Чума

Чонгук никак не мог уснуть, слушая шум от капель дождя, попадающих по стеклу. Он тяжело вздыхает, ворочается, а после смотрит на настенные темно-синие круглые часы, время на которых сдвинулось только на пару минут. Поднимает взгляд на потолок, совсем не моргая и погружаясь в ворох собственных воспоминаний. Вот Тэхён называет его "малышом", а вот он треплет его по волосам, пуская по телу табун мурашек. Чонгук сильно зажмуривает глаза, пытаясь отогнать от себя такие ненужные в данный момент воспоминания, но это совершенно не помогает ему, а наоборот – заставляет его окунуться ещё глубже, а влаге собраться в уголках глаз. Три недели. Три недели Тэхён не переступал порог собственной квартиры. Три недели Чонгук закрывал губы ледяной ладонью, боясь разбудить Оскара. Три длинных недели Чон, как кролик, запертый в клетке, прятался под чужим пальто в ожидании хозяина золотой клетки. Зараза, запасного ключика не оставил. Такой беспомощный, ничего не понимающий и, во времена слабости, такой же испуганный. Гнетущие мысли, пока под боком на диване тихо сопит Оскар, ещё немного и станут долбаной привычкой. Какой-то, по типу гладить нижнее белье после каждой стирки – такая же ненужная, не имеющая никакого смысла. И снова он нехотя начал проваливаться в сон. И так каждый раз. Сегодня снова ничем не отличается от завтра. Прислушиваясь к крепко спящему на диване мужчине, Чонгук поворачивался к нему спиной, натягивал одеяло повыше и... Не сразу понимал, что он плачет. Лишь когда подушка становилась совсем мокрой: настолько, что ему неприятно было лежать на ней кожей, и приходилось ее переворачивать. Он переворачивался на спину, смотря в темноту перед собой, снова вспоминая Тэхёна. Его разрез глаз, его черты лица, его улыбку. Но, оказывается, Чонгук абсолютно не помнит его. Он будто видит в голове фотографии, сделанные не собственными руками. Будто это не он столько раз любовался мужчиной. Будто это не он влюбился в него, хоть еще не понимая собственных чувств до конца. И каждая новая мысль делает всё хуже, всё больнее. Слёзы сами собой бегут и скатываются по вискам на подушку. В какой-то момент Чонгук окончательно уставал, последние силы будто вытекали из него, как кровь из разрезанной вены. Никакой проспиртованный бинт или ватка не помогали. Ему даже не хватало сил выплакаться как следует. И завтра – с приходом нового рассвета на стены малой комнаты, Чонгук уверен – морально ему будет только хуже. И снова, сегодня ничем не отличается от завтра, послезавтра и даже, уверен, от всей следующей недели. Мысли по новому кругу с курсором "терпеть и ждать" затихают внутри. Остаются лишь глухая тоска и боль, перемешанная с отчаянием. Какое еще терпеть и ждать? Чонгук смотрит в потолок, пытается снова и снова заснуть, потому что знает, что нужно отдохнуть перед сложным новым днём. Но он просто не может. Хочется рыдать в голос, а у него даже слёзы перестали течь. Температура высосала из него всю влагу. Жалок. И каждый раз ему, наконец-то, кажется, что он начинает проваливаться в сон. Теряясь во времени он ещё не спит, точно нет. Но, что-то очень тёплое обволакивает его со спины. Как будто фантомные руки прижимают крепче к груди, а после мягко проходят по животу и бедру. Чонгук не понимает почему, но ему становится легче. Он как будто чувствует, что всё в порядке, что ничего не произошло. Ким жив, чертовски устал, но жив. Завтра, послезавтра, через неделю, Чонгук проснётся снова в огромной квартире Тэхёна, а мужчина обнимет его перед завтраком и сварит вкусный кофе или ту же картошку. И он клянётся, что чувствам как будто стало спокойнее. Как будто перед ним было облако, очень мягкое, от которого в целом веяло любовью, теплом, но в его глубине была сильная тревога. Как темное пятнышко среди нежно-голубого. «Я схожу с ума», – почему-то с улыбкой подумал Чонгук. Правда, если сходить с ума именно так, будто он не сам-один, то это вовсе не страшно. Даже приятно. За эти три недели он осознал, что ему нужен кто-то выше его, сильнее. Ему нужна была не опора, а понимание и поддержка. Лиззи была просто причиной сбежать из родительского дома. Доказать отцу свою зрелость, осознание ее и желание обеспечить своими силами себя, хотя это – то самое, не имеющее смысла, как глажка белья, действие. В одну из ночей он просто увидел перед собой воображаемый дом, большими хлопьями валящий снег за