Рождественская проза жизни

Следующее пробуждение было уже утром, и никаких сомнений в том, что это утро, у Мирона не возникло. Прозвонил будильник, он в полусне нажал на что-то и вновь провалился в сон, через десять минут будильник запиликал второй раз, и Мирону пришлось открыть глаза. В горле неприятно першило, голова была словно чугунная, а кости здорово ломило. Все это означало, во-первых, что нефиг ночью было курить в распахнутое окно, а во-вторых, что теперь из-за простуды он вынужден будет взять выходной. И чем там будет заниматься его бездельник-секретарь, одному богу было известно. Наверняка же просидит весь день в интернете на дармовщинку. А он, Мирон, этот интернет оплачивает, между прочим. Тяжело вздохнув, Мирон вылез из-под одеяла и сразу же замерз: и поднимающаяся температура была виной, и неплотно закрытое после Диминого визита окно. Где-то в шкафу валялось жаропонижающее и еще этот дорогущий мел, который в рекламе выдают за противовирусное. Он решил выпить все сразу, чтоб наверняка. Потом вернулся в кровать и записал длинную и подробную голосовуху с инструкциями на день для секретаря. Отчего-то он был уверен, что за день отлежится и завтра уже снова придет на работу. Возле сообщения почти сразу засветились две синие галочки — прочитал, значит. Но никакого ответа не последовало, и в голову полезли самые нехорошие предчувствия, что дармоед-секретарь тоже прогуливает работу или пришел, но после неожиданной халявы уже навострил лыжи домой. Звонить сил не было — серебристая полосочка в допотопном градуснике бежала в сторону 39 градусов все быстрее. Лекарство пока не действовало, озноб колотил все сильнее. Тогда Мирон забрался подо все одеяла, что нашлись в квартире, и попытался заснуть. Неожиданно это удалось, и он провалился в тяжелый температурный сон пополам с бредом. В голове попеременно возникали дурацкие видения: то его лондонское прошлое, в котором неожиданно возникал долговязый Карелин; то какие-то старые судебные процессы, которые вел почему-то Дима, и там опять мелькал (черт его дери!) Карелин; то Карелин сам по себе с таким бесстыжим взглядом, что температура, казалось, подскакивала еще выше, но уже не от простуды. В какой-то момент в сон ворвалась трель звонка. Во сне это был телефон, он верещал все настойчивее, никак не хотел затихать, и Мирону пришлось вынырнуть из забытья и открыть глаза. Оказалось — дверной звонок. Подумалось, что поликлиника, но он сразу сообразил, что врача не вызывал. Значит, кто-то из своих: только своему может хватить наглости так действовать на нервы. Мирон скрипнул зубами и поднялся, еле доковылял до двери и разглядел в глазок Ваньку, своего давнего бизнес-партнера и друга, с которым, правда, он не виделся почти год. — Привет, — мрачно кивнул Мирон в открытую дверь: Ванька лучился улыбкой и благоухал свежим воздухом, морозцем и немного сигаретами. — Хреново выглядишь, — радостно заключил он, бодро шагая в квартиру и оттесняя хозяина вглубь коридора. — Апельсинов тебе притащил и лекарств всяких. Твой секретарь сообщил, что ты скорее мертв, чем жив. — А он каким боком? — Мирон прошел за Ванькой на кухню. — Я к тебе в офис заезжал — дельце кое-какое наклевывается, хотел тебя подтянуть. И деньги хорошие, и плюсик в карму заработаешь. Заебись дело! — Ванька поднял большой палец вверх, как будто Мирон без этого не понял бы, что значит «заебись». — У тебя там холодрыга, в конторе. Этот твой Рахмет в куртке сидит и обогреватель ногами обнял, как родной. В Деда Мороза играешь? И сам вон заболел. Ванька хозяйничал на Мироновой кухне, как на своей