Чума

— Тэхен. Присев на корточки перед диваном, Мартин мягко касается челки шатена, откидывая ту. Даже на, казалось бы, умиротворенном лице врача видно, как ему плохо. Кортес аккуратно поглаживает его по плечам, волосам, пока Ким наконец не приходит постепенно в себя, разлепляя глаза. — Твоя мама звонит. Тэхён брови сводит на переносице и с ужасным скептицизмом рассматривает красный проводной телефон на своем столе. — Ох, черт... «Сегодня ничем не отличается от завтра, послезавтра и даже от всей следующей недели» – примерно так можно назвать физический и моральный диагноз всех жителей Бисмарка. А официальное объявление о чумной эпидемии и закрытии города, можно смело сказать, столкнуло людей с чумой лбом к лбу с огромной скоростью, будто две гоночные машины. До этого каждый сограждан, несмотря на тревогу и недоумение, порожденные этими из ряда вон выходящими событиями, продолжал заниматься своими делами, оставаясь в своем привычном колесе проблем. И разумеется, так оно и должно было быть дальше. Но как только ворота города захлопнулись – все жители, вдруг обнаружили, что угодили в медвежий капкан, и что теперь придется как-то к нему приспосабливаться. Даже такое глубоко личное чувство – разлука с любимым существом – неожиданно с первых же дней стало всеобщим чувством и наряду с чувством страха стало главным терзанием этого заключения. Матери и дети, мужья и жены, любовники, которые совсем недавно полагали, что расстаются со своими близкими на короткий срок, которые обменивались на перроне вокзала прощальными поцелуями или обычными при отъездах советами, будучи в полной уверенности, что увидятся через несколько дней – погрязли с головой в глупейшем человеческом легковерии. Фактически, город был закрыт за несколько часов до того, как опубликовали приказ префекта, и, естественно, можно даже сказать, что первым следствием внезапного вторжения эпидемии стало то, что наши сограждане вынуждены были действовать так, словно они лишены всех личных чувств. В первые же часы, когда приказ вошел в силу, префектуру буквально затопила целая толпа просителей. Кто по телефону, кто через служащих выдвигал равно уважительные причины, но, вместе с тем, равно не подлежащие рассмотрению. Честно говоря, только спустя большое количество дней все отдавали себе отчет в том, что отпадают любые компромиссы. Такие слова как «договориться», «в порядке исключения», «одолжение» стали бесцветными на фоне общей проблемы, которая как костер разгоралась – с каждым днем все больше подбрасывались дрова для его разжигания. — Ты звонила домой...? — падает на стул и прикрывает красные от усталости глаза, пусть сегодня у него и выходной. — Да, еще не был... Кажется, целую неделю. Число больных постоянно увеличивается, мам. В этой полутьме комнаты, Кортес видит как дергается вверх уголок его губ. Тэхен улыбается, что заставляет мужчину нахмуриться. А после он замечает капельку влаги, что стекает медленно по щеке. Отложив ручку и готовые образцы, Мартин трет виски, стараясь прогнать навязчивые мысли. Кривая смертности неуклонно ползет вверх, а статистические данные о ходе болезни ежедневно и еженедельно подают в виде итоговой сводки. Первая неделя эпидемии закончилась триста двадцать одним смертным случаем. Однако такой исход был еще недостаточно резок для жителей Бисмарка. Хоть они и встревожились, все же считали, что речь идет о довольно досадном, но, в конце концов, проходящем эпизоде. Не каждый отдавал себе отчет в том, что с ним приключилось – может, вовсе не все они умерли от чумы. И с другой стороны – никто в городе не знал толком, сколько человек умирает за неделю в обычное время. В городе насчитывалось двести тысяч жителей. А может, этот процент смертности вполне нормален? И хотя такие данные представляют несомненный интерес, обычно никого они не волнуют. В известном смысле публике недоставало материала для сравнения. Только многим спустя, убедившись, что кривая смертности подскочила резко вверх, общественное мнение осознало истину. — Да, один мальчик приехал ко мне на интервью. Он приболел, а отели закрыли, вот и принял к себе... — уже тише выдыхает врач. Зависает на долгие мгновения, моргая глупо. Как в мультике или какой-то глупой комедии: просто сидит и пытается понять следующие вопросы матери, будто бы она резко заговорила на разных языках. — Ты