Сахарный сироп

Бакуго вроде бы всегда нравились девочки. Они все были такими милыми, необычными, классно смеялись и весело щебетали под ухом. Зачастую они казались ему сладкими. Да, как будто дотронешься — на руке останется сахар. У него даже была подружка в первом классе средней школы. Вот только приторным до ужаса ему ощущался исключительно один человек. И если от девушек в сдвинутых мозгах и воображении оставался всего навсего сахар, то от чертового Мидории Изуку на руках всегда был тягучий прозрачный сироп. Бакуго клялся сам себе, что буквально видит то, как этот сироп закипает и превращается в карамель, когда он использует причуду после прикосновений к Изуку. Это казалось раздражающим, непонятным, липким и до чертиков выбешивающим. Как и сам Деку. Но в старшей школе до закоптившихся мозгов дошло, что бесстыдно пялится Кацуки теперь не на чудесные формы девушек (хотя всегда считал подобное не слишком правильным), а на мускулистую спину, бедра и шрамы на руках у одного кудрявого идиота. Это напрягало, заставляло вновь и вновь вскипать изнутри. Но Бакуго в тот момент наконец понял, почему тогда так быстро бросил свою подругу, почему с каждым годом становилось все труднее искать в девушках что-то сексуальное и привлекательное, почему все мысли в голове так или иначе возвращались к одному короткому прозвищу. Он, черт возьми, был по уши в глупом Деку. Его хотелось придушить после новых серьёзных травм, целовать до беспамятства после ссор и спалить дотла, чтобы насладиться нежнейшей карамелью. И плевать на то, что Кацуки не любил сладкое. Он вроде как парней тоже не любил. Только Деку вдруг стал исключением, а в рационе появились приторно-сладкие леденцы, сводящие зубы. После того, как Деку на выпускном поцеловала Круглолицая, мило смущаясь и отводя взгляд, Кацуки собственноручно расплавил все карамельки, лежавшие до этого в кармане брюк или в ящике стола. В комнате в тот вечер все стены пропахли жжёным сахаром. В голове оставшуюся ночь крутилась эта картинка, но Круглолицая казалась невероятно чудесной, счастливой и сахарной. А во рту была противная соль и почему-то щипало глаза.

***

Кацуки до сих пор не понимает, как удалось почти ни разу не пересечься с Деку после выпуска. Они работали в разных агентствах, но многие серьезные операции проводились совместно с кучей героев, где несомненно присутствовали оба. Но каждый раз Бакуго трясло, когда он оказывался рядом с Изуку. На языке сразу ощущался терпкий вкус карамели: хотелось почувствовать еще больше, снова и снова. Они не говорили с тех пор. Точнее, Бакуго просто всеми способами игнорировал Мидорию, который даже через четыре года не переставал писать ему сообщения, пытаться выйти на связь. Кацуки, скрипя зубами, признавал, что просто-напросто боится. Он не знал, чего именно, но было стойкое ощущение нервозности. Это вымораживало до костей, до дрожи в руках и коленках. Киришима на подобное поведение друга только улыбался широко и хлопал по плечу, мол, слишком ты, Бакубро, зациклился. В ответ всегда получал искры на ладонях и привычный оскал. Эйджиро смеялся, а Кацуки каждый раз думал о том, что на самом деле зациклился, захлебнулся и утонул. Но ему безумно, как-то даже до боли в легких, все это нравилось. Бакуго думал, что сходит с ума. Изуку давно перестал понимать все чувства своего друга, но на последних двух курсах академии тот словно слетел с катушек. Сначала Мидории только казалось, что взгляды, слова и действия стали иными. Но потом Изуку понял — он нравится Бакуго. Это было странно, смущающе до пунцовых щек, приятно до щекотки в животе. Мидория несколько дней на нервах крутил отдельные пряди волос, а по вечерам тщетно пытался распутать колтуны. Он не был глупым — анализом самых разных вещей парень занимался с самого детства, поэтому не заметить подобное просто не смог бы. А ещё это тешило что-то внутри, заставляя улыбаться по ночам в подушку. Но никто из них так ничего и не предпринял. Бакуго, запутавшись в себе окончательно, срывался слишком часто и доводил свои ладони до кровавых мозолей от взрывов. Мидория не знал, как подступиться, только все больше терялся в мыслях о чужом теле, глазах, ухмылке. В ту ночь выпускного, проходя по коридору мимо комнаты Бакуго, он почувствовал стойкий запах свежей карамели, услышал тихие всхлипы за дверью и позорно сбежал, так и не признавшись ни в чем. Хотелось ударить самого себя и кричать до хрипоты в темноту. «Каччан все видел», — пронеслось тогда в голове.