Чума

— Чонгук, — в его голосе непробиваемый покой, — Чонгук. — снова зовет Тэхен, но брюнет не отзывается, продолжая прожигать взглядом свои переплетенные пальцы. Ким легко протягивает к нему руку и поднимает его за подбородок, обращая на себя внимание: Чонгук наконец смотрит на него. Глаза такие большие, яркие, с детской наивностью, но такие грустные и потерянные. Чонгуку совсем не подходят слезы. Только его яркая кроличья улыбка. Жалкие пара сантиметров, оставшихся между ними, резко исчезают, когда Чонгук, выждав несколько секунд зрительного контакта, пускает снова слезы по щекам и моментально сокращает расстояние между ними. Тэхен одним своим прикосновением, положив ладонь на щеку, заставляет того в ответ окольцевать тонкое запястье и примкнуть к ладони ближе в поиске ласки. Облегченный выдох срывается с губ врача. Он сгребает Чонгука в объятия и зарывается носом в темную макушку, крепко прижимая к себе и оставляя короткие поцелуи на затылке, чувствуя себя полноценным. Чонгук кладет руки на плечи и обнимает, прижавшись своим виском к его, чувствуя холодные пальцы, касающиеся голого участка шеи, таким образом отвлекая. Только Тэхен умеет владеть этим приемом. — Я рядом, Чонгук. Слышишь? — проговаривает своим теплым тоном целуя чужие уши. Даже родители с ним так ласково не разговаривали ни разу за всю его сознательную жизнь, как делает это врач. От него до боли в горле приятно пахнет той самой мелиссой с цитрусом. Это не парфюм Гарсия, который буквально разрывает внутренности на мелкие рваные куски. Настолько дурманит, что Чонгук, по наитию прижимаясь ближе, ластится в поиске тепла. Так вот как ощущается человеческое тепло? Так ощущается прикосновение? Почему, имея девушку, он узнает это только сейчас? Необъяснимо растворяется в нем, прикрывая глаза. Еще немного, и он начнет мурлыкать от удовольствия. Он даже забывает о том, что произошло до этого. Удивительная магия. Только Тэхен ею владеет? Если это так, Чонгук готов остаться здесь на дольше, лишь бы вдохновляться этим ароматом, пока тело будет плавиться от тепла, к которому не привыкло. — Не слушай его, ладно? — начинает Ким, — Таких мудаков, как он, еще стоит поискать. — Чонгук молчит, рассматривая открытую коробку конфет на столе, пока тяжелые удары сердца глушат уши. — Ты должен научиться защищать себя, слышишь? — он отстраняется, касается гладкой щеки и незатейливо проводит по ней большим пальцем. — Не нужно давать понимать кому-то, что ты слабый. В глазах Тэхена понимание. Понимание, растекающееся по телу. Такое тягучее и до ужаса откровенное. Чонгуку становится трудно дышать, а сердце, кажется, сейчас выскочит совсем из груди. Ему страшно и стыдно, хотя бояться и стесняться нечего... Но ощущение такое, что Ким сейчас развернется и уйдет, не выдержав его бесхребетности. — Чонгук? Чон отрицательно качает головой: хочется думать как трус, всего на свете бояться и бежать, бежать далеко и надолго. Туда, где его бы не нашли. — Чонгук, слышишь? Тэхен протягивает руки к чужим, так крепко сжимавшим рукава пальто. Чонгук вздрагивает от неожиданности и поднимает глаза, чувствуя, как по шее пробегает табун мурашек от того, насколько холодные у него руки. — Чонгук, слышишь? Я не осуждаю тебя. Я хочу, чтобы ты в будущем защитил себя. — врач снова заглядывает ему в глаза, пытаясь донести свою мысль. — Пожалуйста, давай отпор таким конченым мудакам. — Ким прикусывает губу, пытаясь представить насколько все далеко зашло. — Просто не давай ему наслаждаться твоими слезами. Ты достаточно смелый и умный паренек. Просто еще молодой. На твоем месте любой растерялся бы. Тэхен нерешительно оглядывает Чонгука, легонько сжимая своими руками руки Чона. — Хорошо? — Я думал, что справлюсь. — и, наверное, со стороны кажется, что он говорит только про эту ситуацию, но