должен есть, пока не начал падать снова в обмороки. А нет, все же не на разных. Внутри резко зарождается противное ощущение, которое было у него долгие годы назад, заставляя Тэхёна напрячься. Мартин лишь следит за тем, как Ким обнимает себя. Словно он на жутком холоде, но по глазам, в которые временами Тэхен дает заглянуть, Кортес видит — он так и чувствует себя. — Ты вообще что-нибудь ешь? Опускает глаза в тарелку ароматного рагу из овощей и маленьким мясным митболом, но все не решаясь притронуться к еде. Немного поковырявшись палочками в овощах, резко вскидывает голову на испанца. — Тэхен? И Тэхен отрицательно машет головой. Не нужны ему ни еда, ни сон, лишь бы Чонгук стоял рядом и был здоров. — Мам, я нормально себя чувствую... — врет с безмятежным выражением лица, на что замечает внезапно поджатые губы Мартина и склоняет голову к плечу, снова ощутив на себе такой взгляд. Тот уплетает рагу и Тэхен пододвигает свое. — Честно. — а после резко сосредотачивается на брюнете: у него огромные синяки под глазами, которые на фоне бледной из-за усталости, недосыпа и постоянного умывания крезолом кожи кажутся ещё более тёмными, похудевшее лицо и сухие губы. — Мартин со мной на смене, да... Так, как ты? Расскажи лучше это... «Да, расскажи лучше, как ты проводишь свое время в санатории, что окружен зелеными деревьями и ярким цветом роз, что цветут под твоими окнами, иначе я расскажу о том, как мой друг прячет в своем кабинете наличные и документы, с липовыми паспортами. А может, о том, как не понимаю свои чувства. Но, мам, когда этого двадцатиоднолетнего мальчишки с кроличьей улыбкой нет со мной, я не хочу уже ничего» Может, если бы Тэхен допил уже пятый бокал красного вина за день, смелости должно было бы хватить, чтобы признаться, рассказать, и сбросить эту вселенскую ношу, хотя бы с головы на плечи, чтобы стало легче думать. Озвучишь мысли вслух – ты уже не одинок в своей маленькой черепной коробке, даже если тебя услышат только стены. Тэхён думал все эти дни, что теперь не может без Чонгука. Он не мог толком поесть, не мог спать на этом чертовом красном диване, где Чон сидел в своих носочках с динозавриками, а в голове каждый день, каждый час и каждую долбанную минуту крутились мысли о том хорошо ли он поел? Как он спит? О чем он сейчас вообще думает? — Тэхён, ты точно хочешь ухаживать за этим мальчиком? Просто... — Нет, мам… Все хорошо, честно. Отели просто закрыли, никто не хочет брать ответственность за больных. — пожимает плечами и очерчивает бокалом круг, заставляя красную жидкость в нем ожить, коснуться стенок и немного завихриться. На третий день он с Мартином подсел на алкоголь. Откровенно говоря: пили все и крепко. Одно кафе извещало публику, что «чем больше пьешь, тем скорее микроба убьешь», и вера в то, что спиртное предохраняет от инфекционных заболеваний – мысль, впрочем, вполне естественная, окончательно окрепла в умах. После двух часов ночи, первые (и последующие) пьяницы, в немалом количестве изгнанные из кафе, до рассвета толклись на улицах и делали оптимистические прогнозы. Тот вечер Тэхен запомнил впервые выпитым за пять лет крепким виски на языке и тем же самым, уже начавшим надоедать, красным диваном. Утром он молча сидел, смотря на собственные руки, касаясь своих мозолистых пальцев, трогая большим растрескавшуюся кожу. На лице была улыбка, но по щекам временами скатывалась влага. — Поэтому... — смех со льдом в глазах. — Буду иметь чем заняться... Будет не так одиноко. Уже точно не будет. Поселился в сердце, осел на самое дно его души и теперь не вылезает. Хоть ложкой выковыривай. А еще ужасно соскучился, поэтому как последний трусливый кролик, скрывающийся в норе собственных загонов, звонил только тогда, когда тот спал, спрашивая у Оскара за его состояние – то, кажется, шло по шкале в самое дно. И где-то внутри у себя, в самых дальних уголках, как оказалось, еще живого сердца он чувствовал Чонгука. Чувствовал, как тревожность хватала его за горло, крутила запястья, липкими невидимыми пальцами сжимала бедра. Он закрывал глаза и видел, как Чон испуганно жует губы, постоянно косится на дверь и покорно ждет, когда та откроется и впустит теперь далекого, как облака, его Тэхена. С осунувшимся лицом, худыми запястьями и темными кругами под глазами, но теперь такого теплого на фоне нынешней дождливой