кешью, вызывая хриплый смех. Нет, правда, его младший братик такой драматичный и всё ещё не переживший подростковый возраст! — Ты решил позвать меня, чтобы нашутиться вдоволь?! — Нет! Я позвал своего братца выпить и поговорить по душам, я же обещал тебе, помнишь? — улыбается Мо Вэйюй, наливая виноградное вино в бокалы. — Правда, я думал, мы по-мужски попьем пиво… — растягивает, закатывая глаза, — а не вино, как на свидании. — Ты всегда был быдлом. Сюэ Мэн, в конце концов, выдыхает, расслабляясь в плечах. Их встреча с первых минут ощущается как неловкое и странное событие, но потихоньку напряжение начинает слезать со спины, опуская на пол мелкие ножки, но ещё не убегая. — А ты всегда был павлином! — с обвинительными нотами восклицает Мо Жань. — Надо иметь много наглости и самолюбия, чтобы в детстве в школе называть меня арендованным братом! Теперь ещё и быдлом, — вспоминает с блеском в глазах, делая первый глоток напитка с кислым привкусом, пока его брат закатывает глаза. — По крайней мере, я не пускал про тебя гадкие слухи. — Какие ещё слухи? — «Сюэ Мэн в четырнадцать лет спит рядом с мамой и плачет у зеркала из-за подростковых прыщей!» — Но ты правда тогда заплакал! Мо Жань начинает хохотать, видя, как заливается краской красивое лицо, готовое похвастаться на сегодняшний день здоровой, сияющей кожей. Да, МэнМэн никогда не был обделен привлекательностью, но его непомерное самолюбие и болезненное внимание к внешности порой все портят, вызывая у более простого Мо Вэйюйя приступы безудержного смеха и неудержимое желание подразнить его. — Это не было поводом рассказывать об этом всем, — бормочет себе под нос Сюэ Мэн, делая несколько глотков вина и надуваясь, как рыба фугу. — Я тогда возненавидел тебя! — Брось. Это было в тот период, когда задиры из школы решили подшутить надо мной, что приёмный сын твоего отца, а ты сломал одному из них нос. Мой младший брат-защитник! — с солнечными морщинками под глазами вспоминает Мо Жань, тепло растягивая уголки губ и вырисовывая в голове ту сцену. — Какой бы псиной ты ни был, я защищал свою семью. Внезапное и тихое признание Сюэ Мэна, слетевшее с губ, но спрятанное в опущенном в бокал вина взгляде, вдруг проходится толчком в грудине Мо Жаня. Он тут же теряет след улыбки на смуглом лице, глядя на человека напротив и пытаясь понять смысл прозвучавших слов. Никогда ранее Сюэ Мэн не говорил и близко похожего в его сторону: их общение всегда сводится или к игнорированию друг друга, или к колким издёвкам. Мо Вэйюй смутно помнит моменты, когда оба в детстве всё равно старались прикрыть друг друга, если случались передряги в школе или инциденты дома, но никогда не придавал этому особого значения. Это остаётся за прохладным стеклом, забытым сервизом на полке. Парень хранит в архиве души только одно ясное воспоминание — первое утро после поселения в доме Сюэ, когда он вышел из своей комнаты, — своей! , — и робко спустился на первый этаж, где его уже все ждали к завтраку. Сюэ Чжэнъюн осторожно спрашивал его о самочувствии, украдкой то и дело поглядывая, но не давя, точно стараясь не спугнуть крохотного зверька, засевшего в углу комнаты. Ван Чуцин, женщина с необъятным сердцем и тёплыми руками, тогда поставила перед ним тарелку с дымящимся завтраком и стакан сока. Она тогда провела ладонью по плечу так мягко, точно ласковое касание фланели к коже, улыбаясь и желая приятного аппетита. Мо Жань никогда не забудет, как оголодало тогда накинулся на ту самую вкусную кашу в его жизни, впился в самую свежую рисовую лепёшку зубами и осушил стакан самого насыщенного сока в одну минуту. Пускай и плотно ужинал накануне вечером. В то утро он подхватил удивлённый взгляд сидящего рядом Сюэ Мэна, а затем услышал: «— Ешь спокойно, никто не отбирает». Это не было сказано с издёвкой или с насмешкой в детском, чистом лице. Мо Жань тогда ощутил волну жара по спине, упавшее на голову заземление. Для него эти слова стали охлаждающим в жаркий день дождиком, проявлением заботы и напоминанием: голод в прошлом. — Ты чего? — спрашивает поднявший глаза брат, заметив, как померкла вся весёлость Мо Жаня, но в ответ получает только привычную, не имеющую никакого значения улыбку. — Ничего. Вспомнил, как ты выпрашивал плакат Чу Ваньнина у дяди, — переводит в шутку парень, допивая вино одним глотком и снова разливая. — Не смей! Даже не смей! — вскрикивает Сюэ Мэн, заливаясь краской. Он выставляет вперёд указательный палец, мотая головой. — Да-да, неужели тебе всё ещё снятся сны с ним в образе супергероя? — Боже, — братец падает лицом в ладони, опуская локти на стол. — Ненавижу тебя. Ты ведь работаешь с ним над проектом, надеюсь, у тебя хватило совести не рассказывать всё это! — Поверь, у нас есть дела и поважнее обсуждения твоих бурных фантазий. Какие именно дела — Мо Жань не уточняет. Он говорит вовсе не о проекте и не о своей программе, ощущая, как разливается по внутренностям горячая патока от воспоминаний случившегося накануне. Речь не про взрыв Чу Ваньнина из-за предложения о лечении, а про выгравированные картины в голове: про поверженного в коленно-локтевой позе Небожителя в самом откровенном своем виде, про мужчину, обессиленном до влажных глаз и стекающей по губе нити слюны, о вырывающихся из горла хриплых стонах. Ох, знал бы его младший братик, что Мо Жань сделал с его идолом! Не будь Мо Жань самым преданным до самозабвения своему предмету восхищения, не питай он то уважение к исступленной страсти в глазах феникса, было бы это той циничной шуткой и спором о совращении кумира Сюэ Мэна… он бы чувствовал себя и триумфатором над этим божеством под собой, победителем над сидящем в его квартире братом. Они ещё немного говорят о роботе, что создаёт Чу Ваньнин, мельком о его самочувствии, а после ещё долго предаются воспоминаниям из детства. Так и проходит первая половина вечера и постепенно уходит бутыль вина. — У тебя тут… та ещё барахолка, — говорит Сюэ Мэн, обводя взглядом пёструю студию, в которой находится впервые. Осматривает акцентную темно-синюю стену с непонятными белыми и золотыми рисунками-узорами, а также расписные вазы, приютившиеся в углу. Во внимание бросается книжный шкаф со всякими языческими и киношными статуэтками, не сочетающимися в соседстве друг с другом. Количество книг на полках поражает, но Сюэ Мэн подозревает, что старший брат ни разу к ним не прикасался с чистыми мотивами. — У тебя травма какая, раз тянешь домой всякий хлам? — Ага, — ухмыляется Мо Жань, закидывая в рот горсть сушеных фруктов и начиная жевать: — детство с тобой — моя самая глубокая травма. — Я серьёзно, — Сюэ Мэн разворачивается на стуле, дотягивается до его столешницы и открывает кухонный шкафчик, разумеется, натыкаясь там на такое количество посуды, какое его мать за всю жизнь не видела. — М-да, — «констатирует» Сюэ, слегка сжав губы, как будто не зная, что и добавить. Брат возвращается в прежнее положение, отпивая вино. — Не знаю, сочувствовать твоей спутнице жизни или радоваться за неё. Или за него. Кстати, ты ни разу про это не говорил. Раньше, конечно, ты был тем ещё кобелём, но, судя по всему, живёшь один. Да? — Вино делает людей любопытнее. — Я просто пытаюсь узнать о своём похотливом братце больше. А Мо Жань просто трахает друга их семьи. На десяток лет его старше. О таком бывает порой сложно поделиться с близкими. — Я смирился с тем, что ты на два фронта, так что можешь излить мне душу, — воодушевлённо и гордо поднимает голову Сюэ Мэн, вскидывая руки как для объятий. — Я?! Не ты ли недавно просил у своего «похотливого брата» совет, как отшить мужчину? — припоминает Мо Жань, складывая пальцы в замок и опуская его на живот. — Отшил? Сюэ Мэн тут же чуть бледнеет, уже не выглядя так раскрепощенно и радостно. Он снова опускается туловищем и руками на стол, проводя ладонью по волосам и вздыхая. По зардевшим щекам и туманности в глазах сразу видно — пить МэнМэн не умеет. Уже готовенький и пустивший мысли на самотёк. — Ты не расскажешь родителям? — вдруг смотрит на него снизу-вверх хмельным взглядом Сюэ Мэн, опустивший голову в изгиб локтя. Право дело, Мо Жаню хочется рассмеяться от этого траурного вида, или же испугаться за состояние своего брата. — Нам не по пятнадцать лет, МэнМэн, хочешь рассказать — выкладывай. Но имей ввиду, если ты влюблён в Чу Ваньнина, я- — Что?! Какой же ты сукин сын! Чу Ваньнин тут не при чём, я бы не посмел- — Ладно-ладно, я шучу, — прерывает тираду младшего Мо Жань, отпуская на пол первую бутылку, чтобы открыть вторую. Он сам этот бред озвучивает, но даже в шутку закравшаяся мысль в миг может испортить ему самому настроение и обжечь горло уксусом. Пробка выскакивает под силой его рук. — Ну? Что за парень? — Их двое. Мо Жань, расслабленно откинувшийся на спинку стула, замирает громом пораженный с пробкой в штопоре. — Что? — Они братья. — Что? — Близнецы, — страдальчески выдавливая признание, Сюэ Мэн падает лбом на стол с болезненным стуком и безнадежно мычит. Услышавший такую неожиданную правду, Мо Вэйюй медленно отпускает бутыль и штопор на стол, не моргая и не сводя взгляда с умирающего на его кухне младшенького. Затем, спустя десяток секунд тишины, стены квартиры поражает раскатистый, задорный смех. — Я так и знал, что ты мудак, — едва различимо ворчит Сюэ Мэн в свой локоть, качая головой. — Подожди-подожди, — выставляет две открытые ладони Мо Жань, всё ещё смеясь. — Ты спишь с двумя братьями?! Они оба знают об этом? Или в тайне? — Ни с кем я не спал! Точнее… блядь! Мо Жань вытирает указательными пальцами влагу с тёмных ресниц, качая головой, — его плечи всё ещё содрогаются в беззвучном хохоте. Вот Сюэ Чжэнъюн и мадам Ван охренеют! Один их сын вовлёк в пропасть разврата их лучшего больного друга, а второй — нашёл себе близняшек, но не первых красавиц университета, а сразу два члена. Мо Жань боится, что от таких новостей дядюшка не выдержит и покончит с собой, написав позорную посмертную записку, полную проклятий. __________ Тонкая нежно-коричневая сигарета с приятным, ненавязчивы табачным запахом, зажимается между двух лепестков губ сразу же, стоит покинуть территорию университета поздним вечером. Навязчивой подругой наступила середина осени, поэтому теперь на улице темнеет рано, а воздух становится с каждым днём всё прохладнее, забираясь под твёрдую, не спасающую ткань пальто. Чу Ваньнин поджигает зажигалкой сигарету и выдыхает дым в сторону от Мо Жаня, пока они следуют до машины под болтовню последнего. Сегодняшний рабочий день до самого выхода из мастерской тянулся мучительно вязко, но он ни капли не уморил любящего почесать языком парня, что, к своей ещё большей радости, не замечает тремора в руках Чу Ваньнина. — …С братцем оказалось веселее проводить время, чем я думал, — со смехом в уголках глаз делится Мо Вэйюй. — Весь вечер мы пили вино. Представляешь, Ваньнин, МэнМэну, кажется, придётся женится два раза подряд! — Почему это? — Его самовлюблённое сердце не может ограничиться одним человеком, такой любимец небес должен быть нарасхват. — Бессмыслица, — холодно отзывается Чу Ваньнин, пряча свободную руку в карман, но, замечая озорные искры в лиловых глазах, не может скрыть светлого движения губ. Ему нравится, когда Мо Жань в таком шутливом настроении, однако, разбирать чужую личную жизнь он не привык. — Оставь сплетни. Мо Жань, постой, — окликает мужчина, когда парень открывает для него дверь со стороны пассажирского сиденья, а затем делает последнюю затяжку и тушит тонкую сигарету о ближайшую мусорную урну. — В чём дело? — Давай пройдёмся немного. Мо Жань пускай и оказывается слегка удивлён, но кивает и знакомо согревающе улыбается, закрывая дверь. Он подходит ближе и предлагает локоть, приглашая опереться. Поздним вечером улицы пустые, но Чу Ваньнин всё равно украдкой оглядывается прежде, чем принять такой новый знак внимания. Просыпается прозрачная и смущенная скованность движений, но по-особенному отзывается сердце, когда он опускает на крепкую руку свою ладонь, тут же зажатую в изгибе жаневского локтя. Они следуют вдоль по тротуару в тишине, дыша свежим осенним воздухом и слыша отдалённый шум города — сигналы машин вдалеке, посторонние голоса и редко мелькающие фигуры, занятые своим более никому неизвестным маршрутом. С их разговора о лечении минула почти неделя, и Мо Жань в глубине души был как муравей на горячей сковороде: боялся, что подорвал тем диалогом доверие к себе, навлёк перемены на их отношения, в которых Чу Ваньнин только-только смог расслабиться и довериться. Между тем, ничего в худшую сторону не меняется, наоборот, последние дни Мо Вэйюй замечает в свою сторону больше нежности и робости, нежели раньше, и это заставляет его сердечные цветы буйно расцветать. В такие моменты мимолётных прикосновений к нему во время работы, когда Чу Ваньнин проходится сухими пальцами по его лбу, убирая упавшие пряди, или когда сам делает ему кофе, напоминает оторваться от экрана монитора и дать отдохнуть глазам, Мо Жань словно даже чувствует аромат этих распустившихся цветов яблони. И говорит Чу Ваньнин немного мягче, всё ещё ругается, но прячет своё выражение лица, потому что не может быть основательно строгим. Создаёт такие трещины в сердце, что хочется только улыбаться до ранок на губах. А ещё Чу Ваньнину становится легче после того дня, и это тоже заметно. Дни летят быстро за работой, но успехи потихоньку наступают им на пятки, и Мо Вэйюй всё чаще замечает улыбку инженера. Только вот гадкий Ю Джин Сон никак не отстаёт, приходит к ним в мастерскую хрен пойми зачем, но разве он что-то значит сейчас, когда они практически каждый день засыпают вместе, укрывшись тяжёлым пуховым одеялом, или когда Чу Ваньнин разрешает его касаться, где только захочется? Мо Жань наивно предполагал, что ему хватит раза удовлетворить свои скотские потребности в сторону этого мужчины, но, попробовав раз, он лишь зажёг неутолимый огонь. Теперь зажимать хочется прям на рабочем месте, блокируя бёдрами к столу и вылизывая сладкий после конфет рот, ловить в машине чужие вздохи, протираясь носом о чуть замёрзшую шею и ища в ней спасение. Парень считал Чу Ваньнина хрупким, сколько бы раз его не настигала небесная кара в виде удара этой тяжелой руки, каждый раз переживал, что тому больно или холодно, однако Ваньнин поражает своей выносливостью и отзывчивым желанием тоже сделать приятно. И это срывает и так дымящуюся крышу. На днях Мо Вэйюй не выдерживает и нарушает его покой утром в душе, берёт бесцеремонно и нагло, вставая сзади и хватая бёдра до синяков, лишь нашёптывая над розовым ухом: «Сожми меня сильнее, А-Нин. Я хочу кончить в тебя». Пока горячая вода заливает глаза, а из-за пара невозможно вздохнуть и остаётся хрипеть. Чу Ваньнин никогда не признается, что, пускай трепет со стороны Мо Жаня растапливает любой лёд на его коже, именно неожиданная грубость и неистовые движения заставляют его тело едва ли не биться в конвульсиях. В какой-то момент Чу Ваньнину правда приходится выгнать Мо Жаня из квартиры, отправив к себе, чтобы взять вечер отдыха и перевести дух. Пускай и заявляется он на следующее же утро, но остаётся ни с чем. Раз уж в этом теле так много энергии, то Чу Ваньнин решает перевести её в нужное русло и подключает молодого человека к своей утренней разминке, не скупясь на более усиленную нагрузку. — Когда в последний раз ты занимался