окном, обставленный небольшими красными свечами с маленьким огоньком подоконник и настоящий камин, в котором горел красивый огонь. И Тэхён, как вишенка на тортике в его идеальных мокрых снах – слабый смех, касания и мимолетные поцелуи: секундно, легкими прикосновениями по всему телу. Робкие касания скул, которые точно стали немного острее с возрастом, порхают по ним и, поймав губами улыбку мужчины, он смущается, пряча руки под его дурацким пальто. Такое, пусть и не реальное, воспоминание стало самым счастливым в жизни Чонгука. Теперь стало его мечтой — и его захлёстывает с головой этими чувствами: огромной любовью и счастьем. Он уверен, что всё это уходит куда-то дальше, вглубь, а после и за него. Что он чувствует это. — Я приготовлю бульон, ты будешь? Кивок. Чонгук долго смотрит в окно, замечает, как постепенно всё это время усиливающийся дождь начинает стихать, и внутри всё замирает. Чувство, будто вместе с дождём, пропадает весь смысл, исчезает всё, что хранил в себе Чонгук, пока он не слышит отвратительный телефонный звонок. Первые несколько секунд он хмурится, но стоит ему услышать такое удивленное хрипящим от сна голосом Оскара: «Доктор Ким?», как тут же всё меняется вокруг, озаряя пространство уже живыми красками. Позвонил, впервые за две прошедшие недели. Но… — Он сегодня не придет? — Чонгук, не переставая кусать истерзанную губу, смотрит на Оскара. По венам горячей лавой растекается необъяснимое чувство привычной тревоги. — Нет к сожалению. Вдох. Выдох. Чонгук опускает взгляд и поджимает губы. — Но, завтра их уже должны отпустить, — Уайт отмирает и улыбается, — Он спрашивал, нет ли у тебя бубонов. Снова кивок. Он гонит мысли прочь. Крепко закрыв глаза, Чонгук улыбается сам себе, впервые за дни полные страха и отчаяния почувствовав уже не фантомное счастье. Изнутри все словно покрывается мурашками, расслабляется от напряжения и слез. Три недели. Он выдержал. И Тэхён должен вернуться домой. Завтра. Он должен вернуться завтра. «Схватка у городских ворот, когда жандармам пришлось пустить в ход оружие, вызвала глухое волнение. Были, конечно, раненые, но в городе, где все и вся преувеличивалось под воздействием резкого холода и страха, утверждали, что были и убитые. Во всяком случае, верно одно – недовольство не переставало расти, и, предвидя худшее, наши власти всерьез начали подумывать о мерах, которые придется принять в том случае, если население города, не смирившееся с чумой, вдруг взбунтуется» Сердце снова болезненно сжимается от холодного голоса диктора, говорящего по радио в комнате. Чонгук запомнил каждое слово, а внутри всё поджимается от неприятного страха чертовой неизвестности. Недавно он думал о своем выборе – остаться в Бисмарке. В чумном Бисмарке – звучит, как худшая идея, которая только могла прийти в глупую, такую юную голову Чона. «Ты уверен? Если бы у меня была такая возможность – сразу бы забрал сына и жену с этого места» Чон прикрывает глаза, стараясь не обращать внимания на сильное головокружение. Уверен. В конечном итоге он все уже решил. Если убегать, то только с Тэхёном. «К концу первого месяца церковные власти города решили бороться против чумы собственными методами, объявив наступающую неделю неделей общих молений. Эти публичные манифестации благочестия должны были завершиться в воскресенье торжественной мессой в честь святого Роха, заступника зачумленных, ибо его так же поразила чума. По этому случаю обратились к отцу Панлю с просьбой прочитать проповедь» Отец Панлю. Чонгук прекрасно помнил этого старого морщинистого мужчину с желтыми зубами. Тогда в мэрии, когда он впервые встретил Гарсия, этот дед стоял позади него и противно улыбался, так, будто бы он выиграл лотерею на десять тысяч долларов и вот-вот поедет в Париж. «Ежели чума ныне коснулась нас, значит, пришло время задуматься. Праведным нечего бояться, но нечестивые справедливо трепещут от страха. В необозримой житнице вселенной неумолимый бич будет до той поры молотить зерно человеческое, пока не отделит его от плевел» — Я должен сделать тебе укол, Чонгук. — зовет его мягко Оскар и вплетается пальцами в волосы, с небольшим усилием оттягивая пряди, чтобы разбудить до конца. — Чонгук, пожалуйста... Чон стонет хрипло и зарывается лицом в подушку, не желая возвращаться в реальность, где его тело каждый день пичкают лекарством. Из-за постоянного стресса и волнения он никак не может до