Рождественская проза жизни

Начать надо с того, что Мирон был мертв. Умер он сейчас? Или пять лет назад? Или еще в Лондоне? Не совсем ясно. И значения особого не имело. Мертв и все. Даже подтверждений и доказательств не было нужно. Ни свидетелей, ни бумажек. Мертв, и ладно. Почти как гвоздь в притолоке, только гвоздей в его полностью обшитом пластиком офисе не было. Один клей и монтажная пена. Мирон еще думал, почему же он мертв и как так вышло. Но выходило, что мертв он уже довольно долго: почти пять лет. Историческая хуйня тоже ушла в прошлое и, видимо, умерла. А что умерло раньше: Лондон, ИХ или Мирон? Вопрос настолько же неважный, насколько и очевидный. Лондон был первым, а они с ИХ вторые. Потому что Мирон там оказался вторым. Первый раз в жизни. Проиграл дело какому-то ноунейму из провинции. Упс! Тогда казалось, что процесс века успешному адвокату будет выиграть легко. Как конфету у младенца отобрать. Тем более, что его соперник, представитель конкурента, как раз и казался ему младенцем: недавно приехавший откуда-то из глубокой провинции начинающий юрист, едва успевший закончить свой заборостроительный вуз. Сколько у него было выигранных дел? Пара-тройка, да и те в районных судах: неправомерные штрафы, слишком мелкие выплаты по страховкам и все в этом духе. За дело об авторском праве (спор между издательским домом и писателем) он взялся впервые, с большим апломбом, и сразу же во всех соцсетях объявил, что в два счета сделает «императора российской адвокатуры» Мирона Федорова. У самого же Мирона в послужном списке были сплошь победы, даже парочка крупных дел за рубежом имелась. И он действительно был известным адвокатом, дорогим, престижным. «Форбс» и «РБК» спорили о его годовом доходе, филиалы крупнейших компаний то и дело приглашали его к себе в офисы для проведения мастер-классов и семинаров, из командировок Мирон не вылезал. Словом, бизнес-элита страны его обожала и свято верила каждому его слову. И когда крупнейший издательский дом страны нанял его для защиты своих прав на популярную книгу, Мирон, разумеется, согласился. Это дело было беспрецедентным и для его карьеры, и для страны в целом, а победа обещала принести такие лавры, каких ни один российский адвокат еще не видывал. Большой куш! Об этом писали все газеты и интернет-порталы, ни один выпуск новостей по ТВ не обходился без хотя бы пары слов о громком деле. Заседания постоянно откладывались из-за поездок Мирона, а его оппонент ликовал и регулярно прохаживался в сети по компетентности Мирона: то твит, то статья в чьем-нибудь блоге, то разбор на Ютубе одного из его дел. И, зараза, докапывался до таких мелочей, находил такие проколы, какие даже прокуроры не всегда замечали. Один Миронов знакомый как-то раз, посмотрев такой разбор полетов, в сердцах выдал в адрес этого паренька: «Вот же пидор гнойный!». Пидор или нет, это Мирону было неизвестно, но «гнойный» подходило на сто процентов. Парень был язвителен, дотошен и совсем не стеснялся в выражениях. Так к нему и прилипло это прозвище: для Мирона и его друзей молодой юрист из Хабаровска, Слава Карелин, стал Гнойным. Когда настал день последнего заседания, Мирон был спокоен, как удав. Он был уверен в своей победе, хотя и не готовился особенно. В конце концов, у него репутация, а этот мальчик, ну что он может против него, Мирона Федорова. Да его в Питере каждая собака знала! И эта самоуверенность сыграла с Мироном злую шутку. И еще кое-что было, но об этом Мирон предпочитал лишний раз не думать, потому что становилось уж совсем стыдно. Своего соперника он видел и до этого, но через экран монитора. Парень был симпатичным, но постоянно кривился, передразнивал Мирона, и от этого казался хуже, чем был на самом деле. Когда Мирон увидел его вживую, то сначала удивился: Слава был высоким и по-мужски красивым. А еще он не боялся находиться в зале суда среди всех этих бизнесменов в дорогих костюмах, прессы, камер. Он чувствовал себя как рыба в воде, был спокоен, уверен, даже пофигистичен в чем-то. И понравился Мирону. Это было ужасно: противник не должен тебе нравиться, не должен вызывать желания прикоснуться, приобнять, нарушить социальную дистанцию и вторгнуться в интимную. Слава такие желания вызывал. Мало того, в одном из своих выступлений Мирон не удержался, подошел к нему близко и даже взял за плечо, за что сразу заработал предупреждение от судьи. Мирон вместо наспех (хотя и по теме) подготовленной речи нес какую-то чушь о книгах, отвлекался, ссылался на совершенно неподходящие примеры из далекого прошлого. Его клиенты, вытаращив глаза, с ужасом следили за происходящим и наверняка подсчитывали в уме убытки. А Слава играючи разбил все его доводы, просто и доходчиво объяснил суду, почему прав его клиент, писатель, а не издательский дом, и выиграл дело. Мирон продул ему всухую. Он был так зол и обижен, что когда Карелин подошел к нему в коридоре суда пожать руку, сначала хотел съездить ему в морду. Но Карелин так широко улыбался, что Мирон не устоял, пожал руку и кисло пробормотал что-то вроде: «Это была историческая хуйня. Единственный раз, когда ты меня сделал». Карелин довольно улыбнулся и ушел, а Мирон остался объясняться с клиентами и обдумывать свою внезапную очарованность Славой. Первое пережить было легче. В конце концов, это всего лишь деньги. А вот чувства к сопернику, к более удачливому коллеге, которому к тому же плевать на Мирона, стали огромной проблемой. С того дня карьера его пошла на спад. Крупные компании по очереди расторгали с Мироном контракты, выискивая благовидный и законный предлог, на интервью приглашали все реже, командировки в регионы сами собой сошли на нет. Мирон со своей стороны так же методично разрывал связи и все больше погружался в себя. Постепенно умирал в своей раковинке, и его надежда на взаимность умирала вместе с ним. А вот его противник, Слава Карелин, который все еще в его мыслях носил псевдоним «Гнойный», наоборот, мгновенно взлетел. И теперь у него были крупные контракты, интервью у звездных звезд журналистики и деньги. Много денег и много известности. И про Мирона он постепенно забывал: все реже писал о нем язвительные твитты, статьи и снимал ролики. И через пару лет стало казаться, что в жизни Мирона не было Славы Карелина, а в жизни Славы не было наоборот его, Мирона. Это было принять тяжелее всего. Мысли перемешались в какой-то компот из воспоминаний и догадок, в нем преобладали плохие, разрушая и без того слабенькое новогоднее настроение. А еще на улице шел дождь, он помогал таять снежной каше и совсем не приближал новый год. В этом году предстоящий праздник и год в целом грозили стать особенно унылыми: несколько тощих договоров и почти никакой прибыли. Видеть Мирон никого не хотел, а содержать офис становилось все труднее, несмотря на счета в банках. Деньги он предпочитал не тратить, копил, копил на что-то, сам не зная, на что. Оставшиеся два друга писали, звонили, рвались в гости и пытались вытащить его куда-то, но он же был мертв пять лет. Как они не забыли про него? Как ему вообще сейчас вернуться к жизни? Только не после того, как он ушел в подполье, закрыл почти все свои счета и стал в тридцать с копейками лет вести жизнь старика-затворника. Его капиталы, заработанные за период успеха, лежали на счетах нескольких зарубежных банков, комнаты в огромной квартире были закрыты на ключ, а мебель почти вся спрятана под чехлами. Мирон умер и похоронил не только себя, но и свой дом. Он сидел почти один в холодном офисе, где-то за стеной скучал секретарь, которому не терпелось уже свалить с работы и отправиться по магазинам. Предновогодние распродажи, скидки на красную икру, три пары красно-белых носков по цене двух, акции на пиццу, суши и парфюм. Вот это все. У секретаря были семья и друзья, он уже поставил на стол искусственную елочку, которая в первый же день начала облетать и сорить блестками по всей