спортом? — Чу Ваньнин вздёргивает острую бровь, расположившись на полу и расставив ноги, чтобы тянуться от одного носка к другому. Напротив сидит Мо Жань в такой же позе, только его дыхание после продолжительных упражнений для разогрева мышц более тяжелое. Ещё и приходится то и дело отгонять пушистых жителей квартиры, сосредоточенных помешать утренним ритуалам. — Не так давно. Ты же знаешь, Ваньнин, я ходил в зал, — он тянет хитрую ухмылку, приподнимая футболку и показывая очертания мышц на своём торсе. Чу Ваньнина это уже не так сбивает с толку, но кончики ушей всё равно загораются. — Просто… йога оказалась сложнее. — Мы к ней ещё даже не приступали, — скрывает смешок Чу Ваньнин, наклоняясь в сторону и дотягиваясь до носка. Его широкая спина красиво изгибается дугой, а футболка натягивает выпирающие позвонки. — Я не такой гибкий, как ты, признаю! После часа тренировок Мо Жань, поверженный и жалкий, только расползается лужей на полу, чувствуя, как потихоньку начинают ныть растянувшиеся мышцы, пока Ваньнин поднимается на ноги и берёт стоявший рядом стакан прохладной воды. Созерцает на него сверху-вниз, как спустившийся с небес Небожитель. Сбившиеся пряди на розовое от упражнений лицо придают этому мужчине ещё более сексуальный вид, пока сам Мо Жань больше походит на выбравшегося из раковины слизня. На него сверху залезает кошка Нана, устраиваясь между лопаток и сладко зевая, что заставляет глаза феникса блеснуть весельем. — Видимо, она нашла себе сородича. Какие-то коты во сне мурчат, а какие-то хрюкают, — намекает в шутку Чу Ваньнин и бесстрастно удаляется на кухню, оставляя парня наедине с окончательно похороненным чувством собственного достоинства. Проучил так проучил. — Это неправда! Мо Жань падает лицом в пол. После этого Мо Вэйюй окончательно признаёт — его Профессор далеко не хрупкий хрусталь за прохладным стеклом. Но иммунитет у того всё равно слабее. — Ты не замёрз, Ваньнин? Холодает, — переводит взгляд на мужчину Мо Жань, натыкаясь на совсем задумчивый вид. Их безмолвная прогулка по улице, налитой вечерним светом последних лучей солнца, продолжается. — Ваньнин? — Мне не холодно, — качает головой инженер. К сожалению, из-за отсутствия эмоций на его лице редко когда можно что-то прочесть или угадать, но вскоре Чу Ваньнин останавливается в одном из проходящих ими небольших скверов, убирая свою руку и садясь на скамью. В этот момент Мо Жань начинает подозревать неладное, опускается рядом и берёт его ладони в свои, согревая и не отрывая взгляда, чувствуя, как наращивает темп быстро бьющееся в грудной клетке сердце. После того вечера Чу Ваньнин возвращается к своему небольшому курсу поддерживающего лечения, от чего руки его дрожат теперь реже, и Мо Жань ощущает твердость сухих ладоней. Ждёт терпеливо и оказывается вознаграждён. — Моя перчатка для работы снова сломалась, — произносит Чу Ваньнин, глядя в сторону на меняющий цвет светофор. Мо Жань на эти слова чуть хмурится, склоняя голову, точно не понимающая собака. — Мне потребовалось три часа, чтобы починить её. — Из-за тремора? — негромко уточняет Мо Жань, поглаживая костяшки мужчины. В ответ Чу Ваньнин кивает, сжимает губы в тонкую полосу и переводит взгляд во внимательное лицо, не находя там ненавистной жалости. Просто участие. — Я заметил, что это беспокоит тебя сейчас реже. Но, если нужно, под твоим руководством я могу её починить, у меня руки из нужного места, — без насмешки слабо тянет уголки губ вверх Мо Жань. — Может, ты ещё и голову роботу прикрутишь сам?! — немного резко уточняет Чу Ваньнин, восприняв его заботу не так, как следует, но вызывает такой реакцией только тихий смех в его плечо. — Ты такой дурачок! — выпаливает Мо Жань, — я просто хочу помочь, А-Нин, — с совершенно влюблённым взглядом Мо Жань понижает тон, разглядывая густые ресницы в пятнадцати сантиметров от себя. — Ещё хоть раз назовешь меня «дурачком», и я откручу твою голову, а не её, — грозно отрезает Чу Ваньнин, на что Мо Жань только поднимает его кисть, оставляя на ней отпечаток извинений губами. Мужчине приходится перевести дух, обвести взглядом улицу и набраться смелости, чтобы продолжить то, что начал: — Я… работал в одной больнице с Сюэ Чжэнъюном в то время, это было после практики у него. Там и остался, — делится Чу Ваньнин, который обычно не испытывает проблем со зрительным контактом, но сейчас его взгляд прикован к широким ладоням Мо Жаня, накрывшим его собственные пальцы. Карие глаза разглядывают мелкие трещинки на костяшках. — Он заметил симптомы первый и направил меня к нашему неврологу, так как это мешало работе. Сначала подозревали обычный тремор от стресса на работе, выписали лёгкие успокоительные и травяные настои. Затем искали мышечную дистонию и синдром беспокойных ног. В моём возрасте, при нулевой и первой стадии, вычислить Паркинсон из-за схожих с другими синдромами симптомы практически невозможно. Сложно даже предположить такое у молодых. Миастения, СДВГ… Я поехал в Корею по рекомендациям моего деда, те же диагнозы. Болезнь Гентингтона, Ремерта, но, в конце концов, обычный Паркинсон, — пожимает плечами Чу Ваньнин, пока Мо Жань даже стеснённым дыханием боится нарушить его речь. Пусть Ваньнин и выглядит отрешённым, слышно, что каждое слово ему даётся с трудом, вставая поперёк горла комом: — Не нулевая, первая стадия. Бипериден от тремора, итоприд от тошноты после лекарств, витамины комплексные всех групп, галантамин от когнитивных нарушений, агонисты дофамина, — перечисляет мужчина, пока у сидящего рядом пересыхает во рту и слизистую обдаёт кислотной яростью от несправедливости. — Физиотерапия, массажи, групповые сеансы психотерапии и тразодон. От тоски. — Ваньнин… — Мо Жань, заново проживая ту вечернюю ситуацию, качает головой. По ней ударяет такая тяжесть, что появляется желание лечь на землю и закопать себя в слоях самостоятельно, забивая кровь и грязь под ногти. — Мо Жань, — резко обрывает Чу Ваньнин, стреляя взглядом, — я говорю тебе это не чтобы вызвать жалость или… Неважно. Просто послушай прежде, чем что-то говорить. Хуайцзун, мой дед, сразу тогда прилетел в Корею. Он растил меня один после приюта, единственный родственник, и решил, что обязан быть рядом и помочь. С коллегами он нашёл экспериментальный метод с новым препаратом, и начался полугодовой курс. Наблюдали за реакцией, повысили физическую активность, пытаясь привести мышцы в полную пригодность. Я чувствовал, что что-то не так. Хуайузун настаивал на том, что мы в верном направлении. Но спустя время поняли, что начинается большой регресс. Я не мог держать ложку и застёгивать пуговицу на рубашке. Врачи пожали плечами, а я поругался с дедушкой и ушёл из клиники, вернулся к прежним препаратам. Полгода ушло на восстановление к прежнему состоянию. Хуайцзун чувствовал себя настолько виноватым, что постарел на десять лет. — Но он виноват! — повышает голос Мо Жань, убирая свои руки от согревшихся ладоней Ваньнина, темнея лицом с каждым сказанным им словом. — Ты говорил, и я сам узнал — переход от первой до второй стадии может длиться до десяти лет, но не полгода же! Если бы он перепроверил, если бы- — Вот об этом я и говорю тебе, Мо Жань, — так тихо и чувственно перебивает мужчина, опуская подбородок, что парень замолкает на полуслове, оседая на деревянной скамейке первым снегом, что вот-вот превратится в жалкую лужу. Его заземляет от понимания. — Он сделал всё, что мог, а остался с чувством вины, которое не позволяет ему общаться со мной. Ты понимаешь, о чём я говорю? — красивые глаза феникса напитываются такой болью, когда поднимаются то в бледнеющее, то краснеющее лицо Мо Жаня, что у того лопаются все капилляры