собственной, а Мирон только сидел на табуретке и воспаленным взглядом следил за ним. За тем, как Ванька быстро организовал чай, как налил в кружку теплой воды и на отдельном блюдце (как в дорогой больнице) подал Мирону несколько таблеток «от разного», выставил перед ним же батарею пузырьков разных капель и спреев: мол, лечись, друг, хоть ты целый год и носа ко мне не казал, я-то дружбу ценю и пришел вот тебя подлатать. Мирон послушно, но вяло выпил все, что было положено, хотя и успел побурчать, что без назначения врача, дескать... На что Ванька только скривился и подвинул к нему кружку с чаем: — И обильное теплое питье. А потом спать ложись. — А ты? Там же дело какое-то? — по правде сказать, Мирону пока на это туманное дело было насрать, спросил он из вежливости, но вообще-то был рад что Ванька пришел и помогает ему. Сам-то он хорош — забил на друга, засел в свою нору на год почти, даже с днем рождения не поздравил его. Хотя бы стикером... — Я посижу, если ты не против, а ты спи пока. Комп есть у тебя? Я бы поработал. Да и, знаешь, болеть легче, когда с тобой кто-то сидит. Даже если этот кто-то — я, — усмехнулся Ванька и закурил в форточку. — Кстати, может, в магаз сгонять надо? — Надо, — кивнул Мирон, — ключи в кармане у меня там. Вань, тебе правда не напряжно? — Блять, Мирон, ты меня обидеть хочешь? Мы ж друзья. Ну, считай, что я такое предновогоднее чудо. Эльф, который пришел тебя вылечить. Ты вообще в дружбу-то веришь еще? — Ванька щелчком отправил бычок на улицу и закрыл форточку. — Верю, наверное, — Мирон тяжело вздохнул и отправился в спальню: почему-то теперь спать на неудобном диване в кухне не хотелось. Похоже, в какой-то из таблеток был димедрол в составе, потому что Мирон вырубился сразу, как голова коснулась подушки. Спал он в этот раз спокойнее, но бредовые видения все равно донимали его. И опять это вездесущий Карелин. Но в этот раз Мирон решил хотя бы во сне расслабиться — отчего-то он понимал, что это сон и позволил себе плыть по течению этого бреда. Бреда, в котором у них с Карелиным даже случился секс, и Мирон даже вроде бы кончил. Усилием воли он заставил себя проснуться, обшарил штаны, убедился, что не облажался, как подросток, и задремал снова. Сквозь наступающий сон слышал поворот ключа в замке — значит, Ванька сходил в магаз, как и обещал. Хорошо все-таки, что друзья есть, что они о нем не забывают, хотя он и вел себя в последнее время, как высокомерная задница. Даже вон Хинтер вспомнил, не друг, но все же. Мирону становилось все жарче и жарче, и во сне он сообразил, что температура спадает, становится легче. Когда он проснулся снова, ему показалось, что болезнь куда-то пропала, но Мирон знал, что ощущение это ложное — завтра температура поднимется опять, хоть и не такая высокая. В животе заурчало, и он отправился на кухню, надеясь раздобыть там хотя бы бутерброд. На кухне обнаружились Ванька с ноутом на коленях и шавуха на столе, заботливо переложенная из пакета в тарелку. — Ну как? — тут же оторвался Ванька от работы. — Жрать охота, — сиплым со сна голосом объявил Мирон. — То есть жить будешь, — Ванька ухмыльнулся и кивнул на стол. — Налетай, она еще горячая, только привезли. — Я думал, ты в магазин ходил, — Мирон с удовольствием откусил от шавермы большой кусок. — Ходил. Еще за ноутом. Да в офис к тебе заехал, к Рахмету твоему, обсудили кое-что. Сейчас вот созвониться должны. — Зачем? — дернулся Мирон. — Он доки кое-какие готовит. Да ты не переживай, нормальный он чувак. Трудоголик, кстати, ты знал? Мирон покачал головой: про своего секретаря он вообще ничего не