нет, Чонгук о своей нынешней жизни в целом. — Извините за беспокойство, такого больше не будет, — говорит тихо, а голос с легкой хрипотцой пропадает в конце слов, — Простите, если я принес вам проблемы. Я не хочу становиться обузой для вас и других людей. Я думал, что у меня получится жить таким образом, но похожие мелочи показывают, что я ничего не умею, ни к чему не приучен и не могу без чужой помощи. Мне кажется, что я бесполезен... По крайней мере, так говорил мне отец. Родители всегда ведь правы, правда? — нервно смеется, пытаясь смягчить слова, вот только для чего. Оправдать ужасное детство или воспитание? Чонгук понятия не имеет, зачем говорит это сейчас. Тэхену достаточно и собственных проблем. Но у него полностью затуманена голова, а слова – это просто слова, и если есть возможность выговориться, то он сделает это. Понимает, что это ничего не значит, но сердце итак болит и колит постоянно. А чувство опоры и защиты, надежное плечо, на которое можно положиться, только что появившееся, просто разрывает его на мелкие куски, выпуская все недосказанные слова или мысли наружу. Впервые он чувствует себя значимым и даже важным. От этого понимания мурашки пробегают по коже со скоростью света, пока мозг фиксирует осознание того, что его не отчитывают, не унижают. — Ты не безнадежен, Чонгук. Нет, ему говорят о собственной значительности. Необъяснимое чувство окутывает его легкие, и становится трудно дышать. Катастрофически не хватает воздуха. К горлу подбирается ком, и навязчиво, словно в голове появляется помутнение, хочется плакать. Чонгук сам не осознает, как тянется к врачу вперед, имея непонятное и такое сильное желание прижаться к крепкой груди и спрятаться в изгибах шеи, как маленький ребенок. — Тэхен, я... — Какого черта наш белобрысик ходит с красной щекой? — Мартин влетает в кабинет без стука. — Неужели девки из регистратуры ему врезали? Давно пора уж- Кортес резко останавливается, оглядывая обоих с ног до головы с интересом. — Простите, я не буду мешать. — резко разворачивается к двери. Чонгук испуганно отлипает от врача, громко, как ребенок в садике, что рассказывает стишок, прижимает руки к бедрам с обеих сторон, выкрикивает: — Добрый день! — здоровается журналист и слегка кланяется, выказывая жестом уважение, и тянет руку для пожатия. Робко делает еще один шаг, лишь мимолетно взглянув на врача, который, по видимости, радуется вниманию, тушуясь на месте десяток секунд из-за пронзительного взгляда. — Мы уже виделись. Я Чон- — Расслабься. Я знаю, как тебя зовут. — он ярко улыбается, от чего видны его ямочки на щеках. — Мартин, приятно познакомиться, — Кортес пожал ему руку, — Тэхен, я понимаю, что тебе одиноко, но не нужно цепляться к молоденьким журналистам. И вообще, глянь на парнишку. Вот, с кого тебе стоит брать пример, – Мартин головой указывает на младшего и укоризненно смотрит на Кима. — Не то что ты. Я обязательно позвоню миссис Ким и пожалуюсь на твою бестактность. — Ты что-то хотел? — Тэхен закатывает глаза и, сложив руки на груди, садится за стол. — Чонгук, ты тоже садись. — указывает на диван. На просьбу старшего, Чонгук также садится напротив него на диван и поправляет мешающиеся волосы, аккуратно убирая их за ухо, снова чувствует мурашки по спине и внимательное наблюдение за каждым своим действием со стороны двух врачей. Нужно успокоиться. Мартин долго на Чонгуке взгляд не задерживает, ничего не комментирует, но для себя отмечает истрепанный вид, как в своем кабинете, идет в сторону небольшого шкафа. Там без слов достает из запасов Кима коробочку с разными чаями, наливает воду в чайник и отрешенно насыпает заварку в кружку, из-за чего Чону становится неуютно вдвойне. Он украдкой смотрит на Тэхена, что прикрывает коробку с конфетами и сует в свою сторону. — Опустошишь