погоды. Кажется, даже привычно холодные руки врача стали бы самым лучшим раем для полного выздоровления. — Нет, мам, я не приболел, просто устал... — закрывает губы ледяной ладонью. Наверное, то же самое сейчас делает Чонгук, с каждым сильным стуком в своем сердце слушая шаги у двери, ожидая увидеть Кима. Как по ночам, считая каждую плитку на потолке, Чонгук пытается заснуть. Тэхен жалок. Не смог спасти собственную жену и нерожденного ребенка, лишил Мартина нормальной личной жизни из-за своего посттравматического синдрома, а теперь из-за неумения выражать нормально свои чувства, заставляет мальчишку с проблемной семьей проходить все круги ада в своей голове и душе. — Тэхен, ты здесь? — Прости, я задумался... — хватает палочки, брошенные в тарелку, быстро лопая все, что удалось уместить в приборах за один раз. И жует он с таким трудом, что возникает ощущение, что он ест не обычное вкусное рагу, а лимон под дулом пистолета. — Я хотел тебе выслать телеграммы, но их запретили... — сейчас вырвет, но силы нужны. И это правда – было отказано даже в таком невинном удовольствии, как переписка. Еще один приказ категорически запрещал любой вид корреспонденции ввиду того, что письма могли стать разносчиками инфекции. Поначалу кое-кто из привилегированных лиц еще как-то ухитрялся сговариваться с солдатами кордона, и те брались переправлять врученные им послания. Однако это имело место быть лишь в самые первые дни эпидемии, когда стража еще позволяла себе поддаваться естественному голосу жалости. Но через некоторое время, когда тем же стражам разъяснили всю серьезность положения, они наотрез отказывались брать на себя ответственность, так как не могли предвидеть всех последствий своего попустительства. Сначала междугородние разговоры были разрешены, но из-за перегрузки телефонных линий и толчков в переговорных кабинках они в течение нескольких дней были полностью запрещены. Потом стали делать исключения в «особых случаях», например, сообщений о смерти, рождении, свадьбе. Единственным прибежищем остался, таким образом, телеграф. Люди, связанные между собой узами духовными, сердечными и родственными, вынуждены были искать знаки выражения своей прежней близости в простой депеше, в крупных буквах лаконичного телеграфного текста. Все: и долгая совместная жизнь, и мучительная страсть, свелись к периодическому обмену готовыми, лишенными всякого смысла, штампами, стараясь с помощью этих мертвых уже фраз подать хоть какой-то знак о нашей трудной жизни в таком коротком: «Все благополучно. Думаю о тебе. Целую» — Может, лучше расскажи... Облизывает соленые губы и закрывает глаза на пару минут. В комнатке, примыкавшей к врачебному кабинету, с белыми плитками и закрытыми окнами, с крысиными глазами стояли мужчины в белом. В полу было углубление, где стояло целое озерцо крезола, а посередине выложили из кирпичей нечто вроде маленького островка. Больного насильно укладывали на этот островок, затем быстро раздевали донага. Трясясь от холода, страха и неловкости, люди сидели на холодной койке в чем мать родила, даже без возможности прикрыться или обнять себя, терпели те же крысиные взгляды. Одежда сразу падала в раствор крезола, и только потом, когда больного обмывали с ног до головы чуть теплой водой, насухо вытирали и одевали в шершавую больничную рубаху, больным вводили вакцину и вскрывали бубоны. Сперва шло просматривание бумаг, содержащих статистические данные, а после обеда начинался обход. Снова просматривание бумаг, снова обход. Наконец, вечерами Ким ездил с визитами к своим пациентам и возвращался в свой кабинет, чтобы спать на красн... Можно уже не вспоминать его, хорошо? — Надеюсь, у нее не та лихорадка, о которой все говорят? В первые дни эпидемии он ограничивался звонком по телефону и спешил к следующему больному, не дожидаясь кареты «скорой помощи». Но после его ухода родные наглухо запирали двери, они предпочитали оставаться лицом к лицу с заразой, лишь бы не выпускать из дому больного, так как знали, чем все это кончается. Крики, приказания, вмешательство полиции, а потом и военных. Словом, больного брали приступом. — Доктор Ким? А он, подняв простыни и подол ночной рубашки, молча смотрел на багровые пятна, покрывавшие живот и пах, на набрякшие железы. Мать тоже взглянула на обнаженный пах дочери и, не сдержавшись, крикнула