приемной. Как она это делала, оставаясь на столе – загадка. Или новогоднее чудо. Елочка бесила. Она была искусственная, но живая. И секретарь живой. Радостный такой, зараза. Мирон нанял этого парня почти год назад, как раз тогда, когда его предшественница, очень шустрая дамочка, на одном из корпоративов решила напоить начальника и переспать с ним. Ее постигла неудача с последующим увольнением, а у Мирона появился новый секретарь, к тому же иностранец, эмигрант из ближнего зарубежья, не требовавший огромной зарплаты. Парнишка исполнительный, вежливый, а главное – он никуда не лез, к начальнику не клеился и место свое знал. Не знал только одного – что начальник был как раз за нетрадиционную команду. А то пришлось бы Мирону искать нового секретаря, мало ли как бывает. В офисе было мерзко. Не так давно собственники сделали ремонт, но продешевили с материалами или сэкономили на рабочих, и те сделали тяп-ляп; факт в том, что в окнах были щели, плинтуса отходили от стен, а потолок был подвешен через задницу. Поэтому с улицы пробирался промозглый холод, сквозняк, и от долгого сидения на месте на самом деле начинали мерзнуть руки и ноги. Можно было бы включить обогреватель, но счетчик реагировал на него очень странно – начинал мотать с бешеной скоростью, а электричество оплачивали они напрямую, а не собственник. Мирону было жалко переплачивать, тем более, что в офисе он не находился целый день. Если ладони и пальцы совсем уж замерзали, он просил чашу горячего чая у секретаря и грелся об нее. А ноги… Просто обувался потеплее. Кто-то скажет – жадный. Мирон считал себя экономным. Иначе он бы не добился своего положения, денег и репутации. В последние годы к нему прилипла слава безумного скряги, но Мирону было плевать. Желание сорить деньгами тоже умерло в нем давным-давно. А деньги на счетах…Ну что ж, пусть лежат, когда станет совсем уж тоскливо, Мирон вспомнит о них. В дверь постучали, и заглянул секретарь, Рахмет. – Мирон Янович, - с легким акцентом произнес он, – в офисе совсем холодно. Я включу обогреватель? – А коммуналку за декабрь вы тоже оплатите? – съехидничал Мирон: ведь знал же, что платит сотрудникам копейки, оттого и разбежались почти все от него. – Или вы думаете, что у меня сейчас гора контрактов, и я оплачу все ваши хотелки? Грейтесь, как я – от чашки чая. Вскипятить чайник гораздо дешевле, чем отапливать улицу – щели в окнах видели? – Я понял вас, Мирон Янович, – смиренно кивнул секретарь и скрылся в приемной. Мирон разозлился такой покорности: ну почему бы не психануть? Почему хоть раз не огрызнуться на начальника-скупердяя? Так и просидит всю жизнь в секретарях, тряпка! За стеной зашумел чайник, и Мирон написал секретарю, чтобы тот принес ему чашку кипятка. Чай заваривать не надо: где-то в недрах тумбочки пряталась коробка чего-то недорогого, но жутко крепкого – согреться и взбодриться сойдет. Через пару минут заглянул секретарь с кипятком, виновато пряча взгляд. В открытую дверь за его спиной Мирон увидел двоих мужчин в солидных черных пальто. «Коллекторы?» - мелькнула первая мысль, но сразу исчезла – у него нет долгов. Тогда кто? – Мирон Янович, к вам тут пришли, – виновато сообщил секретарь. – Я ни с кем не договаривался. Чего им надо? – проворчал Мирон. Он злился, что его уединение прервали, притом незваные гости. – Я. Извините, это я договорился. Они позвонили, спросили кто отвечает за благотворительность в нашей компании. Я решил, что вы, и назначил встречу, – секретарь говорил все тише и тише, и Мирон подумал, что тот сейчас вовсе исчезнет. – Вы... Что сделали? – изумился Мирон. А подчиненный-то оказывается может и сам принимать решения. Вопрос – какие. – Назначил встречу, – вздохнул секретарь, понимая, что расплата будет долгой и неприятной. – Ну что ж, с вами мы потом поговорим. Пусть проходят, – поморщился Мирон. Секретарь мигом исчез за дверью, что-то тихо сказал гостям. Те прошли, оставив дверь в приемную