в организме. Ему не нравится видеть эту боль. — Я не хочу, чтобы ты ненавидел себя, если ничего не выйдет. Мо Жаню остаётся только хватать пересохшими губами воздух, чувствуя необходимость смочить горло и невозможность сглотнуть слюну. Холодный воздух режет слизистую до мелких трещин, а пульс бьёт в виски так, что хочется разбить себе голову. Ему так жаль, словно это он упустил возможность вовремя остановить или помочь… Но это и была правда: даже сейчас он перенимает всё на себя, что же будет, если вдруг что-то пойдёт не так?! — Я перепроверил всех врачей и прошедших это лечение пациентов, их родственников до третьего колена, препараты, методы, — быстро и упёрто проговаривает Мо Жань, хмурясь и добавляя себе этой серьёзностью десяток лет, чем вызывает только снисходительную улыбку. — Мы часами говорили с тем паркинсологом! Чу Ваньнин осознаёт — тот не успокоится. И это странно. Странно и ужасно мучительно, ведь он ни разу не видел таких чувств в свою сторону. Ведь он впервые, вспоминая слова Мо Жаня о том, что справляться со всем в одиночестве — это всегда чертовски больно, делится этим с кем-то. — Ваньнин, мне ужасно жаль, но я клянусь тебе, что- Мужчина накрывает его дрожащие и сухие губы своими в лёгком поцелуе, от чего густые брови задыхающегося Мо Жаня поднимаются выше, но сердце на секунду останавливается, а затем возвращается в более спокойный ритм. Когда Чу Ваньнин отдаляется, награждая его ласковой улыбкой, Мо Жань не выдерживает — падает головой тому на колени и закрывает глаза. В какой-то момент, в самом начале, речь Чу Ваньнина даже показалась ему прощальной, и сейчас дышать становится легче, когда тот выговорился. — Хуайцзун… Я не виню его ни в чём. Он забрал меня из приюта и дал всё возможное, чтобы я стал достойным человеком. Никогда не потакал моим капризам, не давал мне больших карманных денег на личные расходы, но дал мне возможность учиться. Дай голодающему рыбу, и он один раз насытится, научи его рыбачить, и он всю жизнь будет сыт. Я каждый раз напоминаю себе, что не стоит хранить в сердце ненависть, ведь никогда не знаешь, что по-настоящему вынашивает в своей душе человек. Может, тот метод и был его навязчивой идеей, а может, искренней заботой, это уже неважно, — от его слов сердце Мо Жаня совсем закровоточило. Чем больше он узнаёт Чу Ваньнина, тем больше понимает, что за показной гордостью и равнодушием скрывается чистейшая душа, не способная на ненависть и жестокость. Он простил ему гадкое поведение на банкете, насмешки и ругательства в сторону Сюэ Мэна, его похоть, навязчивость и маниакальные поступки, лишь бы привлечь внимание. Простил своего деда, из-за которого всё так усугубилось, ведь тот был слишком настойчив и самоуверен. Чу Ваньнин не из тех, кто привык делиться душевной болью. Даже если его горло наполнится ядом обиды и кровью, он скорее проглотит всё, чем покажет свою слабость и пожалуется. Всё это время Ваньнин умалчивал о самом глубоком: оказавшись лишенным не только десятка лет жизни с постепенным развитием болезни, -получив в ответ быстрый регресс, — его лишили и единственного близкого человека. Умалчивал, что тот от гордости своей даже не извинился, а обвинил Чу Ваньнина, затем исчезнув, когда гнев после их ссоры спал и пришло чувство всепоглощающей вины. Ваньнин и сам знает, как тот жалеет. — Я бы не справился с этой обидой, — бормочет в его коленки накрытый ледяной волной эмоций Мо Жань. На его плечи весенним воздухом опускаются ласковые ладони, затем забираются под осеннюю куртку и оглаживают пропотевшую шею. — Когда родственники дяди и тёти узнали, что они усыновили подростка с улицы… Пришли ругаться, перепуганные и злые, как черти. Говорили, что я буду плохим человеком, ведь неизвестно, насколько у меня паршивые гены и дурной характер. Заставляли вернуть меня обратно. Дядя разозлился тогда, выгнал их и не разговаривал с ними несколько лет, пока те не извинились, но я… — он замотал головой, пока от воспоминаний ходили табуном желваки на скулах. — До сих пор я игнорирую их существование. Я восхищаюсь тобой, Чу Ваньнин, но это так- Несправедливо. — Не надо, Мо Жань. Люди сами познают для себя вину, и им с ней жить, а я не хочу жить с ненавистью. Он не способен так отпускать обиды. Но если в его случае это слова каких-то посторонних людей, то здесь ситуация с единственным родственником, отобравшем его годы спокойной жизни и просто из нее исчезнувшим! А всё из-за надменной уверенности в собственных знаниях и методах. Всё из-за врачей, неспособных вовремя остановиться и прекратить курс, если тот вредит. Это просто взрывает каждый его сосуд, растягивает каждый нерв в молчаливом гневе, заставляет мышцы рук сжаться в желании сломать и уничтожить. Это просто оказывается невозможно переварить! Его внутренности горят от несправедливости по отношению к этому прекрасному человеку. Мо Жань опускает широкую ладонь на его острую коленку и сжимает, неспособный словами передать, как ему жаль, что всё так получилось. Пока выслушавший его Чу Ваньнин, озноб которого пробил в плечах то ли от вечернего холода, то ли от этой истории, а может и от своей сегодняшней исповеди, не может даже выдохнуть. Если бы он был в тот день там, присутствовал, то высказал бы всё этим людям в лицо. Он сам боялся, приведя мальчишку в эту семью, но сейчас, зная, каким искренним, упорным и добрым вырос тот ребёнок, разделяет молчаливую с ним злость, которую вскоре уносит вместе с листьями на асфальте ветер. В голове Чу Ваньнина навсегда остаётся прожигающий отпечаток слов Мо Вэйюйя о дурном характере. Это ведь так естественно — испытывать гнев до ядовитого укуса под желудком, когда кто-то оскорбляет дорогого тебе человека. — Мо Жань, — спустя некоторое время тишины, создавшейся в этом нелюдимом сквере, произносит Чу Ваньнин. Пальцами зарывается в жёсткие короткие волосы, а свободную ладонь опускает на массивную спину. Всего на пару секунд Мо Жаню кажется, что пока он укрыт этими ладонями, то защищён от любого ветра и дождя. Одним своим присутствием Чу Ваньнин уже который месяц приносит в его жизнь штиль и спокойствие, даже когда сам является ураганом. — Я согласен попробовать. Но прошу тебя, не вини себя, если не получится. Этого становится более, чем достаточно — огромные руки сжимают в охапку замёрзшего мужчину. Мо Жань теперь понимает, что Ваньнин нарвался на укус змеи, от того они столкнулись с такой реакцией неделю назад, и поэтому для парня сейчас небо ликует! — Но я не лягу в клинику, ещё очень много работы! — Хорошо-хорошо! Поехали домой, баобэй, мне срочно нужно поесть твоих пельменей! В тот вечер Мо Жань от взявших его в жестокий плен эмоций не может и шагу сделать от Чу Ваньнина. А тот, несмотря скованность в суставах и сухожилиях, упорно лепит ему пельмени. Он не позволил помогать себе не потому что и в этот раз считает себя самым самостоятельным, а потому что ему хочется самому приготовить что-то для Мо Жаня, не похожее на угли. Немного порадовать. Мо Вэйюй же то сидит на стуле, рассказывая глупые истории, то стоит за спиной, крепко обнимая и наблюдая за аккуратными пальцами, заворачивающими фарш в тесто, создавая пельмешки-ушки. Кажется, счастливая улыбка скоро порвет его лицо. Потому что Ваньнин готовит ему. _______ — Твою мать… Из рук Мо Жаня на пол сваливается пакет с продуктами, из которого вселенской неудачей вываливается коробка яиц — слышится треск. — Обойдёмся без этого. Чу Ваньнин стоит напротив с совершенно холодным и сосредоточенным видом, будто не его руки и белая футболка сейчас в пятнах крови, что пугает только вошедшего домой Мо Жаня до белого, как полотно, лица. Он сразу же приближается к