знал. Не считал нужным заморачиваться так о ком-то, тем более о секретаре-мигранте. Чего о нем думать: он сегодня тут, а завтра к себе на родину умотал, только и видели его. Ванька что-то еще хотел сказать, но тут у него зазвонил мобильник, и он, бросив короткий взгляд на экран, тут же выскочил в коридор да еще и дверь за собой прикрыл. Но и через закрытую дверь Мирон слышал, как он там с кем-то нежно воркует, и завистливо вздыхал. Ему, например, так с Карелиным не говорить никогда. Через несколько минут Ванька вернулся, и Мирон спросил в лоб: — Дама сердца? — Не совсем, — уклонился от ответа тот. Мирон вопросительно посмотрел на него, и Ванька «раскололся»: — Парень это, — и глаза опустил. — Неожиданно, — удивился Мирон и добавил, — давно? — С полгода почти. По работе как-то пересеклись. Раз, другой, третий. Потом бухнули вместе. Не вдвоем, конечно, в компании, там еще друзья его были. А вот проснулись вдвоем, но одетые. И то хорошо. Так и закрутилось. — А как? — Мирон развел руками. — Как это вообще бывает? Вот сидят мужики, пьют, вроде ничего такого, а потом раз и просыпаются вдвоем. Как вас угораздило? Уложить в голову такое открытие о друге, практически единственном оставшемся лучшем друге, было сложно. Столько лет знакомы, а Мирон никогда не задавался вопросом — есть ли у него кто-то, чем Ваня вообще живет. Мог ли он себя назвать его другом теперь? Ванька хмыкнул: — Там история... У него друг страдает от безответной любви. Давненько уже — несколько лет. Ну и слово за слово, выяснилось, что друг-то тоже по мужику сохнет. А мы тогда еще никак, понимаешь. Я потом, когда совсем пьяный был, возьми да ляпни, что ничего в этом такого нет — мужика любить, каждый дрочит, как он хочет, и все в этом духе. А через несколько часов просыпаюсь — а рядом, — Ванька развел руками, демонстрируя, что он тоже теперь безраздельно вляпался по уши. — Но сначала-то я никак ему не говорил. А через неделю он меня на концерт позвал. Андеграунд, ни хера не понятно, куча народу странного, но мне понравилось. Мы на своих двоих были. Пока концерт, пока то да се, и метро закрылось, и мосты развели. И вот мы бродили пешком по центру, разговаривали. Тепло было, конец июля. Мы тогда из-за книги какой-то сцепились. Спорили-спорили, чуть не до драки, а он взял и поцеловал меня. Потом объяснил, что еще после нашей совместной ночевки влюбился в меня и не знал, как подкатить. А я ведь тоже влюбился, только я подкатывать не собирался, не думал, что он тоже... — Значит, ты против геев ничего? — осторожно уточнил Мирон. — Как видишь, — усмехнулся Ванька и подозрительно глянул не него, — И ты, что ли? Да ладно!? Мирон молча кивнул, доел шаверму, а потом рассказал о том, как еще в Англии ему делал предложение парень, но он испугался, бросил все и уже здесь, в Питере безоглядно влюбился. И безответно. — Кругом разбитые сердца, — подытожил Ванька, закуривая. — А ты в кого? Или секрет? — Обещаешь не болтать? — спросил Мирон и, дождавшись кивка, сообщил, — в Карелина Славу. Мы его еще «Гнойным» за глаза называли. Помнишь такого? Я ему лет пять назад проиграл дело. «Антихайп» там какой-то был, авторские права и все такое. Ванька как-то сразу посветлел, закивал, заулыбался чему-то, и Мирон строго предупредил его: — Смотри, не ляпни где — позора не оберусь: юридическая наша тусовка маленькая, как в деревне какой-то, и до Карелина донесут мгновенно. Тот укоризненно посмотрел на Мирона и хотел ответить, но отвлекся на скайп — звонил секретарь Мирона, Рахмет. Сидя рядом с Ванькой, смотря в экран, Мирон тем не менее в разговоре почти не участвовал — ему все еще было нехорошо, поэтому он ограничивался короткими репликами, а остальное время разглядывал квартиру Рахмета (тот звонил по телефону из дома и ходил из комнаты в комнату). Оказалось, Рахмет живет не один: в кадре то и дело мелькал парнишка чуть младше его. Ванька мимоходом спросил, кто это. Оказалось — младший брат. Рахмет что-то негромко сказал ему по-таджикски, и парень ушел. Разговор потек дальше, и Рахмет обмолвился, что после праздников ему нужно искать новую работу — Мирон Янович попросил на выход, — и уточнил у Ваньки, нет ли у того вакансий? Ваня запнулся на полуслове и выразительно посмотрел на Мирона, отсевшего так, чтобы не попадать в камеру. Секретарь, видимо, понял, что наговорил лишнего и принялся торопливо объяснять, что это его вина, что уволили его за дело, что начальник — сама справедливость, а под конец тяжело и протяжно вздохнул. Ваня посоветовал не унывать, но бедняга Рахмет скис еще больше. Неугомонный Ваня уже в лоб спросил, в чем дело, и вот тут-то и Мирон, и его друг услышали не то чтобы душещипательную, но неприятно потрясшую их историю. Рахмет с семьей переехал в Россию лет десять назад. Родители тогда были молоды и полны сил, брат был мелкий и ходил в сад. Удачно получили вид на жительство, взяли ипотеку под низкий процент. Казалось бы — живи и радуйся! Одним днем родителей не стало. Авария. Рахмет и его брат-младшеклассник остались вдвоем. Рахмет срочно нашел работу, оформил какие-то льготы, пособия, опекунство над братишкой. Концы с концами кое-как сводить удавалось. Но на медосмотре в школе у брата случайно обнаружили какую-то злую болезнь. Рахмет прежде о такой и не слышал, из объяснений участкового врача понял только, что что-то с костями. А еще — что лечение ужасно дорогое. Без него смерть. Крутиться пришлось еще сильнее. Ипотеку помогли закрыть какие-то фонды, деньгами на лекарства помогали они же. Но болезнь прогрессировала, цены росли, нуждающихся в помощи становилось все больше, и теперь уже фонды не могли помогать Рахмету и его брату так часто, как было необходимо. Но ему повезло: случайно он нашел работу у Мирона Яновича, да так удачно, что смог совмещать ее с другой. С деньгами стало полегче, но вот что будет после Нового года... Рахмет боялся загадывать. А еще он видел, что состояние брата ухудшается, и этого боялся еще больше. Боялся не успеть помочь хоть чем-то. Ванька молча смотрел в экран телефона. Рахмет испугался, что наговорил лишнего, что Мирон Янович после всей этой исповеди рассердится еще больше и уволит его прямо сегодня. Но Ванька заверил, что Мирона в комнате нет вообще, что этой истории он не слышал. Рахмет успокоился (или сделал вид) и быстро попрощался. Ваня отложил телефон подальше и выразительно посмотрел на Мирона. — Да не знал я! — возмутился тот. — Или ты мне предлагаешь всю подноготную у работников спрашивать? — Ну всю, может, и не надо, но поинтересоваться... Нет? Давно он у тебя? — С весны, — вздохнул Мирон. — Год почти, — Ванька закурил. — У меня вот делопроизводитель новый, месяц всего, а я уже в курсе про всю ее анкету. И не для личных целей, заметь! Просто отношения с сотрудниками надо выстраивать. А как это делать, если ты их не знаешь совсем? Чем они живут, о чем болеют, что любят. — Я вот не пойму, — Мирон вытащил сигарету из Ваниной пачки и тоже прикурил, — ты юрист или коуч? Или гуру инстаграма с марафоном желаний? — Я — твой друг. И мне пиздец как обидно видеть, каким черствым ты стал. Тот Мирон, которого я знал еще лет пять назад, обязательно помог бы сотруднику. Наизнанку бы вывернулся, но