открытой. В приемной все был слышно, и Мирону это не нравилось, но просить визитеров закрыть дверь он не стал, равно как и сам решил не вставать. – Чем обязан, уважаемые? – он задал этот вопрос максимально фамильярно, чтобы гости догадались, что они никакие не уважаемые, но те и глазом не моргнули. – Мирон Янович, ваш коллега, – это, видимо, относилось к секретарю, и Мирон болезненно поморщился от того, как быстро они с секретарем сравнялись в статусе с легкой руки незваных гостей, – ваш коллега сообщил, что именно вы отвечаете в вашей компании за спонсорство и благотворительность. Скажите, для вас важно, чтобы в канун Нового года все люди были счастливы? Технология продаж, догадался Мирон, да еще такая примитивная, как будто из МЛМ пришли. – Неважно, – буркнул он, специально глядя в монитор, имитируя занятость. – Но это же семейный праздник, – растерялся один из гостей. – Ну и на здоровье, - ответил Мирон, не меняя тона. – У меня нет семьи, я холост, с родителями давно не общаюсь. – Но ведь, Новый год, – пришедшие не ожидали, что их скрипты так быстро окажутся бесполезными. – Да хоть два Новых года плюс Старый. Я здесь при чем? – В Новый год люди должны радоваться, должны быть счастливы и здоровы, – в беседу включился второй гость. – Кому должны? – удивленно поднятая бровь должна была натолкнуть посетителей на мысль, что их визит излишне затягивается. – Ну… – протянул второй, – Вообще должны. Вы знаете, у нас в стране так много безработных. Им особенно тяжело перед праздниками. Некому поздравить их, угостить хотя бы тарелкой горячего супа. Они нуждаются в самом необходимом, Мирон Янович. – Разве у нас в стране нет вакансии дворников и уборщиц? – спросил Мирон. – Есть, и очень много, – кивнул посетитель. – А биржи труда уже все закрыли и отменили пособие по безработице? – снова ехидно спросил Мирон. – Пока еще нет. Хотя я хотел бы, чтобы такое счастливое время настало, когда биржи труда исчезнут за ненадобностью, – заметил первый посетитель. – А вы почти напугали меня, господа. Я уж было подумал, что мы случайно построили коммунизм. От каждого по способности, каждому по потребности. Слышали такое? – Но от всех этих бирж и пособий никакого толку. Кучу справок собрать, а потом его платят всего полгода. Да и на вакансии дворников и уборщиц огромный конкурс. Вот мы и решили собрать средства для этих несчастных людей. – И выбрали именно Новый год? – скептически уточнил Мирон. – Именно. Потому что перед праздниками нужда ощущается особенно остро. Какую сумму вы готовы пожертвовать? – Никакой. – Хотите сохранить инкогнито? – прикинулись дураками гости. – Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Больше ничего. Я себя не балую на праздниках и не собираюсь тратить деньги на каких-то лодырей. Я работаю полностью в "белую", плачу налоги, на них государство должно поддерживать людей. Мне и так это в копейку влетает. Нуждающиеся могу обращаться в соответствующие инстанции. Госуслуги им в помощь. – Не у всех есть такая возможность. А кто-то просто гордый, чтобы просить помощь, скорее умрет с голода. – Если они предпочитают умереть вместо решения своих проблем, кто я такой, чтобы им мешать? И давайте закончим этот разговор. Меня чужие проблемы не касаются, а я не хочу касаться их. Разговор окончен. Всего доброго, уважаемые. Видя, что настаивать бесполезно, визитеры удалились, а Мирон позвал своего секретаря. – И что это за инициатива была? – тон его не предвещал бедняге ничего хорошего. – Я извиняюсь, Мирон Янович, – едва слышно ответил тот. – Уже неплохо. Но инициатива наказуема. Вы в курсе? – дождавшись кивка, Мирон продолжил. – Вот я вас и наказываю. Во-первых, новогодняя премия теперь далека от вас, как Сатурн. Во-вторых, на каникулах рекомендую не прохлаждаться, а искать новое место. С десятого числа вы здесь больше не работаете. – Но две недели? – заикнулся было секретарь. – Хорошо, с тринадцатого, – равнодушно откликнулся Мирон. – Это