конца выздороветь. Уверен, Тэхён будет в ярости. Так ему и нужно. — Ну точно как мой сын. Такой же вредный. — улыбается и смеется немного, забираясь ладонью под щеку парнишки и отнимая его лицо от подушки. — Чонгук, ну же... Чонгук все же разлепляет глаза, встречаясь ровно с взволнованным лицом Уайта. — Молодец. Я должен поставить тебе укол. Чон кивает и прикрывает глаза, вместе с крепкими руками Оскара переворачиваясь на живот. Он ощущает себя растекшимся тюленем, но просто не может собраться и двигаться нормально. Слишком больно. Немного стянув одеяло, мужчина касается резинки пижамных шорт. — Не бойся, — даже в таком состоянии мужчина подбадривает его. Чонгук до сих пор не понимает, как его собственная жена могла поверить, что ее муж – убийца? — Сейчас... Прикусив себе губу, Оскар стягивает немного резинку. Он замечает синячки от прошлых уколов и находит место для нового. Протирает кожу салфеткой и выдыхает шумно – игла входит в тело под углом в девяноста градусов. Чонгук вздрагивает ощутимо, но ничего не говорит, только вот у Оскара сердце ушло в пятки от страха. И так уже три недели подряд. Он лишь аккуратно начинает вводить лекарство, стараясь закончить как можно скорее и не трясти так сильно рукой, чтобы не поранить попку парниши еще сильнее. Он убрал иглу подальше и стер выступившую капельку крови салфеткой, на что Чонгук стонет тихо, наконец позволяя страху накрыть его с головой. — В-все хорошо...? — Чон перекладывается на другую щеку и смотрит на Уайта, медленно моргая и открывая веки лишь на считанные миллиметры. Но Оскару хватает этого, чтобы видеть, как старается сдержать судороги мальчишка, как он напрягает лицо, чтобы сохранить мнимое спокойствие, а не морщится от боли. — Очень болит? — касается салфеткой кожи и немного надавливает, начиная разгонять лекарство. Чтобы меньше горело и не делало больно. — Н-немножко... "И мы увидим больше плевел, чем зерна, больше званых, чем избранных, и не Бог возжелал этого зла. Долго, слишком долго мы мирились со злом, долго, слишком долго уповали на милосердие Божье. Достаточно было покаяться во грехах своих, и все становилось нам дозволенным. И каждый смело каялся в прегрешениях своих. Но настанет час – и спросится с него." Противный голос проповедника по радио продолжал свою тираду. Чон обратно свернулся на кровати в калачик, накрывшись по самый нос одеялом. Пальто держит у сердца. — Нужно попить. — проводит аккуратно ладонью по одеялу, надеясь, что там плечо или рука парнишки. — Не хочу... — Совсем чуточку, хорошо? Пару капелек! Чон кивает слабо и собирается с духом, чтобы приподняться. Голова тут же начинает гореть болью от ударившей в нее температуры, и он чуть было не упал то ли обратно на кровать, то ли на близко стоящую тумбочку. Но его словили крепкие руки мужчины, аккуратно подтаскивая к подушкам, будто Чонгук – хрустальный, и стоит его слишком сильно сжать — распадется на тысячу осколков. — Вот так. — полу-уложив Чона, Оскар-самая-лучшая-сиделка-Уайт немного отстраняется и оценивает положение. На его взгляд такой высоты хватит, чтобы немного попить, поэтому он касается стаканом губ парнишки, аккуратно вливая в щелочку между ними пару глотков воды. — Ты молодец! «Братья мои!» Чонгук вздрагивает и чуть ли не выплевывая воду обратно в стакан, оборачиваясь на Оскара. — Он всегда такой... Кушать будешь? — Н-нет... — И все же... — сводит брови к переносице, пытаясь подобрать слова, чтобы не спорить. — Легкое рагу тебе не помешает... Еще один кивок. Чонгук откидывается обратно на кровать, вздохнув настолько тяжело, будто на его плечах все тяжести этого бренного мира. Уайт направляется к кухне, гремя там негромко посудой и скворчащими на огне овощами. Доделав он все-таки ставит на книжный столик порцию для Чонгука и присаживается на свободный край кровати. — Тебе нужны есть, Чон, чтобы быть большим и сильным. Поэтому давай ты покушаешь, хорошо? Молча согласившись парниша садится уже сам и берет в руки тарелку, послушно кушая. «Эта смертоносная охота идет ныне на наших улицах. Смотрите, смотрите, вот он – ангел чумы, прекрасный, как Люцифер, и сверкающий, как само зло. Вот он, грозно встающий над вашими кровлями, вот заносит десницу с окровавленным копьем над главою своею, а левой рукой указует на дома ваши» Здесь отец Панлю видимо простер свои коротенькие руки к паперти, словно там, за трепетной завесой