Чума

Тэхен просыпается от резкой боли в голове, что вспыхнула следом за громким звоном будильника. Он ловким движением руки почти что сносит прикроватный светильник с тумбочки, но все-таки умудряется махнуть по будильнику и отключить его. Повернув голову, он видит на маленьком окошке, что прошел лишь час с тех пор, как они легли спать — сейчас десять утра. Проверив, что Чонгук рядом не услышал шума, Тэхен позволяет себе всего пятнадцать минуточек понежиться рядом с Чоном, чувствуя его мягкие волосы по всему лицу. Игнорируя глаза, что так норовят закрыться, даже горят и весят, без сомнений, каждый по десять килограмм, Ким медленно поднимается, ощутив реальную боль во всем теле, он понимает, что даже оно против — весь организм решил обрушиться как домино и заставить Тэхена лечь пластом и отсыпаться еще пол дня. Вот только позволить он себе этого не может. Глотнув воды и включив фонарик, чтобы не потревожить юношу, Тэхен быстро находит в сумке около комода пакетик с жидкостью. Находит в шкафу, где-то за висящими на плечиках вещами, стойку и тихо вытаскивает ее. Поставив все у своей половинки, Ким распечатывает тихо трубочку и закручивает ее в пакетик, пустив жидкость до самого конца, чтобы пару капель упало на пол. Сонность постепенно проходит, а вместо него – жуткая усталость. Забравшись в кровать со стороны Чонгука, Тэхен аккуратно его подталкивает, вынуждая перевернуться на спину по центру кровати. Дальше он сам немного приподнимает плечи юноши и укладывает на свою подушку, а следом подтягивает и ноги. Чонгук так и не проснулся. Достав из-под одеяла его руку, Тэхен очень внимательно, концентрируясь и светя себе фонариком в зажиме зубов, подключает капельницу и проверяет катетер. Вроде бы все хорошо, отчего он пускает раствор самым медленным способом — с каждой капельницей делать темп быстрее, а начать с самого медленного. Осталось подождать примерно полтора часа, пока Чонгук «примет лекарства». Жаль только что Тэхен не может лечь спать — вдруг Чонгук дернет рукой или перевернется во сне неудачно. Скрутив подушку, чтобы с нее было видно все происходящее, Тэхен укладывается и одной рукой поддерживает правую руку юноше, со слабым нажимом водя по коже, чтобы разогнать скорее жидкость. Минуты текут очень медленно. По капле раз в десять секунд, за которыми следит Тэхен и все гладит, и гладит руку Чона. Она стала такой тонкой — ни намека на прежнюю мягкость и мышцы под ними. Ну что за ребенок? Решил загнать себя собственноручно в могилу. Словно услышав, что думают о нем, Чонгук шевелится сквозь сон и тихонько стонет. Он пытается выдернуть руку из чужой, но Тэхён крепко держит. Хныкнув, Чон переворачивается лицом к Тэхену и жмется ближе, будто хочет окончательно ощутить присутствие Кима. — Всё хорошо. — успокаивающе шепчет, надеясь успокоить его сон. Повернувшись на бок, Тэхен свободной рукой обнимает его, поглаживая по волосам, и поддерживает удобнее руку с капельницей, не давая ее согнуть. Чонгук льнет ближе, положив сжатый кулачок на грудь Тэхену, отчего происходящее трогает. Чону и правда спокойнее с ним рядом. Из-за неглубокого сна, младший очень ощущает, когда Тэхен от него отдаляется. Стоило тому отвлечься, чтобы снова глотнуть воды, Чон перевернулся на спину, обнял себя руками и начал сильно дрожать, временами постанывая. Температура дает о себе знать. Врач недовольно цокает – не ел, не спал и доводил себя до горячей ручки ожиданием и жуткими фантазиями в своей голове. Тэхен подобрался к нему ближе, вытянул правую руку, снова прочно ее фиксируя своей, и навалился почти что всем весом. Через минуту Чонгук затих, должно быть почувствовал себя снова в безопасности. Почти что в двенадцать часов Тэхен открепляет от катетера трубочку и устраивается удобнее рядом, наконец готовый провалиться в сон. Только не забывает поцеловать Чонгука в челку и прижать к себе покрепче, чтобы на всякий случай прогнать любые подбирающиеся к его сну кошмары, пока за окном, стуча каблуком по брусчатке, Чума строила уже свои планы на каждого жителя Бисмарка. С приходом последнего месяца перед зимой наступил период жары. На следующий день после запоздалых ливней, отметивших собой пресловутую проповедь, – непонятно откуда «лето» вдруг расцвело в небе и над крышами домов. Приход его начался с горячего ураганного ветра, утихшего только к вечеру, но успевшего высушить все стены в городе. Солнце, казалось, застряло посредине неба. В течение всего дня зной и яркий свет заливали город. Едва человек покидал дом или выходил из-под уличных аркад, как сразу же начинало казаться, будто во всем городе не существует уголка, защищенного от этого ослепляющей звезды. Солнце, казалось, преследовало сограждан даже в самых глухих закоулках, как крыс, и стоило им остановиться хоть на минуту, как оно обрушивалось на них. Так как первые дни жары совпали со стремительным подъемом кривой смертности – теперь эпидемия уносила за неделю примерно семьсот жертв – в городе воцарилось уныние. В предместьях, где на ровных улицах стоят дома с террасами, затихло обычное оживление, и квартал, где вся жизнь проходит у порога, замер. Но никто не знал, что загнало