все. Дверь за секретарем закрылась почти бесшумно, в приемной зашумел чайник. Мирон недовольно вздохнул и вернулся к работе. Несколько мелких договоров по скучным делам требовали внимания и решения в ближайшее время. Хотя бы какой-то заработок в его мертвом мирке. Но поработать долго не удалось. Почти сразу же зазвонил телефон. Видеозвонок, и Женя откуда-то с моря. Женька, всегда позитивная, отзывчивая, находчивая, но сейчас Мирон только поморщился. Хотя на звонок ответил. – С наступающим! – счастье и довольство жизнью так и лились через экран телефона. – Жень, хоть ты-то не начинай, – скривился Мирон. – Вся эта типа праздничная суета уже вот где. Херня полная! – Да ладно тебе, Мирош, ну почему херня? – солнечно улыбнулась Женя с далекого пляжа. – Почему мне кажется, что ты прикалываешься? Даже ты не можешь быть настолько букой. Где встречаешь? – Как будто ты не в курсе! – сердито ответил Мирон. – Дома, где еще. Можно подумать, меня засыпали приглашениями. – Можно просто прогуляться по магазинам, – миролюбиво предложила Женя, чтобы не обострять конфликт. Когда-то они с Мироном работали в одной команде, и очень успешно вели дела, но когда Мирон проиграл тот процесс и стал закрываться ото всех, он сам отпустил Женю, помог ей найти новую работу в Европе, свел с бывшими клиентами. Женька была первоклассным спецом, и ей, конечно же, сразу сделали оффер. С тех пор связь стала истончаться: они редко созванивались, еще реже виделись вживую и вот теперь обменивались только дежурными звонками на пару праздников в году. Вернее, звонила ему Женя, а Мирон брал трубку, но с каждым разом ему все тяжелее становилось это делать. И лень, и говорить вроде было не о чем, и Женя всегда веселая и счастливая, а он всегда угрюмый неудачник, хотя и с большим банковским счетом. Но все равно неудачник. – Гулять по магазинам значит – транжирить деньги, в унитаз спускать. Новый год – это чистый маркетинг, тебе ли не знать, – проворчал Мирон. – А по телику одна сплошная «Ирония судьбы». Бред полный этот ваш Новый год. – А я думала тебя в гости пригласить. У тебя загран не просрочен? Мы в Доминикане. Тут супер! – предприняла последнюю попытку Женя, но увидев, как смотрит на нее Мирон, осеклась и скомканно попрощалась. Мирон с видимым облегчением отключился и откинулся в кресле. Время двигалось к вечеру, нужно было идти домой: все равно от сегодняшнего дня толку уже не будет. Дурацкие визитеры, ненужные звонки, воспоминания и отвратительное настроение. Прекрасный коктейль для тех, кто загнал себя в могилу, однако чего-то не хватает. Какой-то особенной неприятности. Он вышел в приемную. Бедняга секретарь сидел за своим столом ни жив ни мертв. – Идите домой, Рахмет, – бросил ему Мирон. – Я сам закрою офис и сдам на пульт. Упрашивать его не нужно было. Секретарь натянул тоненькую, совсем не подходящую для зимнего Питера курточку и был таков. Мирон немного повозился с вечно заедающим замком, отзвонился в ЧОП и вышел на улицу. Дождь закончился, и немного подморозило. Образовалась тонкая ледяная корка, присыпанная чем-то непонятным. Песок? Грязь? Соль? В любом случае, народ скользил и падал, костеря коммунальщиков. Мирон, натянув капюшон, нахохлившись, пробирался почти у самых стен домов, чтобы как можно меньше взаимодействовать с людьми. Идти ему было недалеко, пару кварталов. Еще в тучные годы он успел купить квартиру в старом фонде. Бывшую коммуналку, до этого с самых екатерининских времен бывшую жильем каких-то купцов. С сохранившейся лепниной, паркетом, чугунной ванной на львиных лапах и голландскими изразцами на печке в кухне. В квартире было пять комнат, не считая кухни и шикарной ванной, но почти все они были заперты. Мирон даже спал в кухне, благо размеры позволяли. В квартиру можно было попасть как с парадной лестницы, так и с черной. Мирон предпочитал черную, чтобы реже встречаться с другими жильцами дома. Для того, чтобы попасть на нее, нужно было пройти