Рождественская проза жизни

Когда Мирон проснулся, на улице все еще было темно, что и неудивительно для декабря в Питере. Телефон показывал девять утра, икеевский будильник не сработал и показывал полночь, а Мирон почувствовал, что впервые за много лет выспался. Явно будильник сломан. На работу он опоздал, это было ясно, поэтому он позвонил в офис предупредить секретаря, что простудился и что это не страшный и ужасный вирус. Отлежится денек и придет завтра. Но в офисе трубку не взяли. Тогда Мирон набрал мобильник секретаря. Абонент не абонент. Вот это наглость! Неужели тоже работу прогуливает? Ладно, все равно секретарь уже одной ногой уволен, пусть болтается, где хочет. Завтра Мирон придет в контору и придумает ему еще одно наказание, а сейчас он... А что он сейчас? Мирон выглянул в окно: крохотный двор был заставлен машинами. Тогда он пошел в одну из запертых комнат — там окна выходили на оживленную дорогу, можно было хоть прикинуть, который час. Дорога была пуста. Так, как она бывает пуста ночью. Изредка кто-то проносился с визгом и музыкой, но в целом — ночь как ночь. Значит, глюк. Это объясняет молчание обоих телефонов: и офисного, и секретарского мобильника. Мирон облегченно вздохнул и отправился в кровать. Но только он накрылся одеялом, как кто-то позвонил в дверь. Костеря весь свет, Мирон снова отправился к двери. На пороге стоял его старый знакомый, когда-то друг и совладелец бизнеса, а теперь заклятый враг, Дима Хинтер. — Привет? — нерешительно поздоровался Дима. — Я так понимаю, что выгнать тебя не получится? — вместо приветствия мрачно изрек Мирон. — Проходи, жалуйся. Угощать не буду. Мирон включил в коридоре свет и потер глаза, чтобы лучше рассмотреть гостя. Сначала ему показалось, что одет тот несколько странно для ночного визита (если для подобных визитов вообще существовали какие-либо дресс-коды). Пригляделся и понял, что не показалось. Дима действительно одет был непонятно, как будто пришел сюда с какой-то костюмированной вечеринки. Вот только кого он изображал, было неясно. Странные полосатые гетры (или высокие носки?), коротенькие зеленые штанишки, как у сказочного эльфа, а сверху темная футболка с нарисованными круглыми глазами и привязанный к поясу красный воздушный шарик, призванный изображать нос. Значит, сверху Дима был оленем Рудольфом, а снизу? Эльфом Санты? В довершение всего голову его венчала корона из мишуры. Определенно, это был самый нелепый новогодний костюм, который Мирон видел в жизни. Дима, видимо, догадавшись о ходе его мыслей, пояснил, густо покраснев: — У нас корпоратив был, я сразу с него. Там конкурс был на самый дурацкий костюм, приз достойный. Шеф обещал пятикратную годовую премию, ну грех не побороться. — И ты выиграл, надо думать? — язвительно спросил Мирон. — Не, парнишка из маркетинга выиграл. Он нарядился картофелиной, но все почему-то думали, что это большая какашка. Шеф доволен. — Хороший тамада и конкурсы интересные, — скривился Мирон. — Какое счастье, что я не связываюсь ни с какими конторами. Сам по себе работаю. Хотя бы в дерьмо наряжаться не нужно. Но тебе бы пошло, подумай на досуге. Дима хотел что-то на это ответить, скорее всего, не очень вежливое, но промолчал, разглядывая кухню. Вопреки обещанию, Мирон все-таки включил чайник и достал две кружки, а пока чайник негромко шумел, он сел напротив своего гостя и требовательно уставился на него, молча ожидая пояснений. — Мы с тобой долго не общались, — начал Дима как-то уж совсем издалека. — Я заметил, — перебил его Мирон. — Ты вдруг вылез из небытия, хотя лет десять я о тебе не слышал. И что-то мне подсказывает, вылез неспроста. Чего надо-то? — Рома приходил? Он должен был заехать и сказать тебе, что я приду. — Что за, блядь, шпионские игры? Вы еще бы пароль и отзыв оставили. Тот зашел, каялся во всех грехах, ты теперь. Тебе что простить надо? Могу даже индульгенцию выписать, — Мирон встал и разлил чай по чашкам, протянул одну Диме, со второй