Cinabre écarlate

      Чуя просто до помутнения своего сознания ждал среды. Обычно его занятия в музыкальной школе до обнаружения термальной стадии заболевания проходили трижды в неделю в любое удобное для рыжего паренька время. Сейчас, после такого количества изменения в жизни, в учебе за это время, прийдется немного перестраиваться. Это не особо радовало, но и не шибко печалило подростка. Намного важнее было то, что он сможет вернуться к урокам, прикоснется к нотам и клавишам любимого инструмента.       Порой, будучи совсем одним, Накахара любил задаваться вопросом: а как бы его жизнь протекала сейчас, если бы однажды он не почувствовал тягу к пианино и не опустился за инструмент с дрожащими руками, но твердым намерением? И не получается представить, потому что органично он чувствует себя только за клавишами. Музыкантов музыка всегда освобождает от проблем, всегда спасает. Это особая связь, которую не каждому дано прочувствовать. Чуя через пару занятий почувствовал себя особенным. Пришло мнение в далеко не глупую рыжую макушку что инструмент не хочет делать его заложником, что пианино стоит с ним рядом, помогает себя почувствовать и не бояться. После этого занятия, Артюр сказал Чуе: «Только для истинного таланта инструмент способен сложить звуки в ноты. Ты не был наделен талантом, но твои руки подчиняют клавиши даже не смотря на это. Наверное, потому что не получив таланта, ты получил истинное понимание того, что такое музыка… И старания. Я не видел парнишки старательнее тебя. Я горжусь тобой, Чуя.». Сначала эта фраза показалась Накахаре до жути заумной и непонятной, запутанной. Но она въелась в юношескую подкорку мозга, как самая сильная мотивация – как самая сильная похвала.       Променял бы Чуя свою любовь, свою страсть к музыке на здоровье? Нет, однозначно нет. Он осознанно сделал бы выбор играть: стать кем-то известным, стать не просто мальчишкой, окончившим музыкальную школу, а играть в оркестре, ставить пьесы и писать этюды. Даже если для этого пришлось бы поплатиться и без того короткой жизнью.       Получая одно, ты навсегда лишаешься чего-то другого. Такова плата. Сколько музыкантов в истории прибегало к убийствам, колдовству и прочим хитростям, ради музыки? Чуе не пришлось делиться с кем-то своим заслуженным местом на верхушке нот. Но Чуе пришлось отдать за это здоровье и поставить на кон шаткую психику.

Чуя просто любил видеть романтику даже в самых страшных вещах мира.