помог. Всех на уши бы поднял. А теперь... Ты же засыхаешь в одиночестве. Ни друзей, ни личной жизни, ни общественной. Ни-че-го, — по слогам закончил Ванька. — А кому это нужно? Кому я нужен, Вань? — горько закончил Мирон, затушил сигарету и вернулся в комнату. Он надеялся, что Ваня отстанет, как отставали от него все за последние годы. Отходили тихо и незаметно, понимая, что Мирон больше и больше замыкается в своем мирке, улиткой вползает в крохотный и холодный кабинет и сворачивается там, чтобы чахнуть над делами да банковскими счетами, которыми все равно не пользуется. Взять того же Ваньку. Он тоже то исчезал, то появлялся, но в последнее время все реже донимал его своей неуемной энергией, жаждой жизни, идеями, проектами, и Мирон решил, что теперь-то он уже наверняка остался сам по себе, полностью свободен. А теперь Ваня вдруг явился нежданно-негаданно, да еще и внес в жизнь Мирона какую-то сумятицу. Мирон лежал на кровати и просил про себя, чтобы Ванька все понял правильно и ушел. Температура упала, лекарств полно, теперь-то он как-нибудь выкарабкается без посторонней помощи. Это разве проблема? Ваня оказался совсем непонятливым и через пару минут сунулся в спальню. — Я слышал, к тебе Хинтер заходил? — он без спросу уселся на кровать и опять начал свое. — Он ко мне заезжал сначала. Извинялся за что-то, хотя я так и не понял за что — у меня-то с ним никогда общих дел не было. Потом так долго и мутно рассказывал о тебе, о вашей учебе в Англии, я чуть не уснул. Я так понял, он накосячил перед тобой крупно? — Крупнее не бывает, — отмахнулся Мирон. — Вань, может, ты встанешь? Я же не при смерти. — Будешь возникать, я еще и рядом лягу. А что у вас за терки были? — С Лондона еще, — ушел от ответа Мирон, — но там херня, я на него за это зла не держу. А вот в деле с «Антихайпом» и лично Карелиным он ведь руку приложил. Да и Рома еще. Сказал, что благодаря им я просрал. Они и команде Карелина кое-какие документы слили, судье взятку дали. И главное — все сроки давности прошли уже, даже не обжалуешь, претензию никакую не напишешь. Одни слова. Ваня помолчал, а потом неожиданно выдал: — Слушай, Мирон, а если ты сейчас с Гнойным бы встретился, ну поговорили бы, может, за то дело? А? — Вань, это заразно, да? Только не пойму, ты от меня простуду подхватил или от Димы идиотизм? — Ты не понял, — отмахнулся Ванька. — Ну, ясно, что фарш ты назад не прокрутишь, проиграл и проиграл. Но восстановить связи можно и нужно? Объясниться с Карелиным, наверное. Он не дурак, поймет, что выиграл не только благодаря своим талантам, но и тому, что тебя подставили. — А ему надо — понимать? Вань, ты что-то такое мутное затеял, — покосился на него Мирон. — Мне бы на его месте надо было, — убежденно сказал Ванька. — На каком это, на его? — подозрительно спросил Мирон. Ванька замялся, а потом огорошил его, похоже, на ходу придумав версию (неубедительную, по мнению Мирона): — Мне было бы стремно выиграть не совсем честно, ну, если бы я узнал, что оппонента подставили. Думаю, Карелину тоже не очень нравится победа, добытая таким образом. Мирон разочарованно закатил глаза: он надеялся, что Ванькина версия будет немного лучше притянута за уши. — Это бред, Вань. Дело он выиграл, честно или нет — уже неважно. Ну скажу я ему, что меня подставили, он просто рассмеется мне в лицо и скажет что-то типа «готовиться надо было лучше, Мирон Яныч». Ты же последнюю речь мою помнишь, перед тем, как судья удалилась? Даже если бы ее не подкупили, даже если бы Карелину не слили мои доки, только за одну последнюю речь она могла вынести решение в пользу «Антихайпа». Что она и сделала. Поэтому пример твой — херня, извини, конечно. — Он тебе сильно нравится? — неожиданно спросил Ванька после затянувшегося молчания. — Не сильно. Я люблю его, — Мирон мрачно смотрел в стену перед собой. — Сначала думал — пройдет, временное помешательство, недотрах. Думал, исчезну из обсуждений и его забуду. И не получилось. Каждый гребаный день я о нем думаю. Даже когда кажется, что не думаю, он где-то сидит у меня в голове. Читаю изменения в законе, а сам думаю, как бы их истолковал Карелин. Договор правлю и думаю: а он читает договоры перед подписанием или подмахивает один за другим в стопке? Даже когда аренду плачу думаю, какой у него офис и во сколько он ему обходится. Запрещаю думать, а он просачивается, понимаешь. — Это не любовь, — заметил Ваня. — Это одержимость. — Я хочу его, Вань. Бывает пару раз в год, — Мирон запнулся: было странно рассказывать кому-то, даже Ваньке, что пару раз в год он дрочит на светлый образ Славы Карелина, — ну, знаешь... — Дрочишь, понял я, — кивнул Ванька, как будто речь шла о чем-то таком бытовом и повседневном, видимо, его это не смутило. — Это, по-твоему, любовь? Это желание просто. Мирон злобно посмотрел на него: — Ну а по-твоему, что такое любовь? Просвети меня, если можешь. Ваня поднялся, раздвинул портьеры, открыл форточку. В комнату ворвался морозный воздух с улицы, смешался с затхлым комнатным, у Мирона даже голова закружилась. — Любовь, Мирон, это не хоронить себя заживо, это идти к свей цели. Это признаться, в конце концов ему. — Вань, иди домой, а? Пока я тебя еще дальше не послал. Ты мне друг, конечно, но моя истина мне дороже, — с плохо скрываемым раздражением очень тихо ответил Мирон. — Истина твоя в том, что ты боишься. Ну что ты теряешь? В глаз он тебе не зарядит, по секрету всему свету не разнесет — взрослый же человек, цивилизованный. А тебе легче станет. Надо признавать свои чувства и давать им выход. А ты как в гробу живешь, гонишь всех от себя, даже тех, кому ты дорог. Ты думаешь, я не знаю, что тебе Женька звонила? И что ты ей сказал? У тебя денег, Мирон, как у дурака фантиков, взял бы и сгонял к ней на праздники, развеялся. Было бы что вспомнить. А так, что после тебя останется? Счета огромные? Хата эта, пропахшая плесенью? Дела твои выигранные? Ваня вышел в коридор, хлопнув от души дверью. Мирон встал и пошел за ним, хотя хотелось лежать и опять спрятаться в свою скорлупу. — Провожаешь? — прозвучало очень холодно. — Ты прав, Вань, боюсь я. Надо собраться и сделать хоть что-то. После праздников, наверное. — Ага, — усмехнулся Ванька, — ты еще дай себе обещание с нового года начать зарядку делать. Если уж решил, то сейчас, не откладывая. А то за праздники твоя квартира зарастет лианами и паутиной, а сам ты превратишься в Кощея. Мирон тяжело вздохнул: — Есть у тебя контакты Карелина? — Где-то были. Позже скину, — ворчливо отозвался Ваня и вышел. Мирон отправился на кухню заварить чаю и вдруг вспомнил, что ключи Ванька-то ему не вернул, а второго комплекта не было. Конечно, сегодня он точно никуда не собирался, но будет еще завтра. Завтра он точно поправится и поедет в офис узнать, что там его горе-секретарь наработал. Мирон набрал Ване, но у того телефон был отключен. Тогда он написал во все мессенжеры стразу, чтоб завез ключи как можно быстрее. Но ни через десять минут, ни через полчаса, ни даже через час сообщения все еще не были прочитаны. Мирон обругал Ваньку, выпил положенные таблетки, чай вприкуску с остывшей шавухой и снова поплелся в спальню. На этот раз с твердым намерением выспаться и выздороветь.