дождя, притаился слиток золота. — Отец Панлю был уже достаточно известен благодаря постоянному соучастию с «Бисмарковским географическим бюллетенем», где он завоевал немалый авторитет трудами по расшифровке древних надписей. Но еще более широкую аудиторию он получил не как специалист-ученый, а как лектор. — Оскар хмурится сразу же, делая глоток крепкого чая. Слишком сладким сделал. — Да и Гарсий ему знатно помог. Ему нужны такие отбиты на голову фанатики. «Быть может, как раз сейчас он простер перст к вашей двери, и копье с треском вонзается в дерево, и еще через миг чума входит к вам, усаживается в комнате вашей и ждет вашего возвращения. Она там, терпеливая и зоркая, неотвратимая, как сам порядок мироздания. И руку, что она протянет к вам, ни одна сила земная, ни даже – запомните это хорошенько – суетные человеческие знания не отведут от вас. И поверженные на обагренное кровью гумно страданий, вы будете отброшены вместе с плевелами» Здесь преподобный отец, не жалея красок, нарисовал ужаснувшую всех картину бича Божьего. По его словам, огромное деревянное копье кружит над городом, бьет вслепую и, вновь окровавленное, вздымается вверх, разбрызгивая кровь и болезни людские, «и из такого посева взрастет урожай истины». Странный звук, похожий на лошадиное фырканье от Оскара. Помолчав немного, преподобный отец снова заговорил по радио, но тоном ниже: «Знаю, многие из вас спрашивают себя, к чему я, в сущности, веду. Я хочу привести вас к истине и научить вас радоваться вопреки всему, что я здесь сказал. Ныне уже не те времена, когда человека ведут к добру благие советы и рука брата. Ныне указует истина. И путь к спасению указует вам также багровое копье, и оно же подталкивает вас к Богу. Вот в этом-то, братья мои, проявляет себя небесное милосердие, вложившее во все сущее и добро и зло, и гнев и жалость, и чуму и спасение. Тот самый бич, что жестоко разит вас – возносит каждого и указует ему путь… Еще в давние времена абиссинцы христианского вероисповедания видели в чуме вернейшее средство войти в Царство Небесное и приписывали ей Божественное происхождение. Тот, кого пощадил недуг, укутывался в полотнища, которыми укрывали зачумленных, дабы наверняка умереть той же смертью. Разумеется, столь яростное стремление к спасению души мы рекомендовать не можем. Тут проявляет себя прискорбное поспешательство, граничащее с гордыней. Не следует опережать Господа своего и тщиться ускорить ход незыблемого порядка, установленного Творцом раз и навсегда. Это прямым путем ведет к ереси. Но так или иначе, пример сей поучителен. Самым проницательным умам он показывает лучезарный свет вечности в недрах любого страдания. Он, этот свет, озаряет сумеречные дороги, ведущие к освобождению… Он, этот свет, есть проявление Божественной воли, которая без устали претворяет зло в добро. Даже ныне он, этот свет, ведет нас путем смерти, страха и кликов ужаса к последнему безмолвию и к высшему принципу всей нашей жизни. Вот, братья, то несказанное утешение, которое мне хотелось бы вам дать, и пусть то, что вы слышали здесь, будет не просто карающими словесами, но несущим умиротворение глагол...» Не дослушав проповеди, Оскар выключает радио. — Устал? — и щелкает выключателем на тумбочке. — Д-да, — Чонгук жмурится, уговаривая себя скорее уснуть. Вот сейчас самое время просто отключиться! — Он такой... Стремный... — Говорю же, фанатик. — улыбается натянуто и выдыхает шумно, касаясь пальцами переносицы – у него жутко раскалывается голова и все тело болит. Ему нужно спать больше, чем пару часов на сутки, да и кушать что-то помимо чая. Кстати о нем. — Чай будешь? — Б-буду. По всему чувствовалось, что проповедь отца Панлю подходит к концу. Дождь прекратился. С неба сквозь влажную дымку лился на площадь первый новорожденный за эти несколько дождливых дней свет. С улицы долетал гул голосов, шуршание автомобильных шин – обычный язык пробуждающегося города. Стараясь не производить шума, слушатели потихоньку стали собираться, в храме началась тихая возня. Однако преподобный отец снова заговорил, он заявил, что, доказав Божественное происхождение чумы и карающую миссию бича Божьего, он больше не вернется к этой теме и, заканчивая свое слово, поостережется прибегать к красотам красноречия, что было бы неуместно, если речь идет о столь трагических событиях. По его мнению, всем и так все должно быть ясно. Он хочет