инженеру, озабоченно хватая за кисти и стараясь рассмотреть мужчину на следы увечий. — Ваньнин, что случилось? Ты в порядке?! — Успокойся, Мо Жань, — ровным тоном произносит Чу Ваньнин, разворачиваясь и делая несколько шагов в сторону спальни, — это не моя кровь. Юнь рожает. Мо Жань даже не сразу понимает, о каких облаках идёт речь, взволнованный до чёртиков видом алой крови на возлюбленном. Когда же осознание доходит, то волной накрывает такое облегчение, что парень делает шаг назад, тут же наступая на выкатившиеся яйца, — те жалобно трескаются под его весом. Мо Жань едва не поскальзывается, хватаясь за дверной косяк. Со стороны комнаты же слышится жалобное мяуканье кошки, летом в положении найденной Чу Ваньнином; тот ведь так и не отыскал хозяев. Наконец, ноющие звуки приводят Мо Вэйюйя в чувства. — Рожает кошка, а ты-то почему в крови?! — громко спрашивает в спину уходящему Ваньнину Мо Жань, скидывая обувь и осеннюю куртку на пол. Он быстро заворачивает в ванную, чтобы помыть руки и наспех вытереть, а когда ответа не поступает — заглядывает в спальню. Парень находит взглядом сидящего на полу Чу Ваньнина, рядом с которым стоит коробка, которую они подготовили для Юнь, когда поняли, что срок подходит. Последние дни будущая мама вела себя довольно обеспокоенно, ища место для гнездования. — Видимо, это её первые роды, — констатирует сосредоточенно Чу Ваньнин, и Мо Жань замечает, как сдвинуты прямые брови, а губы поджаты. Сам садится вблизи по-турецки, осматривая создавшуюся обстановку. — Юнь очень нервничает и не знает, что делать. Я с трудом заставил её лечь, первого котёнка она родила прям на полу, пока бегала по комнате. И, приглядываясь, Мо Жань замечает маленький темный комочек, спрятавшийся в серую, пушистую шерсть матери, что лежит рядом и тяжело дышит. Детёныш тихо сопит и выглядит ещё покрытым слизистой оболочкой, только маленькие ушки прижаты. — Твою мать, он как слива с ушами! — выносит вердикт впечатлившийся Мо Жань, ни разу не наблюдавший такую картину, и, наклоняясь, рассматривает комочек, но Ваньнин аккуратно подбирает малыша небольшим полотенцем, поднимая и начиная мягко вытирать. — Прекрати выражаться, — строго отвечает Чу Ваньнин. — Она не понимает, что его нужно вылизывать. — Это ведь плохо, да? — Нехорошо, — коротко и не поясняя говорит Чу Ваньнин, пока котёнок фыркает ему в пальцы. Маленькая меховая голова трясется, ведь только появившийся на свет ещё не способен её держать. — Ваньнин! Ваньнин! — паникующе тычет пальцем Мо Жань, когда замечает, что второй тоже уже на подходе, а Юнь вдруг начинает снова суетиться. — Ваньнин, он лезет! — Я выгоню тебя! — шикает Чу Ваньнин, зло заглядывая в лицо парня, у которого брови налезают на лоб, — ты не видишь — она и так боится?! Лучше погладь! Мо Жань мягко придавливает кошку обратно на подстилку, когда та собирается встать, и начинает нежно гладить по шее и спине, ощущая, как собственное сердце тихо сдавливается. Парень, почти не задумываясь, начинает шептать о том, что всё будет в порядке, а она обязательно справится, пока Чу Ваньнин вытирает первенца и кладёт обратно, поближе к мордочке Юнь. Мужчина, пускай и не ветеринар, но ранее медик, внимательно наблюдает за рождением второго, контролируя процесс. Мо Вэйюй отвлекается только чтобы взглянуть в лицо Чу Ваньнина, на котором, несмотря на внешнюю рассудительность, замечает тень беспокойства в морщинке между бровей. Чу Ваньнин с огромным трепетом относится к своим питомцам, поэтому Мо Жаню не нужно прикладывать ладонь к его груди, чтобы знать, как озабоченно бьется сейчас его сердце. Когда второй комочек появляется на свет, Юнь реагирует лучше, чем в первый раз — обнюхивает и начинает вылизывать, после чего слышится тихий писк, а со стороны Чу Ваньнина — выдох. Мо Жань же потихоньку понимает, из-за чего мужчина так переживает: котята, появляясь на свет, начинают дышать самостоятельно, но слизь, которую должна слизывать мать, может забить их дыхательные пути. Он не перестаёт активно наглаживать кошку, настолько паникуя в новой для себя ситуации и стараясь помочь. — Полегче, ты сейчас наэлектризуешь её, и следующий будет со светящимися глазами. Шутка Ваньнина звучит спокойно и успокаивает Мо Жаня до улыбки и более размеренных движений ладони и пальцев, приходящихся за мягким ушком. Но всё же он останавливает и резко округляет глаза, глядя теперь обескураженно на Ваньнина, выдаёт: — Следующий?! Сколько их вообще?! — Мо Жань, я что, узи? — ведёт плечом мужчина, фыркая: — По-разному. Но двое — редкость. Ещё один-два весьма вероятно. — Что же это будет-то, Чу Ваньнин! Что мы будем с ними делать? И вообще, где ты научился принимать роды у кошек? Чу Ваньнин переводит на него взгляд, говорящий: «Мо Жань, такие дураки рождаются раз в сто лет, тебе повезло. Или мне». Но ничего не говорит в ответ, продолжая наблюдать за состоянием Юнь. Откровенно говоря, пускай Чу Ваньнин и сохраняет в напряжённой ситуации рассудительность, паника Мо Жаня, которого начинает потряхивать от каждого движения Юнь и писка котят, даже немного забавляет и… расслабляет. В мыслях Чу Ваньнин понимает, что нахождение парня рядом создаёт для него более спокойную, особенную атмосферу. И это внезапно колет его сердце мимолётной болью, ведь ранее он никогда и ни с кем не разделял столько воспоминаний. Привыкший к одиночеству и к тишине дома, Чу Ваньнин чувствовал себя комфортно, но стоило в его жизни появиться Мо Жаню, как привычный образ жизни рухнул и рассыпался песком на его ладонях. Заледеневшая внутри корка начала в тот момент трескаться и всё ещё приносит с собой болезненное жжение на коже. Его страхи никак не могут покинуть голову. Третий малыш появляется на свет даже легче второго, и Юнь ведёт себя с каждой минутой всё лучше. Чу Ваньнин все же помогает ей вытирать котят, но старается сделать так, чтобы и кошка проявила самостоятельность, пихая ей под мордочку новорожденных и строго направляя. Мо Жань, чьи первые ощущения от подобного наконец спадают, позволяет себе опустить плечи и выдохнуть. Пока не появляется четвертый комочек, заставивший всех в комнате дышать тише. Чу Ваньнин, взяв в влажное, теплое полотенце малыша, сразу понимает, что не так, от того глубоко мрачнеет и тут же ловит бегающий взгляд Мо Вэйюйя. — Ваньнин, он же… Но он только что дышал! — Такое случается, — старается как можно ровнее произнести мужчина, осматривая новорожденного. — Наверное, слизь забила дыхательные пути. Или же просто очень слаб. Котенок на его ладонях совсем не подаёт признаки жизни, не двигается. Чу Ваньнин пытается обтереть чужой носик, но малыш виснет, совсем не держа голову уже почти с полминуты. И пускай он не в первый раз сталкивается с подобным, ныть под ребрами меньше не перестает. — Он не, — Чу Ваньнин осекается, поджав губы и собираясь накрыть малыша полотенцем, когда из его рук аккуратно, но всё-таки выхватывают свёрток. — Мо Жань! Мо Жань, на чьем лице едва ли часто увидишь такую серьезную сосредоточенность, вдруг растирает маленькое тельце. После — приподнимает головку и бережно касается губами носика и рта котёнка, подавая минимальное количество воздуха и контролируя приподнятие грудины. Он твердо держит его в руках и ритмично надавливает большим пальцем, — два-три движения в секунду на грудную клетку, очень осторожно, — едва ли было бы это ощутимо, будь в его руках человек. Ваньнин наблюдает за этим искусственным дыханием и массажем сердца, широко раскрыв глаза и приколочено застыв в одной позе. Повторяя всё раз за разом, Мо Жань только становится бледнее, покрываясь тучами. Спустя вечные секунды, Чу Ваньнин всё же качает головой и опускает ладони