в руках снова уселся на табуретку. — У нас были разногласия в прошлом, — начал Дима, но Мирон снова его перебил. — Еще, блядь, какие! Аж из самого Лондона тянутся. Но сейчас мне насрать на все это. У меня есть свое дело, есть деньги. Сейчас все есть, Дима! И зачем твой визит — не понимаю. — Я забочусь о тебе, о твоем благе. Тебе нужно это. Мирон от неожиданности поперхнулся чаем и со всем удивлением, на какое был способен, буквально вытаращился на Диму. Тот невозмутимо продолжал: — Мне кажется, я виноват в том, какой ты стал сейчас. Нелюдимый, скупой, разогнал всех. Я первый приложил к этому руку. И да, наверное, еще в колледже, когда мы только начинали. Помнишь нашу практику в «Vagabond Ltd»? Мирон мрачно кивнул. — Меня тогда к себе вызвал босс и спрашивал о тебе — ему нужны были рекомендации, отзывы. Тебе хотели сделать предложение, повысить. И я... — Ты дал мне самую лучшую из всех возможных рекомендаций, разумеется, — ядовито закончил за него Мирон. Он сжал губы в нитку, готовый уже сейчас навешать Диме от души, но пока еще сдерживался. — Прости, я не мог остаться один. Не мог работать в одиночку в чужой стране. Ты был отличным напарником, коллегой, другом. И я все просрал, разрушил своими руками нашу дружбу и твою карьеру. Положа руку на сердце, Мирону было приятно, что Дима так убивается сейчас, но с другой стороны... — А знаешь, ты вовсе не разрушил мою карьеру. Кем бы я был там? Мальчиком на побегушках? Старшим помощником младшего секретаря? Там мне пришлось бы строить свою карьеру дольше и тяжелее, возможно. Там своих гениальных юристов хватает. А здесь я сразу, как только разослал резюме, стал «Блестящим выпускником Оксфорда», имевшим практику в серьезной компании. Здесь все, приехавшие из-за границы, — «блестящие» и подающие надежды. Ты мне существенно облегчил восхождение по карьерной лестнице. А на дружбу насрать уже — десять лет прошло. Уже новых друзей завались. — Новых? — недоверчиво хмыкнул Дима. — Это которых ты сразу в ЧС кидаешь? Или каких друзей ты имеешь ввиду? — Каких надо, тех и имею, — огрызнулся Мирон: Дима наступил на больную мозоль, сто процентов, специально, и это сейчас было особенно противно, хотя он вроде как и пришел с миром. — Я тут, кстати, фотки наши старые откопал. Даже не цифровые, а бумажные, прикинь! Вот, — Дима отвязал от живота нелепый красный шар, залез вглубь кармана штанов и вытащил оттуда конверт. — Смотри, это из Лондона еще. Мирон перебирал старые фотки и не узнавал себя. Неужели это он? Смешной мальчишка, наивный, улыбающийся, довольный жизнью. Такой искренний. Вот он в парке, сидит на спинке скамейки, вот на посвящении в студенты Оксфорда, вот на какой-то тусе, обнимается сразу с двумя девчонками (когда и кто это вообще успел снять?), вот он в синей академической шапочке и мантии только что получил диплом. А вот... целуется с парнем на рождественской вечеринке, да так жарко, так самозабвенно, не замечая никого вокруг. И рука того парня уже совсем в нескромном месте, да и сам он времени не теряет. Подробности краткого, но бурного романа вспыхнули в памяти ярко, как будто только вчера был и первый поцелуй, и первый секс с мужчиной, первые неуверенные попытки рассказать друзьям и уверения от них же, что все давно в курсе и что Мирон шифруется из рук вон. Он улыбнулся, и Дима сразу это заметил. — Ты сейчас вот точно такой, каким был в Лондоне, как будто помолодел лет на пятнадцать. И тебе идет, знаешь ли. Не пора уже вылезти из своего склепа? Мирон тут же спрятал улыбку и ответил грубовато (по крайней мере, он постарался, чтобы ответ звучал именно так): — Ты понастальгировать явился среди ночи в этом идиотском костюме? Или на корпоративе перебрал? — Извиниться вообще-то и порадовать тебя. Хочешь фотки оставлю? Насовсем. — Извиняйся тогда, раз пришел, — буркнул Мирон и глотнул остывшего чаю. — Прости. За мудачизм, за подставы, за все, — Дима протянул руку, и Мирон пожал ее. — Знаешь, — ответил он, — я