лишь напомнить слушателям, что летописец Матье Марэ, описывая великую чуму, обрушившуюся на Марсель, жаловался, что живет он в аду без помощи и надежды. Ну что ж, Матье Марэ был жалкий слепец! Наоборот, отец Панлю решится утверждать, что именно сейчас каждому человеку дана Божественная подмога и извечная надежда христианина. Он надеется вопреки всем надеждам, вопреки ужасу этих дней и крикам умирающих, он надеется, что сограждане наши обратят к небесам то единственное слово – слово христианина – которое и есть сама любовь. А Господь довершит остальное. Трудно сказать произвела ли эта проповедь впечатление на наших сограждан. Например, некоторые жители заявили, что, на их взгляд, основной тезис отца Панлю «абсолютно неопровержим». Однако, другая половина бисмаркцов придерживались столь категорического мнения – если одни продолжали свое скромное существование, старались приспособиться к заключению, то другие, напротив, думали лишь о том, как бы вырваться из этого чумного капкана. Поначалу люди безропотно мирились с тем, что отрезаны от внешнего мира, как мирились бы они с любой временной неприятностью, угрожавшей лишь кое-каким их привычкам. Но когда они вдруг осознали, что попали в темницу, когда над головой, как крышка, круглилось летнее небо, коробившееся от зноя, они стали смутно догадываться, что заключение угрожает всей их жизни. Вечерами, когда спускавшаяся прохлада подстегивала их энергию, они совершали порой самые безрассудные поступки. Так что с известной точки зрения атмосфера в Бисмарке чуть изменилась. Но вот в чем вопрос – произошли эти изменения в атмосфере города или же в человеческих сердцах? Через несколько дней после воскресной проповеди доктор Ким вместе с Кортесом отправился на окраину города, обсуждая эту самую "манифестацию благочестии", как вдруг путь им преградил какой-то человек: он неуклюже топтался перед ними босыми ногами, но почему-то не двигался с места. Как раз в эту минуту вспыхнули уличные фонари, теперь их зажигали все позже и позже. Свет фонаря, подвешенного к высокой мачте, стоявшей у них за спиной, вдруг осветил этого человека, и они увидели, что незнакомец беззвучно хохочет, плотно зажмурив глаза. По его бледному, искаженному ухмылкой безмолвного веселья лицу крупными каплями катился пот. Они прошли мимо. — Сумасшедший, правда? — шепчет Мартин, стараясь занять себя и Тэхёна, который едва вздрагивает от мужчины, взглянувшего в их сторону. Желания с ним разбираться нет никакого. Тэхён, взявший своего друга под руку, чтобы поскорее увести его подальше от этого зрелища, почувствовал, как тело Мартина бьет нервическая дрожь. — Скоро в Бисмарке все будут сумасшедшие. — Тэхён поджимает губы и выглядит абсолютно расстроенным. — Ты в порядке? — горло у него пересохло, очевидно, сказывалась многодневная усталость. — Да. — не улыбается, стараясь его утешить. И в душе подозрительно серо. — Зайдем выпьем чего-нибудь? — Мы и так целыми неделями пьем. — Почему бы еще не выпить? — хмыкает, откусывая последний кусочек от шоколадки, которую им дали после очередной сдачи крови. В тесном кафе, куда они зашли, освещенном единственной лампой, горящей над стойкой и разливавшей густо-багровый свет, посетители почему-то говорили вполголоса, хотя, казалось бы, для этого не было никаких причин. Мартин, к великому изумлению Тэхёна, заказал себе стакан рома, выпил одним духом и заявил, что это здорово крепко. — Я думал, что ты закажешь свою дурацкую пиццу с ананасами. — натурально фыркает. — Она же здесь продается. — Сам ты дурак, Тэхён. — прищуривается и крепче сжимает плечо Кима Мартин, будто напоминая, что всего парой движений может его скрутить. — Оу, какие люди... — хмыкает, когда замечает в отражении стакана знакомый силуэт. — Извините! — немного поморщившись, парень забирается на высокий стул. Видимо с работы или тренировки, кто его знает. Он тоже берет себе стакан рома и выжидательно смотрит на Кортеса. — Надеюсь, вы меня узнаете? Я приходил к вам еще до всех этих событий, — проговорил незнакомец, — Просил у вас дать мне сведения относительно условий жизни в Бисмарке стариков и малообеспеченных. Меня зовут Раймон Рамбер. — Ах, да, — вспомнил мужчина, — Ну что ж, — отталкивается от спинки стула и падает локтями на большую барную стойку, впиваясь взглядом, — Теперь у вас богатый материал для репортажа. Но Рамбер явно нервничал. — Понимаете, речь