на смуглые кисти, собираясь остановить Мо Жаня, потому что это уже выглядит маниакально и заставляет переживать за молодого человека. Как бы не леденело всё внутри, бывает неизбежное, и это стоит принять. Однако, они вдруг слышат первое фырканье и тихий, едва слышимый писк. Котёнок в теплых, широких ладонях чихает и подаёт голос, начиная звать маму. Юнь отзывается тут же, мяукая и поднимая в поисках голову. Чу Ваньнин так и не двигается, просто смотрит: губы Мо Жаня дёргаются в упавшей на них легкости, и парень опускает ещё вялого, но живого малыша к кошке, двигая ближе и не отрывая взгляда. — Не зря первый курс отучился, да? — поднимает на Чу Ваньнина смеющийся взгляд Мо Вэйюй и тут же получает удар в плечо: — Эй, за что? Чу Ваньнин поддается вперёд почти неосознанно, — не обнимает, — хватается руками за обтянутые кофтой плечи и утыкается лбом в щеку, произнося тихое: — Дурак. Ему не хватит голоса обратиться ко всем богам в эту секунду, чтобы обвинить их в собственных чувствах: он напрочь влюблен в этого мальчишку. Насколько нужно быть сосредоточенным, осторожным, ловким и упёртым, чтобы выполнить искусственное дыхание в крохотные лёгкие размером с ноготь на мизинце и не разорвать их? Чтобы сделать массаж сердца менее сантиметра? — Дураки не умеют делать массаж сердца котятам, Ваньнин! Да я сам в шоке, если честно… Они ещё долго сидят у коробки, оперевшись плечами друг о друга, и просто следят за состоянием мамы и малышей. Спасённый Мо Жанем котёнок оказывается последним рождённым, и это не может не радовать. Вопрос о том, что они будут делать с таким количеством голодных ртов, у парня отпадает быстро — после пережитого ему не хочется отходить от ранее нелюбимых животных из кошачьего семейства и на минуту. Мо Жань по натуре своей не испытывал особой симпатии ни к кошкам, ни к собакам, но сам Чу Ваньнин с момента их первой встречи напоминает ему белого, грациозного кота, готового вцепиться своими когтями в глотку, а тут ещё и проживание с его питомцами под одной крышей — сопротивляться уже бесполезно. — Дождинки, — тихо говорит Мо Жань с проскользнувшим в голосе весельем, наблюдая, как ещё хилые котята уже начинают из последних кишечных сил драться за соски матери. Из-за разрушенной тишины, пребывающий в крепких раздумьях Чу Ваньнин переводит на него стеклянный взгляд. — Что? — Иероглифы в имени их мамы означают облако, значит, они — дождинки. Чу Ваньнин от этой игры слов только тепло улыбается, мотая головой и поражаясь тем, как мыслит Мо Жань, но соглашается: — И правда… Они похожи на капельки. Ещё немного влажные малыши, формой действительно напоминающие капли, жмутся теснее к Юнь, что отдыхает после непростых первых родов. Чу Ваньнин обязательно посетит с ней и с последним котёнком ветеринара на следующий день, чтобы убедиться, что состояние их здоровья удовлетворительное. — Назовем их так: Юй-ди, Хун, У и Лэй, — тычет пальцем в котят поочередно Мо Жань, находясь в настолько возбуждённом и воодушевленном состоянии, что Чу Ваньнин, в конце концов, встаёт на ноги, понимая: парень заигрался. — Мы не будем давать им имена, Мо Вэйюй. Всё равно раздадим, новые хозяева сами решат, как их назовут. Пойдем мыть руки. — Как мы можем отнять их от матери?! — драматично восклицает Мо Жань, вставая следом и вскидывая руки. Эта растерянность на чужом расстроенном лице расплывается небывалой теплотой внутри Чу Ваньнина, что старается сохранить визуальное спокойствие. — Она забудет, что они её дети через пару месяцев. У кошек так устроено. Не драматизируй. — Пиздец, — делает свой вердикт Мо Жань, обходя мужчину вперёд и следуя первым в ванную комнату. По напряжённой спине и громким шагам до нежных морщинок под глазами становится понятно: внутри Мо Вэйюй слишком ранимый и чувственный, оттого так расстроен и даже, возможно, обижен. Чу Ваньнин ощущает удивительно сильное для себя желание подойти и обнять его, но и таким капризам потакать мужчина не привыкший. Однако, сегодня Мо Вэйюй всё равно получает нежностей больше обычного. — Вкладывая во что-то силы, ты сразу думаешь, что это принадлежит тебе, — негромко говорит этим вечером Чу Ваньнин, когда они располагаются на кровати, вспоминая, что из старого кинематографа хочется пересмотреть. Он задумчиво перебирает пальцами короткие пряди влажных после душа волос Мо Жаня, устроившегося у него на коленях. — Но твое решение вложиться самостоятельное, это не значит, что вещь, животное, или человека ты можешь оставить себе, как покупку. — Ты о котятах? — уточняет Мо Вэйюй, приподнимая голову. — Я обо всем. Не рассчитывай получить что-то в ответ, когда что-то отдаешь. И не отдавай в ответ только из-за чувства долга, когда что-то получаешь. — Наверное, ты прав. Ваньнин, почему, когда ты говоришь такое философские вещи, то всегда находишь, что сказать? А вот когда мы говорим о чувствах, ты будто немой! Мо Жань получает ладонью по лбу и невольно жмурится. Оторвать Мо Жаня от писклявых и шумных котят оказывается очень сложной задачей, но работа не ждёт — дедлайн второй части проекта уже на носу. Чу Ваньнин все последующие дни практически силой каждый раз вытаскивает парня из квартиры, сажает за руль и заставляет везти его в мастерскую. На рабочем месте Мо Жань, в конце концов, берет себя в руки, редактируя свою программу и выявляя недочёты, пока инженер капается в своем роботе и снова возвращается к своей головной боли: звуковым способностям ACESO-1.1. Мо Вэйюй отвлекается от монитора периодически — выглядывает на очередной мат со стороны Чу Ваньнина и неслышно усмехается. Грубые выражения и богоподобная внешность никак не складываются друг с другом, но даже мат с уст этого человека кажется чем-то потрясающим. Пока Чу Ваньнин, увлечённый тестированием своего робота, уже готов пустить в ход кулаки, Мо Жань, допивая кофе и рассеянно блуждая по просторам интернета, вдруг слышит: — Здравствуйте, моё имя ACESO-1.1. Я Ваш лечащий робот-хирург. Мелодичный, хоть и машинный, женский голос эхом разносится по комнате, заставив Мо Жаня поперхнуться горьким напитком и резко вскочить на ноги. Стул на колёсиках с грохотом откатывается к стене, а несколько кофейных капель оставляет предательские разводы на его белой футболке. — Ваньнин! Но инженер сосредоточен взглядом только на туловище с головой перед собой, уперев руки в бока и произнося: — Диагностируй: острые боли в правом боку, слабость, температура. — Понимаю. — отвечает робот, выводя также текст на экран, встроенный в область «грудной клетки». — На основании описанных симптомов возможны воспалительные процессы в брюшной полости, такие как аппендицит или другие заболевания внутренних органов. — Действия для уточнения диагноза? — Рекомендуется провести следующие анализы и процедуры: общий анализ крови для выявления признаков воспаления или инфекции, анализ мочи для исключения мочевыводящих инфекций или камней. Также — ультразвуковое исследование брюшной полости для визуализации органов и определения возможных патологий. При необходимости — компьютерная томография для более точной диагностики. — Признаки к госпитализации? Оказавшийся рядом Мо Жань, словно зачарованный, переводил взгляд с робота на Чу Ваньнина, вертит головой туда-сюда, как болванчик, и не верит, что это наконец свершилось! После бессонных недель, проведенных в мастерской, после гор выброшенных кофейных стаканчиков и застывшей на лице маски бледной усталости. — Если боли усиливаются, появляется рвота, бледность, слабость или ухудшается общее состояние. Немедленная госпитализация. — Понял. Твои услуги более не требуются. — Будьте здоровы! Мо Жаню практически вручную приходится захлопнуть