      Утром, собираясь на занятия, Накахара почувствовал дрожь в руках. Сидя в машине и вовсе начал нервничать до капель пота, закатывающихся за ворот красной рубашки. Рандо старался успокоить сына, поддержать или как-либо задобрить .Но все переживания Чуи были понятны: мальчик больше года не трогал пианино. Более того, Чуя давно не был в социуме. – Не волнуйся, морковка. Я уверен, что все пройдет хорошо. Рядом ведь будет Тачихара, он обязательно тебя поддержит, – шатен всегда был таким: даже если его слова поддержки не особо помогали Накахаре, он не сдавал позиций и старался помочь. Так и пробил лед и закрытость подростка, расположив к себе и наладив искренние теплые отношения. Как между настоящими родственниками.       Более того поверх дрожащей потной от нервов ладошки опускается мужская, ободряюще сжимая и покачивая шершавые пальцы. – Спасибо большое, пап. Я надеюсь, что ничего не забыл за это время, правда. Я ведь могу вечером прийти с Тачи? – Тачи был единственным человеком, кого Чуя мог по-настоящему назвать своим другом, которому он по-настоящему мог доверять среди сверстников. Было в этом растрёпанном вокалисте что-то теплое, пускай и безбашенное и экстравагантное. Чуе всегда нравилось все необычное, потому что сам далеко не обычный подросток.       Получив добро на ужин с другом, еще парочку слов поддержки и теплое прощание, Чуя вылезает из теплого салона авто, немного поежившись. На дворе март, ветер все еще довольно прохладный. Дабы время не терять мальчишка сразу же заходит за ворота пустой музыкальной школы, на ступеньках заприметив сразу же грязного медного цвета взъерошенную макушку, курящую, как паровоз. Вот тебе и вокалист, эх.       Мичизу чем-то так увлеченно занят в своем смартфоне, что совсем не обращает на том, как рядом с ним на ступеньки опускается кто-то в черном. Лишь боковым зрением замечая изящные ладони в черных перчатках из хлопка, курящий подскакивает, туша бычок о колонну здания списком радости: – Накахара! Чуя! Бог мой, вы посмотрите на него! Это же сам Накахара-Чуя-сан.       Чуя в ответ может лишь смущенно улыбнуться, прижимая к себе накинувшегося с объятиями приятеля, хрюкая от того, что умрет он, видимо, от нехватки кислорода из-за объятий. – Я тоже рад тебя видеть. Ты снова начал курить, – подмечает немного отдышавшийся Чуя, позволяя разглядывать себя янтарным глазам напротив, словно экспонат. Давно не виделись ведь. – А ты совсем поменялся, я в шоке. Твои волосы так отросли, я в восторге. Тебе идет этот хвост, а коса. Выглядишь, как самый утонченный маэстро. Прошел год, а ты совсем другой человек.       Их обмен любезностями и комплиментами закончился небольшой дружеской дракой. Они всегда такими были. Чуя помнит, как придя впервые в эту школу, познакомился с Мичузу. Он был брюнетом, с ужасной дисциплиной и отвратно громким голосом и поток сквернословия. Накахара тогда и представить не мог, что курящий парнишка, что всего-то на два года старше него самого, умеет не только алкоголь элитный доставать за копейки, но и невероятно петь. Они сдружились до молекулярного уровня. Тачи покрасил волосы в относительно рыжий цвет, всегда восхищаясь естественной рыжезной Чуи, из-за чего шутка о том, что Тачихара это Тачи Накахара переросла во что-то менее шуточное. Тачи стал первым другом Чуи. И видимо остался, что не могло не удивить подростка.       Пианист, если Чуя вообще имеет право себя так называть, только попав в класс по фортепиано, стал менее напряжен, а нервы резко расслабились. И пускай его группа выпустилась ровно год назад, когда мальчишка загремел в больницу с сердцем, сейчас он попадает в группу на год младше него самого. Интересно. Этот факт даже никак не подпортил настроение, ребята оказались тихими и спокойными, без лишней активности к такой странной на первой взгляд персоне, как Накахара. Да и преподаватель был рад видеть одного из самых способных учеников потока, встречая его чуть ли не с поклоном до пола. Приятно. Просто приятно, когда возвращаешься в родное место и видишь, что оно не потеряло все то тепло, что было раньше. Да и Тачихара присутствовал на уроке рядом, пускай и заставлял собой и своей активностью немного-немало отвлекаться. Да и к тому же Чуя попал в слегка необычную группу перестроенной программы, где только после полного прохождения курса теории всей основы игры на фортепиано позволено начинать тренироваться в игре за самим инструментом. Когда учился Чуя, наравне со всеми, такого не было. Слишком многое осталось неизменным, но слишком многое и изменилось. – До того, как приостановить свои занятия Накахара-кун занимался в обычной группе, умея играть, в прошлом, слишком достойно на фоне остальных обучающихся. Ты бы не мог для ознакомления показать, как нужно играть на самом деле? – такого внимания к себе Чуя точно не ожидал, резко отрывая взгляд от нотного листка, нелепо хлопая голубыми глазками. Хотелось отказаться, начать оправдываться тем, что больше года его руки не касались фортепиано, но Тачихара не был бы его лучшим другом, если бы просто не вытолкнул миниатюрного мальчика с парты, кивая головой. Все у него получится. У Чуи всегда все получалось. – Но это ведь струнный рояль… – Разве это проблема? Я слышал, что ты умеешь играть на всех видах клавишных.       Умеет. К сожалению или к счастью. Поэтому выбора нет: рыжий проходит за рояль, поднимает аккуратно крышку, усаживаясь на нихуя не удобный пуфик. Господи, как же он отвык. Руки в перчатках ложатся на клавиши цвета молочной кости, а ноги опускаются на порожек педалей. Ну же, Чуя. Вопрос что играть назревает сам собой, но ответ просто сбивает с ног: что посчитаешь нужным. Играть что-то легкое не про Накахару, играть что-то тяжелое – опыт пропал в этом деле. – Я бы советовал снять перчатки, чтобы лучше чувствовать нажим. – Я не играю без перчаток. «Полет Шмеля» Римского-Корсакова, – почему-то в голове горела в этот момент кнопочка с надписью типа «уровень very hard». Никто не ищет легких путей, особенно он. Играть столь тяжелую для не размятых пальцев пьесу, так еще и по памяти – самоубийство. Главное не подавать вида, когда осекаешься, главное не подавать. Вдох, выдох, подбородок наверх, глаза закрыты, кончики пальцев на клавишах. Сердце пропускает удар, вступление слишком быстрое, но через пару-тройку строк пальцы начинают жить своей жизнью, ловко пересказывая и переплетаясь между собой. Чуя не смотрит на кнопки, не думает о нотах, стараясь ощущать лишь звук, что льется в уши. Где надо замедлиться, где ускориться. Ладони под перчатками потеют сами по себе от страха результата, но и через секунд 20 это чувство притупляется в паре со всеми остальными.       Сказать, что сыграл парень для первого раза ну очень хорошо – ничего не сказать. Чуя всегда умел впечатлять: скорость, навыками, памятью, рвением и стремлением. Чуя не талантливый, поэтому его выбор и навыки очень неординарны. Наверное, только поэтому ему позволяют остаться на пару часов в пустом классе после занятий, чтобы поиграть наедине с собой.       Рандо приехал ближе к четырём, забрав Тачи и сказав, что они вместе приготовят ужин к приходу Чуи. И рыжий был не против, ему, правда хотелось побыть один на один с собой и любимым инструментов.       Проводив взглядом машину отца, он выдохнул полной грудью, медленно направляясь обратно в задние: по памяти найдя актовый зал с любимым фортепиано в центре небольшой лестницы, Чуя сразу же уселся за ухоженный инструмент, поднимая крышку. Как же он скучал. Скучал по ощущению, что наполняет при нахождении в непосредственной близости к музыке.