идет не о репортаже... — приподнимает уголок губы, опуская взгляд на стакан. — Я пришел просить содействия. — крутит немного в пальцах, но после и правда делает два больших глотка, резко выпивая весь янтарный напиток. — Я должен перед вами извиниться, — добавил он, — Но я никого в городе не знаю, а корреспондент нашей газеты, к несчастью, форменный болван. — Вот как... Давай пойдем на улицу, нам надо заглянуть по делам в диспансер. Расплатившись доктора и репортер покидают помещение, направляясь в сторону набережной. Около реки прохладно, ветер немного трезвит. Тэхён укладывает руки на забор и смотрит, как течет вода, пока Мартин упирается поясницей рядом с ним. Странно, Тэхёну почудилось, будто ночной мрак густо пронизан стенаниями. Глухой свист, шедший с черного неба и вьющийся где-то над фонарями, невольно напомнил ему невидимый бич Божий, неутомимо рассекавший теплый воздух. — Так что вы хотели? — поджимает губы и смотрит на журналиста, а тот кивает с благодарностью. — Ну, — репортер снова тушуется. Сильно. Его это правда беспокоит, — Как бы это вам сказать... — Ну-у же. — Кортес тянет нараспев и даже поворачивается к Киму. У того лицо просто полыхает. — Говорите, как есть. Вы пришли ко мне по поводу поддельной справки о состоянии здоровья, да? — пожимает плечами и смотрит снова на Рамбера. — Правда? — Эм, ну... — прикусывает себе губу. Мужчину он, очевидно, не впечатлил. Его смерили беглым взглядом; чувствуется это ужасно. — Боже, что ты, что тот малец – еще такие дети-и. — Мартин отталкивается от заборчика и переходит полоску асфальта. Усмехается и достает сигарету закуривая. Тэхён едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Пошли. У Рамбера противный холодок по телу. Он лишь мельком заметил на себе взгляд Кима. Хотя, даже секунды хватило, чтобы ощутить насколько этот взгляд... Пустой, холодный, никакой. Но с небольшим вопросом, видимо, адресован коллеге, а точнее, к его словам. Они зашагали по узким улочкам негритянского квартала. Спускался вечер, но город, когда-то шумный в этот час, казался теперь удивительно пустынным. Только звуки труб, взлетавшие к позлащенному закатом небу, свидетельствовали о том, что военные еще выполняют свои обязанности. Вернее, делают вид, что выполняют. Пока врачи шли по крутым улицам между двух рядов ярко-синих, желтых и фиолетовых домов в мавританском стиле, Рамбер все говорил и говорил очень возбужденно. В Париже у него осталась жена. По правде сказать, не совсем жена, но это неважно. Когда город объявили закрытым, он ей телеграфировал. Сначала он думал, что все это не затянется надолго, и стал искать способ наладить с ней регулярную переписку. Его коллеги, журналисты с Бисмарка, прямо так и сказали, что ничего сделать не могут, на почте его просто прогнали, секретарша в префектуре нагло расхохоталась ему в лицо. В конце концов, простояв на телеграфе два часа в длиннейшей очереди, он послал депешу следующего содержания: «Все благополучно. До скорого». Но на другое утро, поднявшись с постели, он вдруг подумал, что в конце концов никто не знает, как долго все это продлится. Поэтому он решил уехать. Так как у него было рекомендательное письмо, он сумел пройти к главврачу Гарсию (журналисты все-таки пользуются кое-какими поблажками). Рамбер лично явился к нему и сказал, что никакого отношения к Бисмарку не имеет, что нечего ему здесь торчать зря, что очутился он здесь чисто случайно и будет справедливо, если ему разрешат уехать, пусть даже придется пройти полагающийся карантин. Гарсий же ответил, что прекрасно его понимает, но ни для кого исключения сделать не может, что он посмотрит, но, в общем-то, положение достаточно серьезное и что он сам ничего не решает. — Но ведь я в вашем городе чужой. — добавил Рамбер, снова пугливо посмотрев на Кима. — Вот, посмотрите... — вручает Мартину все анализы и успешно пройдённые санитарные проверки. — Я полностью здоров. Бубонов нет. — и кивает как болванчик, когда мужчина резким движением передвигает бумаги от себя обратно к нему. — Совершенно верно, но все же будем надеяться, что эпидемия не затянется. — он даже не читает их и, когда отдает их обратно парнишке, видит на себе недовольный взгляд Кима. — В Бисмарке сейчас уйма материала для интереснейшего репортажа и что, по здравому рассуждению, нет ни одного даже самого прискорбного события, в котором не было бы своих хороших