мои запасы чаев и уйдешь? Мартин поднимает голову и поджимает пухлые губы, с прищуром глядя на Кима. — Твои анализы скоро придут. — он разворачивается к журналисту, который испуганно опустил глаза на свои руки. — Он в курсе? — О заразе нет. О больных — частично. — Ясно. Вы будете чай? — обращается к обоим, вернувшись к шкафу. — Ах, кофе! — кричит Чонгук, вскакивая с дивана, а Мартин нервно дергает глазом, чуть не окатив на себя кипяток из чайника. — Я оставил на скамейке... — Можете не возвращаться. Их уже точно кто-то забрал, если не выкинули. — Тэхен машет рукой, подпирая голову другой. — Сколько вы заплатили за них? — тянется к тумбочке, чтобы достать кошелек. — Не надо, — Чонгук по щенячьи бросается носом в пол, — Это моя вина... — снова опускается на диван, заламывая нижнюю губу в рот. — Какие вы милые, — врачи лишь покосились друг на друга и ни слова не сказали. — И так, Чонгук, что вам еще осталось узнать о нашем городе? — А, — поднимает голову, — Остались только общие факты и о туризме... — Чонгук достает свой маленький блокнот, разворачивая его на пустых страницах, — Но в целом я должен еще описать обычаи Бисмарка. Я думал устроить живое интервью с жителями города.— тихо договаривает журналист. — Фиговая идея. Они будут рассказывать о своих миллионах и кто на какой яхте отдыхает. Лучше расспроси нас, — Мартин ловко забирает ручку и листки со стола Кима, — Тебе будет недостаточно этого "бутерброда", — указывает на блокнот, — Лучше возьми вот это. — Без разрешения стягивает со стола пустые бумаги формата А4, — Думаю, ты уже более-менее ознакомился с нашими жителями? — Чонгук, недолго думая, кивает, осторожно заглядывая испанцу в глаза, — Прекрасно! — глаза врача блестят. — Ты, как и остальные люди пока не до конца осведомлен в ситуации, которая произошла в городе. Скажу так, есть варианты, что это чума. Чонгук резко поворачивается к Тэхену, удивленно раскрывая рот в немом вопросе. Запись в его блокноте... Тэхен давно об этом знал? Что уж говорить о крысах. — Так вот, знаешь, — продолжает врач, — Стихийное бедствие и впрямь вещь довольно естественная, но пока это бедствие не падет именно на твою голову, сложно в него поверить, правда? — он бросает взгляд на Чонгука, а тот внимательно слушает, чуть повернувшись к нему, — Именно сейчас чума, если это конечно она, застала нас всех врасплох. Хотя, если честно, мне слабо в это верится. И знаете, сейчас люди начнут говорить, да и врачи: «Ну это не может продолжаться долго». В какой-то момент они будут правы, ведь это все бред. Но знаете, глупость, как и нелепость — вещь устойчивая, это легко заметить, если не думать только о себе. — журналист медленно моргает, внимая каждому слову. Ему действительно интересно. Этот испанец кажется таким приятным и добрым. Никакой надменности и высокомерия. — Все наши жители – гуманисты, что думают только о себе. В принципе, я отчасти в их числе. И знаете, Чонгук, — он разливает воду по кружкам, одну ставит на стол Тэхена, вторую на край стола для себя, третью – отдает Чонгуку в руки, — Все будут воспринимать чуму, как ужасный сон, от которого можно сейчас проснуться. Вот только сон не кончается и люди так и остаются в этом кошмаре. Для них важнее подчеркнуть свой статус, сохранять свою должность, только бы забыть о страданиях. Для них чума – это стихийное бедствие, которое минует их. Разве они могут поверить в чуму, что мгновенно перечеркивает их будущее, все поездки и походы в бары? Смешно. Они имеют себя за свободных, но никто никогда не будет свободен, пока существуют бедствия. — Мартин переводит взгляд на Тэхена, что поднялся и задумчиво смотрел в окно, рассматривая Бисмарк, который ничуть не изменился, от чего просыпается маленькое отвращение к тревогам. — Например, в нашем доме есть старикан, который