Ощущению того, что жизнь медленно течет своим чередом.

      В моменты игры, наедине с самим собой Чуя совсем забывается. Его голова отключается, мысли вылетает куда-то далеко за пределы этого мира, во что-то свое, личное и сокровенное. Он играет то известные поэмы по настроению и своим ощущениям, то какие-то свои небольшие наброски. Расслабляется и отдается процессу с головой. Как и любой другой человек, любящий свое дело, так ведь. Где-то через полчаса, ну максимум сорок минут игры на телефон от отца пришло сообщение, что в зал зайдет хороший друг отца, чтобы забрать мальчика домой. Только вот сообщение это было не замечено от слова совсем. Ровно как весьма тяжкий, но пиритный взгляд глаз на себе откуда-то с первого ряда, стульев для комиссии и важных шишек. Самообман и не более, такое уже было. Нет… Такого еще не было. – Ты очень красиво играешь, кхм. – в момент, когда ноты затихают, идут на спад и небольшой минорный этюд заканчивается, за спиной слышится бархатный, совсем мягкий и даже удовлетворённый голос неизвестного. Плечи Чуи вздрагивают от испуга и эффекта неожиданности, а сам подросток резко поворачивается на источник шума...       И видит перед собой весьма красивого молодого человека. На вид лет 25, как кажется Накахаре: в приятном дорогом коричневом костюме, кудрявыми волосами цвета горького шоколада, что в беспорядке падают на лицо, немного прикрывая глаза. Накахара не знает этого человека, видит впервые в своей жизни, но готов отметить, что его общество не давит. Да и тишина, что нависла над ними тучей тоже не приносит дискомфорта.       Они оба в этот момент позволяют разглядеть себе друг друга сполна: Дазаю и вовсе, кажется, что документы где-то ошиблись, и перед ним сидит девочка. Да, голос грубоват и хрипловат, но внешность. Узкие аккуратные плечи под рубашкой, изящные тонкие, скорее даже полностью миниатюрные руки в перчатках, легкий стан, прямая спина и слишком мягкие, европейские черты лица. Перед ним сидит мальчик, это факт, да. Мальчик с ярко выраженным кадыком и перекатами мышц рук при игре, но уж совсем миниатюрного роста и с настолько яркими голубыми глазами и натуральным рыжими вихрами, что создается впечатление, будто Накахара Мари Чуя, совсем не Чуя, а именно Мари.

Волосы. Настолько ярких, отливающих даже не медью, а чем-то красным или кислотно-оранжевым Осаму не видел ни разу в жизни. Если приглядеться, то можно заметить, что пушистые ресницы, обрамляющие широкие глаза, точно такого же оттенка. Да и бровки тонкие, что так забавно нахмуренны домиком тоже ярко-рыжие.