сторон. — Кортес пожал плечами. Они уже подходили к центру города. — Но поймите меня, доктор, это же глупо. Я родился на свет не для того, чтобы писать репортажи… А может, я родился на свет, чтобы любить женщину. — про себя бурчит на него Рамбер, боковым зрением чувствуя пронизывающий взгляд. — Разве это не в порядке вещей? — Такая мысль, по-видимому, вполне разумна. — сухо отвечает Мартин. На центральных бульварах не было обычной толпы. Им попалось только несколько пешеходов, торопившихся к себе домой на окраину города. Ни одного улыбающегося лица. Киму подумалось, что, очевидно, таков результат обновленной сводки, опубликованной как раз сегодня агентством Инфдок. Через сутки наши сограждане снова начнут питать надежду. Но сегодняшние цифры, опубликованные днем, были еще слишком свежи в памяти. — Дело в том, — без передоха сказал Рамбер, — Дело в том, что мы с ней встретились совсем недавно и, представьте, прекрасно ладим. Мартин промолчал. — Впрочем, я вам, очевидно, надоел, — кивает парень и вздыхает, наконец, оборачиваясь посреди площади. — Я лишь хотел вас только попросить о том, не могли бы вы выдать мне удостоверение, где бы официально подтверждалось, что у меня нет этой чертовой чумы. Думал, такая бумажка пригодилась бы, но... Видно, вам плевать на людей. Он оборачивается и видит чуть склоненную к плечу голову Кортеса, который наблюдал за всеми этими жалкими попытками с абсолютным, немного даже презирающим, спокойствием на лице. Понурые, словно застывшие, фикусы и пальмы окружали серым пыльным кольцом фонтан, тоже пыльный и грязный. Тэхён постучал о землю ногой, сначала правой, потом левой, надеясь стряхнуть беловатый налет. Украдкой он взглянул на Рамбера. Тот стоял, сбив на затылок фетровую шляпу, небритый, обиженно надув губы, даже пуговку на воротничке – ту, что под галстуком – не удосужился застегнуть, а в глазах застыло упрямое выражение. Почему-то вся эта ситуация пробивает на улыбку – Чонгук в первые дни отказался уезжать. — В ваших рассуждениях вы исходите из неправильных посылок. — наконец проговорил Мартин, — Я не могу выдать вам справку, потому что и в самом деле не знаю, больны вы этой болезнью или нет, и, даже если вы здоровы, я не могу поручиться, что как раз в ту долю минуты, когда вы выберетесь из моего кабинета и войдете в префектуру, вы не подхватите инфекцию. А, впрочем, даже если… — Что даже если? — переспросил Рамбер. Весь покраснел от злости и, неуверенно подняв взгляд, понял, что он в прямом смысле слова в логове хищника. Лишь бы не безжалостного. — Даже если бы я дал такую справку, она все равно вам бы не пригодилась. — Почему это? — Потому что в нашем городе есть тысячи людей, находящихся в таком же положении, как и вы, и, однако, мы не имеем права их отсюда выпускать. — смотря ровно в глаза проговаривает Мартин. — Но ведь они-то чумой не больны! — Это недостаточно уважительная причина. Согласен, положение дурацкое, но мы все попали в ловушку. И приходится с этим считаться. — Но ведь я не здешний. — С известного момента, увы, вы тоже станете здешним. — размеренно констатирует. Рамбер разгорячился: — Но клянусь честью, это же вопрос человечности! Возможно, вы не отдаете себе отчет в том, что означает такая разлука для двух людей, которые прекрасно ладят друг с другом. — Очевидно, все-таки отдаю. — замолкает и чуть хмурится, принимаясь растягивать петлю галстука. Он делает это и оставляет его небрежно болтаться по рубашке, будто ему глубоко все равно, что репортер видит его такой "неподобающий" вид. — Больше того, всеми силами души я желаю, чтобы вы, Рамбер, воссоединился со своей женой, чтобы вообще все любящие поскорее были вместе, но существуют, к сожалению, вполне определенные распоряжения и законы, а главное – существует чума. — репортер прикрывает глаза, не в силах больше смотреть на него. От Мартина ни холодно, ни горячо. Хотя кому он врет — холодно от него, уйти хочется. — Моя личная роль, — даже по его голосу слышно эту чертову ухмылку, — сводится к тому, чтобы делать свое дело. — Нет, — с горечью возразил Рамбер – давится то ли воздухом, то ли возмущением, — Вам этого не понять. Вашими устами вещает разум, вы живете в мире абстракций. Но Кортес переводит взгляд на город и качает головой, задумчиво провожая машины взглядом. — Вряд ли я вещаю разумом, в этом я не уверен, скорее уж голая очевидность, а это не всегда одно и то