через весь двор, сырой, мрачный и темный большую часть года, а сейчас так вообще утопающий во мраке и каком-то нехорошем тумане. Про дом ходило множество разных слухов и страшилок, в которые Мирон обычно не верил, но сейчас ему отчего-то стало не по себе. И на лестнице ему показалось, что кто-то стоит в закутке и наблюдает за ним. «Чушь», - тут же одернул он себя. Кто тут может ходить, кроме него самого? Все жильцы пользуются парадной, если посторонний и оказался бы в доме, то уж точно не здесь, а там. По телу пробежал легкий жуткий холодок и тут же пропал. Мирон строго сказал себе, что никаких призраков не бывает, а гопникам он неинтересен – брать нечего. После этого он зашел в квартиру и запер за собой дверь на три оборота, хотя обычно запирал на два. В коридоре Мирон нашарил выключатель и нажал кнопку, но свет ламп показался ему очень тусклым и неживым. Он разделся и прошел в свою комнату-кухню. Расстелил диван. В холодильнике нашлась утренняя овсянка, склизкая, несоленая и унылая. Кулинария не была его коньком, но помощница по хозяйству два дня назад взяла предновогодний отпуск и уехала к себе в Курск, поэтому Мирон готовил себе сам, что умел. А умел он овсянку, которая то пригорала, то неприлично разваривалась в серую жижу и всегда оказывалась недосоленной. Заказывать еду он не хотел, считая это лишней тратой денег. Да и зачем? Он холостяк, одинокий и никому не нужный. На фига ужины разводить? Вздохнув, он подогрел овсянку в микроволновке, потом поковырял ее ложкой. Каша была противной и утоляла голод одним своим видом. Есть расхотелось, и Мирон отправился в душ. Там он пробыл недолго, больше для приличия, чем для чистоты, повозив мочалкой в пене по телу. Некстати вспомнил, что он еще молодой мужик, что в душе можно было бы и передернуть, но, во-первых, было не на кого, а во-вторых, уже несколько лет как не хотелось. Вернее, было, на кого, и хотелось тоже того самого «кого», но это все так давно перешло в разряд несбыточной мечты, что Мирон загнал эти мысли подальше и вытаскивал их раз в год по чистой случайности. Он пытался запретить себе думать о Славе Карелине в таком ракурсе. Только более удачливый соперник, заноза в заднице и виновник всех его последующих неудач. Но иногда, обычно в районе Нового года или своего дня рождения, он думал о Славе, мечтал, как у них могло бы все сложиться, если бы. Вот об это он всегда запинался и снова запирал мечты в ящик, а ключ до поры терял. Хотя за самим Карелиным он следил. Смотрел его блог, читал соцсети (за раскрытие своего инкогнито он не боялся – не было у Мирона раскрученных акков). Врал себе, что делает это для того, чтобы самому быть в тонусе, следить, что там нового в профессии, но глубоко в душе понимал, что просто хочет видеть его глаза, улыбку, слышать голос, хотя голос, кстати, временами мог быть довольно противным и гнусавым. Но Мирону нравился. Да блядь, на том заседании он его чуть с ума не свел одним своим голосом! А когда смотрел с вызовом и улыбался, то Мирон реально еле себя в руках держал, чтобы у него посреди заседания стояк не приключился. Вот и сейчас он усилием воли прогнал все неприличные мысли, надел халат и вышел. Показалось, что на лестнице кто-то ходит, но это Мирон счел игрой воображения и лег спать, укрывшись пледом. Даже одеяло доставать ему было лень. Женька когда-то, а вслед за ней Ванька, говорили, что у него затянувшаяся депрессия и надо бы показаться хорошему врачу, но Мирон отмахивался, считая депрессию подростковой блажью, хотя любой выпускник меда увидел бы проблемы невооруженным глазом. Но Мирон предпочитал не замечать ничего и медленно увязать в своем болоте одиночества. Едва он задремал, как шаги на лестнице стали громче. А в замочную скважину как будто попытались протолкнуть ключ. От этого скрежета Мирон и проснулся. Первая мысль была о ворах, но доводов против нее было больше, и тем необычнее и страшнее показалось ночное вторжение. Мирон