во весь голос. Каждый вечер точно так же вопили матери, бессмысленно уставившись на обнаженный живот своего ребенка, уже отмеченный багровыми пятнами крысиной лихорадки; каждый вечер чьи-нибудь руки судорожно цеплялись за руки Тэхена, слезы сменялись бесплодными мольбами и клятвами; каждый вечер на сирену «скорой помощи» отвечали истерические рыдания, столь же бесполезные, как сама боль. И к концу этой бесконечной череды вечеров, неотличимо похожих друг на друга, Тэхен понял, что его ждет все та же череда одинаковых сцен, повторявшихся вновь и вновь, и ни на что другое уже не надеялся. — Как у тебя дела, мам? Я хочу послушать. Оскар открывает аккуратно дверь, седьмым чувством ощущая, как мальчика новой волной накрыло волнение и страх от последних новостей. Осмотрев небольшую спальню, находит мальца – тот забился в самый угол, между кроватью и стеной, вжался головой в колени и явно очень сильно плачет. — Не гони меня. — сразу же предупреждает Уайт, походя ближе и усаживаясь рядом на коленки. Смотрит на такого большого ребенка с разбитым сердцем, абсолютно не зная, чем он может помочь. — Тэхен звонил рано пока ты мылся. Не получив ответа, мужчина касается чужих волос, слегка их ероша – сына его напоминает. Словно бы только заметив чужое присутствие, Чон вздрагивает сильно и поднимает лицо. Уайт успевает заметить крохотную надежду в заплаканных глазах, но стоило зрению проясниться, а Чонгуку понять – это лишь Оскар, надежда тут же угасает в боли. С безумно красным носом, в два раза увеличившимися глазами, в которых лопнули все сосуды, и таким отчаянием, что Оскара изнутри сводит колючей болью. — Через три дня он вернется. — старший выдыхает ласково, подсаживаясь ближе и опуская небольшие ладошки на мокрое лицо, растирая большими пальцами влагу. — У тебя нет высокой температуры уже четыре дня. Это прогресс. Поставлю тебя на ноги, обещаю. Будешь не то что ходить, а бегать у меня, — и улыбается мягко, стараясь прогнать волну грусти, но Чон в ответ сильнее сдавливает пальцы на лопатках и машет головой, — Все же… Тебя надо привести в порядок, иначе, чувствую, он открутит мне голову. Чонгук слабо прыскает смехом, а на фоне все еще плачущих глаз, это смотрится очень мило. — Я ему не позволю. — бурчит, пряча глаза за челкой. — Что с вашим сыном? В момент, когда объявили о трагедии в больнице, Чонгук уже не спал. Как по законам вселенной, проснулся, будто чувствуя что-то важное. Неловкое подкрадывание на кухню, мягкие шажки, как у большой кошки, и так неуместно упавшее одеяло в наполовину пустой маленькой квартире – привели к резкому закрытию ладонью телефонной трубки, обнаженныю чужих слез и новый "подарок" в виде вредных привычек. Нервное покусывание заусенцев на пальцах и расчесывание бедер под шортами до крови от волнения и страха, отрезвляя себя хотя бы на несколько минут от переживаний в своей маленькой черепной коробке. — Его перевели в другой корпус. Сказали, что температура потихоньку падает, и появился аппетит... Так что... — смеется слабо, а груз с плеч падает. Ну хоть у кого-нибудь. — Меня это радует. Должен завтра с женой навестить его. И... Я так волнуюсь... — Я рад за вас. — он смотрит на Оскара слезящимися блестящими глазами. — Пожалуйста, пойдем в кровать, Чонгук. — и тянет аккуратно за руку. Моргнув пару раз, Чон не замечает, как оказывается в мягкой кровати с тем же коричневым пальто – Тэхен забыл снять ту брошь. Интерес грызет его изнутри, как червь спелое яблоко. — Вот так. Оскар укрывает его плотнее, затыкая маленькие дырочки у шеи. И улыбается слабо, смотря, как медленно паренек моргает. Сев на край кровати, мужчина поворачивает голову и продолжает улыбаться, наблюдая за почти что засыпающим Чонгуком. Когда тот находится на самой грани сна, Оскар начинает тихонько ему напевать какую-то мягкую мелодию, зная, как их любит его сын, и как их полюбил сам Чонгук. — Все будет хорошо, — шепчет тихонько парень спустя долгий час, что сидел рядом, — Все точно будет хорошо... Он поднимается тихо на ноги, закрывает шторы, отчего комната погружается в густую тьму, что кутает, одновременно пугая и утешая больную душу. Теперь Чонгук много пьет воды, из-за чего взяв по его мнению любимый стакан Тэхена (тот был в размытых следах от пальцев), Оскар наполняет тот кипяченной водой и оставляет рядышком. — Спи спокойно...