же. — он, чуть нахмурившись, скользит по Рамберу взглядом, будто ожидает, что его не поймут. Журналист поправил галстук. — Иными словами, придется изворачиваться как-нибудь иначе, так я вас понял? Все равно, — с вызовом заключил он, — Я из города уеду. — Как хотите. — Да что вы такое говорите?! — внезапно взорвался Рамбер – заиграл желваками и, не будь его чертового воспитания, он бы точно ударил. На лице Мартина всего на мгновение, на короткую секунду мелькает шок. Но стоит ему моргнуть, и там снова всепоглощающее спокойствие и уверенность. — Я потому и обратился к вам, что, по слухам, именно вы настаивали на принятии драконовских мер. Ну я и подумал, что хотя бы в виде исключения, хотя бы только раз вы могли бы отменить подсказанные вами же решения. Но, видно, вам ни до чего нет дела. Вы ни о ком не подумали. Отмахнулись от тех, кто в разлуке. Но Кортес просто наблюдает. На нем та самая холодная маска спокойствия, и почему-то от этого режет в сердце. — Знаю, знаю, — смотрит на него глазами-блюдцами, переводит их на Кима, губами ему шепча "Почему вы не вмешиваетесь?" — Сейчас вы заговорите об общественной пользе! Но ведь общественное благо как раз и есть счастье каждого отдельного человека. — Ну, знаете, — Мартин направляет на него привычно холодный взгляд. Тэхёна тянет улыбаться от того, как журналист буквально осязаемо под ним скукоживается — да, Мартин это умеет. Иногда он страшнее Гарсия, — Счастье счастьем, но существует и нечто другое. Никогда не следует судить с налета. И зря вы сердитесь. Если вам удастся выпутаться из этой истории, я буду от души рад. Просто существуют вещи, которые мне запрещено делать по характеру моей работ- Журналист нетерпеливо мотнул головой: — В-вы правы, зря я сержусь! Д-да еще о-отнял у вас уйму времени! — Рамбер заикаясь, покраснел до самой шеи. Но мужчина едва ли слушает его, неотрывно смотря теперь на Кима. На лице ничего не прочесть. — Держите меня в курсе своих дел и не таите против меня и моего коллеги зла. Очевидно, у вас имеется план действий, и, пожалуй, в каком-то смысле мы можем сойтись. Рамбер растерянно взглянул на врача. Что? — Я тоже в это верю, — уже старается говорить спокойнее, но почему-то у него в груди разливается волнение, слова стараются вырваться из губ быстрее обычного, — Верю вопреки самому себе, вопреки тому, что вы здесь мне наговорили. — запнулся. — Но все равно я не могу одобрить ваши действия. Он нахлобучил шляпу на лоб и быстро пошел прочь. Мартин проследил за ним взглядом и увидел, что журналист вошел в подъезд отеля, где жил Чонгук. Доктор задумчиво покачал головой. — Ну что, Тэхён. Журналист был прав в своем нетерпеливом стремлении к счастью? Или одинокая жизнь меня сделала таким холодным? — Тэхён поворачивается на него и едва хмурится. Мартин в сером пальто и большом черном шарфу усмехается и подбирается ближе. — Вы живете в мире абстракций. — смотрит ровно в глаза и внутри весь вытягивается по струнке. — Уж не были ли миром абстракций дни, проведенные в лазарете, где чума с удвоенной алчностью заглатывала свои жертвы, унося за неделю в среднем по пятьсот человек, да? — Тэхён удивленно хлопает глазами, пытаясь понять, что человек перед ним, его друг, его коллега по работе, который в собственном кабинете прячет документы и, черт возьми, деньги и золото. — Смешно, в бедствии была своя доля абстракции, было в нем и что-то нереальное. Но когда абстракция норовит вас убить, приходится заняться этой абстракцией. И Ким также знал только одно – не так-то это легко. Не так-то легко, к примеру, руководить подсобным лазаретом (теперь их насчитывалось уже три), ответственность за который возложили на них. — Такой чудак. — Мартин ласково похлопал его по плечу. — Над чем задумался? Ты скоро дыру прожжешь в мне. — Руки... — снизив тон, Ким оглядывает Кортеса. — У тебя руки трясутся. — Ах, да, — согласился, — Трясутся. Но это нервное, я за собой послежу. Тэхён легко жмурится, но почти сразу перестает. Он тяжелее дышит, уводя взгляд от испанца. Натура у него была могучая, стойкая. Он и на самом деле пока еще не успел устать. Но ездить по визитам ему было невмоготу. Ставить диагноз «заразная лихорадка» означало немедленную изоляцию больного. Но там, где одни видели абстракцию, другие видели истину. Конец первого месяца чумы был и впрямь омрачен новым явным ростом эпидемии. А еще, они наконец вернулись домой.