челюсть, проморгаться и подойти ближе, будучи в таком ошарашенном состоянии. Чу Ваньнин какой день бьётся над её голосовыми способностями и выглядит сейчас так непринужденно, когда добился успеха! Черт возьми, да у него встал! — У тебя получилось, — выдыхает с улыбкой Мо Жань, — она говорит! — Многое ещё нужно подправить, — расслабленно кивает головой Чу Ваньнин, приступая к работе. — Она говорит, Ваньнин! — Мо Жань лучится счастьем и гордостью так, что Чу Ваньнин и сам заражается улыбкой, пускай и спрятанной, но довольной. Мысли, подгоняемые восторгом, вихрем проносятся в голове парня. Он выпрямляется, вскидывает голову и произносит: — ACESO, — в глазах робота загорается голубой индикатор, показывающий, что она слушает: — Рекомендации для продления здоровой потенции. — Понимаю. Рекомендуется избегать вредных привычек, таких как курение и злоупотребление алкоголем, регулярные физич… — ACESO! , — она замолкает, — стоп. Твои услуги больше не требуются, — индикатор гаснет, а Чу Ваньнин с осуждающим прищуром резко оборачивается на склонившегося от смеха Мо Жаня: — Мо Вэйюй! — Извини, Ваньнин, хотелось тоже протестировать. — Для здоровой потенции нужны половые органы, Мо Жань- — Намек понял. Но радость расползается по нутру Мо Жаня яркими пятнами, и в следующую секунду он так крепко обнимает Чу Ваньнина со спины и сжимает ребра, сдавленные корсетом, что у того перехватывает дыхание. — Я знал, что ты — самый умный, самый способный и самый красивый человек на земле! Чу Ваньнин прокручивает эти слова снова и снова, уже сидя на удобной скамье напротив белой стены и вглядываясь в плакат, уведомляющий о мерах предосторожности при сердечно-сосудистых заболеваниях. Будто чужой бархатный голос, оставшийся на периферии сознания, способен удержать его от режущей в районе пупка тревоги и заземлить. Не только сама ситуация, но и обстановка начинает нервировать его до ходящих табуном желваков на скулах и смятого в руках несчастного чека из кафе, куда они заехали по пути сюда за очередной порцией кофе. Бумага в кулаке от трения становится настолько тонкой, что в конце концов рвется, как и напряжение. Чу Ваньнин, сидящий на скамье у кабинета, выдыхает, позволяя себе слабо сгорбится и опустить голову. Он привык к клиникам — провел в них большую часть своей жизни. В студенческие годы, в аспирантуре, по работе. Вся его жизнь крутится вокруг медицины и больниц, — из-за его образования, профессии, близких людей, болезни. Но сегодня белые стены и стерильность особенно сильно давят на череп, пуская внутри метастазы. Мо Жань, пока они ожидают результаты анализов из этой чертовой палаты, устремился куда-то за напитками. Чу Ваньнин оказался совсем не против побыть немного наедине и подумать, но не ожидал такой реакции от себя. Здесь они не в первый раз — сначала Мо Жань притащил его на консультацию к врачу, с которым вёл переговоры за его спиной, потом сразу же в другой кабинет на сдачу анализов и осмотр состояния. Едва ли это требуется — у Чу Ваньнина в ящике столько бумажек с этими исследованиями, которые он обновляет на постоянной основе, что новые и не нужны. Но врач настоял, а, значит, Мо Жань тоже. А когда настаивает этот мелкий паршивец, сложно сопротивляться. Сегодня они снова тут, очередной осмотр и готовые результаты. Но сейчас Ваньнин, оставшись один, как сам и хотел, ощущает давление на череп чуть больше обычного, постоянно оглядываясь на пустые коридоры в ожидании единственной фигуры. Он ведь сам согласился, сам сел в первый раз в чёртову машину Мо Жаня и сам переступил порог этой клиники. Сам подписал согласие на лечение и сам внимательно выслушивал слова этого паркинсолога при осмотре и составлении вариантов лечения. Но Чу Ваньнину всё равно до жуков под кожей хочется сбежать, забыть, плюнуть на всё, запереться в мастерской и просто делать без остановки свой проект, пока конечности не откажут. Чу Ваньнин ведёт плечом, разминает кисти и снова оглядывается на коридор, вдруг замечая знакомый силуэт и даже вставая с места, ведь это не Мо Жань. — Юйхэн! Ничего себе дорога свела, ты тут как? — широкая и давно знакомая улыбка озаряет лицо мужчины, чей возраст в морщинках только украшает. Сюэ Чжэнъюн подходит к нему торопливо и пожимает руку, под другой держа черные папки с бумагами. — Добрый день, — пускай неожиданная встреча и удивляет, Чу Ваньнин сохраняет железную стойкость в лице, по которому всё равно пробегает тень радости. И тяжелеет сердце. Желание не рассказывать и доли из всего, что он снова проходит, каменеет в горле. — Жду результатов анализов. Мы… Я консультируюсь с господином Ву Хао. — О, — складывает трубочкой большие губы Сюэ Чжэнъюн, оборачиваясь на кабинет, а затем обратно на старого друга. — Ву Хао? Недавно Жань-эр интересовался этим моим товарищем, и я порекомендовал ему. Это он тебе посоветовал, да? Я очень рад! И как успехи? — с последним вопросом лучезарность тут же сменяется обеспокоенностью, заставляющей Чу Ваньнина скрестить руки на груди. — Пока в процессе. — Это общее обследование или ты решился на другие методы лечения? — Я… — давно этот медик не видел такой неуверенности и сомнений в глазах своего бывшего подчинённого, поэтому сердце Сюэ Чжэнъюна вдруг сжимается от укола тоски и желания помочь. — Пока общее. Но, думаю, стоит рассмотреть другие варианты. — Ты не представляешь, как меня радуют такие новости, — снова расслабляется и несильно хлопает его по плечу Сюэ Чжэнъюн, — это всё мой сынок, да? Его влияние? Мо Жань кого угодно убедит! Чу Ваньнин лишь плотнее сжал губы, отводя взгляд — негласное позволение словоохотливому старшему Сюэ продолжать свою тираду: — Рад, что этот ветреный мальчишка наконец-то попал в твои руки. Хоть кто-то взялся за его бестолковую голову! Парень-то он смышленый, но все больше дурью мается: игры свои программирует да приложения для знакомств. И вот, в кои-то веки, взялся за что-то стоящее. Присмотри за ним, Юйхэн, прошу тебя. Он ведь умеет, когда захочет, ох, умеет. — Мо Вэйюй неплохо справляется со своей работой. Но много ленится, -этот тон педагога заставляет Сюэ Чжэнъюна ощутить давно забытый прилив крови к щекам, словно он вновь стоит перед директором в школьные годы Мо Жаня, готовый провалиться сквозь землю от стыда. — Да, это точно. Буду верить, что под твоим крылом это когда-то исправится. Не зря же он проводит каждый день в твоём университете, забыв про родных! — За это можете его отчитать сами, он скоро придет. Чу Ваньнин не сразу захлопывает рот, осознавая, что слова сами слетают с языка. Одно дело, когда их круглосуточное присутствие в жизни друг друга списывают на рабочую необходимость — это понятно семье Сюэ. Но сопровождение к врачам… это уже вторгается в область личного. Даже Сюэ Чжэнъюн, кажется, застывает, едва заметно сдвинув брови. Этого мимолетного проявления изумления хватает, чтобы Ваньнин почувствовал, как к лицу приливает жар. — Мо Жань тут с тобой? Горжусь им! — ликующе воскликнул Чжэнъюн, словно расцветая на глазах. — Правильное воспитание. Он, судя по всему, очень привязался к тебе, шиди, как и все мы. «Привязался», — вот, что пугает до ночных кошмаров и вызывает фантомное ощущение тока в позвоночнике. Об этом Чу Ваньнин благоразумно умалчивает, лишь сохраняя бесстрастность и тихо радуясь, что из этой темы и неловких мыслях о «привязанности» к нему сына его старого друга, их выхватывает открывшаяся дверь кабинета. — Господин Чу, — выглядывает невысокая ассистентка врача, собираясь его пригласить войти. К этому моменту откуда невозьмись и вылетает из угла коридора Мо Жань. — Ваньнин! Подожди меня, — по коридору разносится гул Мо Жаня, ожидавшего этих анализов больше