каждое утро в одежде военного покроя харкает на кошек. Для чего – неизвестно. Идем дальше. Женщины и мужчины здесь делятся на два типа: они либо стремительно пожирают друг друга в том, что называется «актом любви», либо же на долго связывают себя привычкой быть вместе, но в конечном итоге мужчина становится соколом, клюя свою женщину, как мышку, каждый день. Люди здесь должны любить, не осознавая этого из-за собственной нехватки времени и неспособности к размышлению. А еще план нашего города просто ужасен. — перерывается Мартин, попивая свой чай с улыбкой. Он должен был это сказать. — Но крысы их сбили из толку... — тихо произносит Чон, не отводя взгляд от испанца. — Люди должны объединиться против подобного, разве нет? Мартин расплывается в улыбке, но это совсем не похоже на счастливую улыбку. За ней скрывается столько боли, разочарования и обиды... Невыносимо смотреть. Чонгук не на шутку пугается, видя такую резкую смену врача. — Это не так. Пока бедный квартал тонул в крысиных трупах, богатые бежали на край города и продолжали развлекаться, делая вид, что их больше ничего не беспокоит, — его голос совершенно изменился. Стал хрипучим, понижен. — Двадцать готовых мертвецов — это только более богатый квартал. Бедняки здесь умираю каждый день, а мэрия требует оплачивать визит любого врача к ним. — Гарсий собой показывает, какой есть на самом деле Бисмарк. — ледяным голосом говорит Ким и, подойдя к своему столу, ставит кружку, которая чуть не разливается на рядом лежащие бумаги. — Не забывай про священника, — Мартин удобно устраивается в своем кресле и обращается к Тэхену. — Что ему бы еще рассказать такого, а? Я хочу пожаловаться на наши трамваи и их слишком брутальный дерьмовый цвет, — раздраженно хмыкает он. — Хочу посмотреть этому уроду в глаза, который выбирал этот цвет. С крысиными трупами он только подчеркивал свою отвратительность, — Мартин качает головой и ставит чашку на край стола, — Ты еще хочешь что-то рассказать? — смотрит на Кима. Чонгук, как малой растерянный котенок поворачивает голову к Тэхену. Ему не удается вставить хоть слово. — Ты лучше рассказываешь, чем я, — он садится на кресло и придвигается ближе к столу. — Только не раздражай меня сегодня. — А что, сваришь мне свои вонючее макароны с кальмарами? — Мартин поднимает голову и поджимает пухлые губы, с прищуром глядя на врача. Тэхен закатывает глаза, а у Мартина мурашки на подходе от этого недовольного лица, он с энтузиазмом лижет нижнюю губу и отводит взгляд. Он хмыкает и почему-то весело пожимает плечами. Одно удовольствие выводить Кима из себя. — Ладно, ладно, — он поворачивается к Чонгуку, ничего не понимающему, но согласно кивающему. Они точно не устраивают каждый день драки? — Давай, записывай дальше. Мне многое нужно тебе рассказать. Так и проходит совсем незаметная для Чонгука целий час. Рука нещадно ныла, а пальцы болели от сжимания ручки. На коленях, в полу согнутом состоянии исписал около 10 страниц, как казалось, жалоб Мартина. Серьезно, Чонгуку страшно представить, как этот испанец заполняет жалобную книгу в магазине. — Думаю, с тебя хватит. — Мартин снова щурит глаза и сам же после улыбается, — Хотя, я тебе еще могу рассказать позорные моменты Тэхена. — хрипло смеется и перекидывает голову назад, зачесывая темные пряди пальцами. — Замолчи, — Тэхен, что все это время заполнял медицинские карточки, встает с места и становится позади врача. — И не позорь меня. — Не лишай меня такой возможности. Через пять секунд я начну вспоминать все твои позорные моменты, маленький грешник. Раз, два, три, четыре, пять, — быстро говорит он. — Начнем, пожалуй, со случая, когда ты впервые попробовал обед в нашей столовой и выблевал все на плат- Договорить Мартин не успевает, его губы накрывает чужая ладонь. Тэхен встречается с Чонгуком