прокрался к двери, стараясь, чтобы паркет не сильно скрипел, и прильнул к глазку. Удивление подскочило на максимум – на лестнице стоял его бывший, очень давнишний коллега, с которым они лет десять назад некрасиво разошлись, - Роман Чумаков. И о котором он почему-то вспоминал сегодня. Как знал ведь! Он осторожно открыл дверь: – Чего надо? – получилось грубо, но Рома заслужил это. – Я думал, ты спишь, извини. – И поэтому попробовал вскрыть дверь? Оригинальный способ попасть в гости, – ехидно ответил Мирон. – Повторю: чего надо? – Я войду? Мирон отступил назад и махнул рукой, понимая, что отвязаться не получится: – Разуться не забудь. Пока Рома возился в прихожей, он прошел в кухню и включил чайник, создавая иллюзию гостеприимства. – Я чего приехал-то, – начал Рома, появившись в кухне. – Извиниться за прошлое. Я уезжаю из России. Возможно, навсегда, и подумал – надо закрыть все долги. – И время-то выбрал какое удачное, – съязвил Мирон. – У меня самолет скоро, я весь день думал, собирался с силами, – Рома уселся на стул, закурил. – В офис побоялся идти к тебе, кто его знает, как там, на людях, было бы. А тут целый вечер проторчал. Потом вижу, ты поднимаешься, я выйти хотел, но опять струсил. – А теперь среди ночи настроился, да? В своем репертуаре. – Мирона начинал раздражать этот разговор. – Я могу, кстати, на колени встать. Пойдет? – Мирон, ты меня просто выслушай, и я пойду. Мне правда жаль, что тогда все так вышло. – И ты ждал десять лет? Ты тормоз или издеваешься? Или зачем эти извинения? – Я уже говорил – я уезжаю. Скорее всего, навсегда. У меня в Штатах невеста, скоро свадьба. Не хотелось оставлять незакрытые гештальты. И еще, я должен сказать, что тогда, десять лет назад, я подделал документы по делу с Хинтером, а его сотрудникам передал подлинники. И на том процессе, где ты выступал против Карелина я дал взятку судье. Мирон смотрел на него, вытаращив глаза, не находя слов, так и застыл с неподкуренной сигаретой. – Прости, я завидовал твоему успеху. Мне хотелось хоть как-то подгадить. Я совершенно не думал, что после того, как ты проиграешь Карелину, у тебя все пойдет под гору. Мне жаль. – Жаль, блядь? Пиздец ты слово выбрал, Рома, – наконец отмер Мирон. – Ебать! Тебе жаль! У меня вся жизнь по пизде пошла из-за тебя, а тебе всего лишь жаль? А ты знаешь, что после того, как я еле вывез дело против Хинтера, ко мне приезжали крепкие ребята от него. Ты знаешь, чего мне стоило замять эти разборки и не ворошить это говно почти десять лет? "Жаль" - самое подходящее слово, да, Ромочка. – Мирон, меня жизнь наказала. Я ведь тоже почти все деньги просрал да и карьеру тоже. Я и уезжаю-то, потому что там есть возможность начать все заново, там у меня еще нет никакой репутации. – Могу тебе ее создать, – мрачно предложил Мирон. – Я понимаю. Я был у Димы, мы с ним долго разговаривали, я объяснил ему, в чем дело. Он готов извиниться, так он сказал, – Рома заискивающе смотрел на Мирона, но тот молчал и ждал. – И у Карелина я был. Там тоже история. Он вроде бы тоже готов к диалогу. – Нахуй мне его диалог, – резко ответил Мирон. – Всех нахуй. И тебя туда же! Но по крайней мере, спасибо за новогодний подарочек. Теперь я знаю, кому обязан всем, что у меня есть сегодня. Вали, Рома, куда ты там собрался, а меня оставь в покое. Мирон встал, давая понять, что вечер откровений окончен. Чумаков поднялся следом. Уже у двери, обуваясь, он сказал: – Я надеюсь, что ты увидишься с ними обоими до Нового года и что все разрешится. Ты заслуживаешь этого, Мирон. – Да надо же! – не удержался тот от шпильки, а потом с удовольствием захлопнул за Чумаковым дверь и закрыл ее не только на три оборота, но и на задвижку для надежности. Мирон хотел было выругаться по поводу всего происходящего, но то ли от бурных эмоций, то ли просто от усталости и позднего времени, но только он почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Он упал на диван и заснул как убитый.