всех остальных. Он спешит, держа в руках бутылку со сладкой газировкой для Чу Ваньнина. Фамильярное обращение, прозвучавшее так некстати в присутствии Сюэ Чжэнъюна, становится последним ударом по гробовой доски чести инженера. Уши вспыхивают краской от смущения и злости, но он, стиснув зубы, топит эти чувства в груди, решая отложить разговор для более подходящего момента. — Дядя, а ты как здесь? Здравствуй, — Мо Жань отдает уважительный поклон, после принимая рукопожатие. Ладони Сюэ Чжэнъюна кажутся даже больше, чем у Мо Жаня, накрывают его сверху отцовской мягкостью. — По делам. Но мне на самом деле надо идти, а Чу Ваньнина ждёт врач. Мо Жань, ты здоров? — Да, дядя, всё отлично! — Все равно выглядишь уставшим. Ешь как следует, не забывай. Ладно, побегу. Будет время, приезжайте к нам на ужин. Чуцин будет очень рада! Они прощаются довольно быстро, чтобы не отнимать времени друг у друга, и Чу Ваньнин первый заходит в кабинет. Сидя перед врачом уже с десяток минут, мужчина только безучастно внимает словам и наблюдает за Мо Жанем, сидящем недалеко на стуле. В какой-то момент его озаряет странное чувство отстраненности. Словно он — не главный герой этой сцены, словно его присутствие здесь не имеет значения. Будто это не его проблема, словно его мысли — пустой звук. И все из-за этой сосредоточенной хмурости Мо Жаня, который, казалось, целиком поглощен словами врача о результатах осмотра и дальнейших планах. Мо Жань и вправду выглядит уставшим. Под темными глазами с фиолетовым отблеском и густыми ресницами залегли тени — от недосыпа из-за дедлайна проекта и ночных изучений информации о лечении. Всё своё время они проводят или в мастерской, или в клинике, и парень вникает во всё как будто сам является пациентом, снимая с Чу Ваньнина долю этой ноши. И Ваньнин сам замечает, как озабоченно подходит к этому вопросу Мо Жань, но только после слов Сюэ Чжэнъюна, заставших сердце сжаться в спазме до боли, задумывается об этом так глубоко. И слова врача явно не радуют. Из-за образа жизни и пассивного лечения уже как несколько месяцев длится регресс, и это всё усложняет. Терапия обещает быть долгой и выматывающей спутницей их будних дней, отнимающей всё время и силы. Сначала восстановление состояния в норму, после уже основное лечение и, возможно, операция, если медикаментозный метод не будет давать весомых результатов. — Ты только не расстраивайся, — говорит Мо Жань, когда они спускаются по кафельной лестнице к выходу из клиники, поправляя верхнюю одежду. — Всё обязательно получится. Врач сказал, что времени на подготовку уйдет чуть больше, ну и ладно, зато…- дальше слова парня утекают никотиновым облаком сквозь Чу Ваньнина, что уже не слушает, крепко задумавшись. Чу Ваньнин не расстроен. Он досконально знает суть происходящего и был готов к такому повороту. Кто по настоящему расстроен, так это Мо Жань, пускай и улыбается ему, беря за руку и опуская ее под свой локоть. Когда они выходят на улицу, парень позволяет себе опустить подбородок на плечо Чу Ваньнина, и, оказавшись так близко, даёт тому повод разглядеть бледность на своем лице. — У нас есть план действий, а, значит, это уже прогресс. Чу Ваньнин чувствует, как вуалью опускается на его голову усталость, склоняя её в немом кивке. Домой приходится возвращаться на такси — Мо Жань еще днем вырвался из мастерской, чтобы отвезти машину к знакомому мастеру. Не нравился скрежет и запах в пути. Они садятся на задние сиденья, Мо Жань негромко здоровается с водителем и замолкает, уперевшись взглядом в окно на вечерний город. Сейчас он кажется взрослее и озабоченнее, чем при их первых встречах, — Чу Ваньнин всё не может перестать прокручивать эти мысли исцарапанной пластинкой. — Чу Ваньнин, — негромко обращается Мо Жань, сохраняя на лице тень вдумчивости. — Ты ведь еще был в Китае, когда я попал в больницу… когда Сюэ Чжэнъюн меня встретил? Сердце Чу Ваньнина слабо дёргается, и он отворачивает голову, рассматривая сменяющие друг друга дома снаружи и пытаясь спрятать между ними правду. — К чему ты спрашиваешь? — Тот человек, который спас меня и привез туда… Никто мне так и не назвал его. Может, хотя бы ты знаешь, кто это был? Ты же работал в той больнице вместе с дядей. — Нет… — Чу Ваньнин с рождения своего врать и юлить не умеет, поэтому его слова звучат нерешительно и едва слышно: — Тогда я готовился к переезду, и заявление на увольнение уже было одобрено. Зачем тебе искать его? На плечо мужчины вдруг опускает тяжёлая голова, и следующие слова звучат совсем тихо, словно сквозь пелену сна: — Я бы хотел отблагодарить этого доброго человека. Если бы не он, я бы умер на улице, но хуже всего… не встретил бы свою семью и тебя. Я многим ему обязан. — Не думай об этом, много времени прошло. Люди с чистой совестью так поступают не для пожизненной благодарности в свою сторону. Но едва ли до Мо Жаня доносятся последние слова инженера, тот только спустя пару минут молчания со стороны понимает: парень безмятежно уснул на его плече. И правда устал. Мо Жань нисколько не кривил душой, сказав, что мог тогда умереть на улице. Времена были паршивые, и дети, оставшиеся без дома и родственников, тогда нередко так и оставались на улице или пропадали бесследно. От этой мысли лицо Чу Ваньнина совсем помрачено, но в сердце разлилось нежное тепло: на его плече спит самый признательный и наивный в своей доброте к близким человек. Знал бы А-Жань, насколько отчаянно желание Чу Ваньнина склониться в глубоком поклоне, как яшмовая ветвь, чтобы тихо и робко вымолить самое искреннее и трепетное прощение в своей жизни за то, что именно он встретился ему на той улице, освещенной лишь тусклым фонарем и светом из окон. Чу Ваньнин так торопится за сигаретами в ларек у дедовской квартиры, поглощенный скорым отъездом. Накануне скопилось столько дел, что медик совсем забегался и только уже у магазина вспомнил о забытом в другом плаще бумажнике — ему пришлось вернуться обратно. Перейти несколько раз дорогу и повернуть за угол, к своему дому. В тот момент уже услышать разрезающий воздух скрежет шин о асфальт и истошный сигнал клаксона. На его глазах тело ребенка, второпях перебегающего дорогу, столкнулось с капотом, переворачиваясь и падая рядом с большой лужей. Люди собрались вокруг тут же, и Чу Ваньнин очнулся, стоя на коленях, дрожащими руками ощупывая мальчишку, рядом с которым валялся бумажный свёрток с вывалившимися оттуда подгорелыми рисовыми лепешками и чем-то ещё. Мясом что ли, — Чу Ваньнин уже не помнит. В памяти осталась лишь кровь — густая, расползающаяся от головы ребёнка по серому асфальту, смешиваясь с грязью и мутной водой из лужи, словно акварельный узор. Он мог бы сейчас томиться в душном ларьке, ожидая свою очередь среди мужчин, пришедших за выпивкой в последние минуты продажи алкоголя. Мог бы остаться в квартире, раскладывая вещи и половину своей жизни по коробкам, если бы ещё пару сигарет осталось в его пачке. Мог бы взять билет на самолёт на вчерашний рейс и уже быть в другой стране, оставив на этом асфальте мальчишку, к которому никто из живущих здесь и не подумал бы приблизиться — слишком уж кричаще разодрана чужая, заношенная одежда, слишком болезненно выпирают кости, выдавая в нём уличного попрошайку. В то время это было совершено обычной до тошноты вещью, и каждый утешал себя: своих проблем хватает. Но сигареты в его пачке закончились, вещи уже были сложены, а билетов на ранние рейсы не было. И кошелек остался в другом плаще. Чу Ваньнин только выполнял свой долг как медика, не ожидая ни благодарности, ни тем более таскания с ним спустя столько лет по клиникам, цепляясь за любую возможность облегчить ему жить.