взглядами и, тяжело вздохнув, закатывает глаза улыбаясь. Мартин неисправим. — Ой, подожди. А тот случай, когда ты случайно въехал в машину нашего травмолога, — толкает язык за щеку, мерзко посмеиваясь. — Ты потом случайно придавил его пудел- Врача снова прерывают. Тэхен снова закрывает его рот ладонью, с улыбкой на лице спрашивая заткнется ли он когда-нибудь. Чонгука, наблюдавшего за этими двумя, прорвало на смех и он стукнул себя по коленке, прикрывая рот. Такие забавные. Это напоминает дружеские посиделки ни о чем, такие спокойные и уютные. В этот момент в кабинет заходит медсестра, держа в руках небольшую бумажную белую папку. — Результаты. — как-то волнующе проговорила она, пока глаза смотрели куда-нибудь, только не на врачей. Мартин поднялся со стульчика, забирая у девушки папку. Чонгук также приподнимается, обтирая пальцами слезы из глаз. — Что там? — спрашивает Чонгук и наблюдает за резкой переменой в чужом лице. Взгляд постепенно начинает темнеть. Мартин часто дышит, вздымая грудь. Чонгук чувствует, как быстро колотится его сердце, и испуганно сглатывает, видя подобный вид. — Нам конец... — шипит он сквозь зубы, уже без шуток. Сейчас они не уместны. Чонгук сразу все понял: неужели действительно чума? Тэхен подходит и выдергивает папку с чужих рук и по новой судорожно бегает глазами, перечитывая по несколько раз одно то же предложение. — Так что там? — растерянно звучит голос журналиста. Он целиком концентрируется на измененных эмоциях Тэхена. У того напрягаются пальцы, крепче сжимают чертову вещь, желваки просыпаются и дыхание становится тяжелее. Мартин глаза не поднимает, так и остается в положении чтения, как будто пытается что-то придумать, но это скорее ступор и незнание, что делать дальше. Бисмарк, такой тихий, станет похож на чумные Афины, оставленные птицами. Его покой, такой тишина и равнодушее вмиг отбрасывали издавна известные зловещие образы — каторжники Марселя сбрасывающие стекающие кровью трупы в ров; истлевшие влаги койки, влипавшие в глиняный пол константинопольского госпиталя; больных, волоченых крючьями; карнавал врачей в машкарах во время Черной чумы; спаривание живых на могилках в Милане; тележки с трупами в Лондоне и все дни, все ночи, звенящие человеческим голосом. По ту сторону окна резко где-то зазвенел трамвай — видно его не было — и вмиг вытеснил все мысли о жестокости. И лишь море за тусклой шахматной доской домов было свидетелем чего-то тревожного и всегда неспокойного. И Тэхен, глядя сейчас на залив, вспомнил о костре, где напуганные Афины в ночи сносили трупы, но берегов уже не хватало, и живые дрались, пуская в ход факельные бои, лишь бы отвоевать место в огне. Сложно представить сейчас этот самый костер, когда рядом стоит современный город. — Д-да что там? — на грани слышимости голос Чонгука. Тэхен тут же перестает что-либо думать, разворачивается и целую минуту просто смотрит на журналиста, как будто разрываясь на две части. Чонгук удивленно смотрит в ответ, напрягаясь в теле, потому что эта тишина действительно нагнетает. Он смотрит на врача, который садится на стул, подносит руку к лицу и устало трет переносицу с тяжелым вздохом. Затянувшееся молчание начинает не на шутку наводить беспорядок в голове Чона. — Это чума. Все анализы указывают на нее. Чонгук ничего не понимает. Он смотрит на Тэхена, по которому видно, что он не хочет продолжать сейчас этот разговор и который будь он при других обстоятельствах, то встал бы и молча покинул кабинет, чтобы не осознавать в полной мере всю масштабность их проблемы, но он находится не в том положении, чтобы вот так взять и уйти. — Но она исчезла... — брови Чонгука хмурятся. – А что, собственно, значит «исчезла»? — спрашивает тут же Мартин, а потом спокойнее продолжает: — Ничего просто так не исчезает, Чонгук.