сейчас смотрел фотки и вспомнил, как я любил Рождество и Новый год. Такая тоска пробрала. — Так в чем дело? Неужели тебя никто никуда не приглашал встречать? А то давай со мной? Я утром улетаю на Гоа. — Как-нибудь обойдусь, спасибо! От этих путешествий одни растраты, у меня сейчас бюджет в упадке. — Разве так много надо, чтобы быть веселым? Сколько мы тратили тогда в Лондоне? Копейки же. А веселья, как будто миллионы вложили. — Вообще-то да, — улыбнувшись неожиданным воспоминаниям, кивнул Мирон. — Помнишь, как-то у нас всего пятьдесят фунтов было на Рождество на двоих, но потусовались мы зачетно. Такая движуха была! Кстати, я тогда с Дэном и познакомился. Дима криво улыбнулся и кивнул. По лицу Мирона пробежала тень, он нахмурился. — Знаешь, он мне тогда предлагал остаться, пожениться. Тогда только разрешили однополые браки, — Мирон отошел к окошку, открыл его и закурил. — Мы однажды поехали куда-то на север в поезде. Я еще смеялся, что город, как в «Симпсонах». Оказывается, там совсем рядом, в двух шагах буквально, Гретна Грин, и он туда меня привез предложение делать. В кузнице этой, как у Диккенса почти. Мирон невесело усмехнулся и замолчал, прислонившись лбом к холодному стеклу. Дима молчал, и он сейчас ему был за это благодарен. Еще несколько часов назад он даже не думал, что кто-то придет и заставит его вспомнить то беззаботное время, а теперь вот явился Хинтер и разбередил все, что Мирон столько лет тщательно обносил высоким забором и старался забыть. Сейчас в заборе появилась брешь. — Я тогда согласился даже. Дэн такой смешной был: встал на одно колено, протянул мне коробочку. А я стою, пялюсь на него, как уебан. У нас-то за такое прилетит мгновенно, моргнуть не успеешь. Думал, он шутит, ну и взял кольцо. А он потом все настойчивее и настойчивее, дату предлагает назначить. Я разорвал помолвку. Да и совпало так с нашей практикой, с моим увольнением. Тогда все как-то разом рухнуло, я купил билет до Питера и Дэну уже из самолета написал, прости-прощай, мол, я тебя не достоин. Такой хуйни наплел, до сих пор стыдно. — Не думал вернуть все? — откликнулся Дима. — Ты теперь при деньгах, репутация опять же, бизнес. Может, еще не поздно? — Бизнес-хуизнес, — отрезал Мирон, поворачиваясь к нему. — Ты же в курсе, что от того бизнеса и репутации осталось? Зачем давить? И рушить мою репутацию и бизнес начал именно ты. С Ромой, разумеется. Не начинай теперь. И все слова сожаления можешь засунуть себе в задницу, а потом съебать из моей квартиры нахер. Желательно навсегда. Дима покачал головой и поднялся: — Ты прав, извинения тут не в тему. Я просто должен тебе сказать, что тогда, когда ты проиграл «Антихайпу» и Карелину, там не только Чумаков руку приложил. Я тоже. Мне тошно так было от твоего успеха. Что в Лондоне ты меня обошел, что здесь. Ну и как-то так эта идея со взяткой появилась. Я даже не мог подумать, что процесс транслироваться будет, что все это мгновенно попадет в газеты, в интернет, что так все обернется. Думал по носу тебя щелкнуть через этого Карелина, чтобы не мнил себя императором всей адвокатуры. А ты так болезненно поражение воспринял. Кстати, Карелин тоже хотел с тобой перетереть о чем-то там, не знаю, мне не сказал, говорил только, что собирался к тебе в офис заехать. — Еще одно слово, и болезненно будешь воспринимать ты, причем все сразу. Иди, раз собрался. Считай, что я тебя простил и отпустил. Мне похуй на прошлое, похуй на Карелина, похуй на все бизнесы и репутации. Мне хорошо, очень хорошо сейчас, когда я один и никто не лезет в душу. А теперь вали отсюда. — Ты все-таки поговори с ним, если он придет, мало ли, что он там сказать хотел, — предпринял еще одну попытку Дима, но Мирон так на него посмотрел, что тот быстро прошмыгнул в прихожую, а оттуда на лестницу. Мирон с удовольствием закрыл за ним замок на три оборота, накинул цепочку на дверь и снова пошел спать, надеясь, что уж теперь никаких нежданных гостей к нему не пожалует.