      Первым из этого наваждения и оценивания чужой внешности выныривает Дазай. Пускай мальчик глазеет, он еще совсем юн и глуповат, в этом нет ничего страшного. – Извини, если я отвлек тебя от игры. Мне казалось, что ты закончил. – Осаму улыбается мягко изгибом губ, подходя ко все еще ошарашенному подростку чуть ближе, останавливаясь буквально рядом с плечом подростка. – Ничего страшного, я все равно уже почти закончил. И.. спасибо большое, мне приятно слышать. Я давно не играл, сегодня впервые сел. Как Вас зовут? – Чуя чувствует небольшую неловкость из-за комплимента. Он всегда был падким на похвалу в свой адрес, поэтому кончики ушей медленно начинают сливаться с цветом волос, а лицо обдает жаром. И Осаму явно это нравится, покуда он тихо прыскает в кулак, отмечая то, какой мальчик милый и открытый к общению. – Дазай. Осаму Дазай. Приятно познакомиться. – шатен улыбается обворожительно, проводит рукой по крышке фортепиано, аккуратно закрывая, столь для Чуи, инструмент. – Меня Чуя зовут. Спасибо, что остановили, уже поздно и мне пора бы домой. – все-таки убивать градус своей неловко и смущения Чуя никак не может, он способен сейчас только глупо улыбаться своему новому и крайне неожиданному знакомому. – Я знаю, да. Твой отец просил отвести тебя домой, сказал, что ты не отвечаешь на сообщение. Взгляни в телефон и поехали, не переживай, я довольно давно знаком с Артюром.       Возможно из-за долго отсутствия в социуме, Накахара, проверив телефон и найдя парочку коротких сообщений о том, что его домой отвезет близкий друг. Близкий друг, так близкий друг. Поэтому Накахара спокойно отдает ключи от актового зала на вахту, следуя за Осаму. Они до самой парковки о чем-то непринуждённо переговаривались. О музыке, учебе, работе. На последнем вопросе Дазаю пришлось ловко извернуться, чтобы соврать о работе рядом с Рандо и не попасться. Чуя сам по себе выглядит крайне невинно и наивно, поэтому лжи не замечает, на полном спокойствии и доверии опускаясь в иномарку.       Трогаются с места к дому они уже в полной тишине по привычному маршруту. Эти 15 минут езды Чуя правда собирается просто отдохнуть и помолчать, смотря на темное мартовское небо с изредка мелькающими звездами на ней, яркими бликами окон высоток в центре города, что стоят, словно сторожевые башни. Накахаре всегда было интересно: как кипит работа в таких огромных зданиях, сколько там офисов и штат сотрудников какой, настолько оживленная и скорая там работа. Ему всегда хотелось побывать в этой гуще, но в то же время оставаться незамеченной тенью позади кого-то важного и серьезного.       За это время подросток совсем не замечает, как в полной тишине успевает задремать, слегка прижимаясь лбом к прохладному стеклу окна. Где-то на грани фазы быстрого сна и потоки своих мыслей Накахара даже не замечает, что гула машин больше не слышно, да и езда не ощущается – машина давно встала. Глаза открываются только, когда на плечо ложится тяжелая широкая ладонь, слабо потрясывая с шепотом: – Чуя, мы приехали, просыпайся.       Накахара кивает головой, медленно разлепляет сонные голубые глаза, начиная тереть их руками, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Ему не больше пары минут потребовалось, чтобы собрать голову и мысли в ней в кучу, под взгляд карих глаз, выходя из салона, перед тем как закрыть дверь, произнеся хриплое из-за пересохшего горла предложение: – Спасибо, Дазай-сан.       Мужчина окликает подростка через открытое окно салона лишь у самого подъезда, нелепо улыбаясь и как-то чрезмерно довольно сощуривая уголки глаз, что не видно в вечерней темноте: – Чуя-кун! Сыграешь мне в следующий раз мелодию, что будет ассоциироваться со мной?       Сначала рыжик и совсем прямо у двери в ступор впадает, а после, краснея от осознания намека на следующую встречу, неловко кивает в знак согласия, удаляясь за тяжелой железной дверью. Лишь после хлопка железа о раму, Осаму откидывает каштановую голову на мягкое сиденье, растягивая губы в легкой, абсолютно расслабленной и умиротворенной улыбке. За весь вечер он ни разу не почувствовал ком тревоги у самого горла благодаря одной кудрявой макушке цвета закатного солнца.