людей в комнаты – чума или проклятое Солнце. Однако из некоторых домов доносились стоны. Раньше, когда случалось нечто подобное, на улице собирались зеваки, прислушивались и судачили. Но теперь, когда тревога затянулась, сердца людей, казалось, очерствели, и каждый жил или шагал где-то в стороне от этих стонов, как будто они стали естественным языком человека. Директор отеля был удручен не меньше. В первое время путешественники, застрявшие в Бисмарке, вынуждены были жить в отеле в связи с тем, что город был объявлен закрытым. Но эпидемия продолжалась, и многие постояльцы предпочли поселиться у своих друзей. И по тем же самым причинам, по каким все номера гостиницы раньше были заняты, а теперь они пустовали – новых путешественников в наш город не пускали. Так и пришлось закрыть его. — Говорят, холода препятствуют развитию бактерий… — Да здесь же никогда настоящих холодов не бывает, мсье! Так или иначе, это еще на много месяцев! А после окончания эпидемии путешественники долго еще будут обходить наш город стороной. Эта чума – гибель для туризма, доктор Кортес! В ресторане после недолгого отсутствия вновь появился господин Огон, человек-филин, но в сопровождении только двух своих дрессированных собачек Пуделей. По наведенным справкам, его жена не так давно ухаживала за больной матерью и теперь, похоронив ее, находилась в карантине. — Не нравится мне это, — первый начинает разговор человек-филин. — Карантин карантином, а все-таки она на подозрении, а значит, и они тоже. — Все люди подозрительны. — Нет, мсье, мы с вами, например, не подозрительные. А они – да. — Советую вам присматриваться к людям. – стреляет в него холодным взглядом, отчего мужчина давится воздухом и замолкает. – Гарсий в своем кабинете? — Должен быть, я только от него. Вам что-то нужно от него? — Да, давно не был у него. Не совсем еще проснувшиеся продавцы газет не выкрикивают последних известий, а, прислонясь к стенке на углу улицы, молча протягивают фонарям свой товар жестом лунатика. Еще минута-другая, и разбуженные звоном первых трамваев газетчики рассыплются по всему городу, держа в вытянутой руке газетный лист, где чернеет только одно слово: «Чума» «Продолжится ли чума до зимы? Главный врач Б. отвечает: «Нет!» «Сто двадцать четыре смертных случая – таков итог девяносто четвертого дня эпидемии» Несмотря на бумажный кризис, который становится все более ощутимым, и в силу которого многие издания сократили свой объем, стала выходить новая газета «Вестник эпидемии», задача коей – «информировать граждан обо всем возможном прогрессе или затухании болезни; давать им наиболее авторитетную информацию о дальнейшем ходе эпидемии; предоставлять свои страницы всем тем, известным или безвестным, кто намерен бороться против бедствия; поддерживать дух населения, печатать распоряжения властей, – словом, собрать воедино, в один кулак, добрую волю всех и каждого, дабы успешно противостоять постигшему людей несчастью. В действительности же газета буквально через несколько дней ограничила свою задачу публикацией сообщений о новых и надежных профилактических средствах против чумы. Часов в шесть утра газеты успешно раскупаются очередями, уже выстроившимися у дверей магазинов за час до открытия, а потом и в трамваях, которые приходят с окраин, переполненные до отказа. Трамваи стали теперь единственным транспортом, и продвигаются они с трудом, так как все площадки и подножки облеплены пассажирами, как пауками в банке. Любопытная деталь, о которой уже говорил Мартин – пассажиры стараются стоять друг к другу спиной, конечно, насколько это возможно при такой давке в этой железной, нагретой Солнцем «банке», – во избежание взаимного заражения. На остановках трамваи выбрасывают из себя партию мужчин и женщин, которые спешат разбежаться в разные стороны, чтобы остаться в своем одиночестве. Нередко в трамвае разыгрываются скандалы, что объясняется просто дурным настроением, а оно стало теперь хроническим. После того как пройдут первые трамваи, город постепенно начинает просыпаться, открываются первые пивные, где на стойках стоят объявления вроде: «Кофе нет», «Сахар приносите с собой» и т. д. и т. п. Потом открываются лавки, на улицах становится шумнее. Одновременно весь город заливают солнечные лучи, и жара обволакивает небо свинцовой дымкой. В этот час люди, которым нечего делать, отваживаются пройтись по бульварам. Создается впечатление, будто многие, во что бы то ни стало, хотят заклясть чуму с помощью выставленной напоказ роскоши. Каждый день, часам к одиннадцати, на главных улицах города происходит как бы парад молодых людей и молодых дам, и, глядя на них, понимаешь, что в лоне великих катастроф зреет страстное желание жить. Если эпидемия пойдет вширь, то рамки морали, пожалуй, еще как раздвинутся. В полдень люди собираются у ресторана, как муравьи, заполняя их – топчутся на месте из-за нехватки места. От зноя небо постепенно тускнеет. А в тени огромных маркиз люди, чающие еды, ждут своей очереди на улице, которую вот-вот растопит Солнце. Рестораны потому так набиты, что они во многом упрощают проблему питания. Но не снимают страха перед заражением. Обедающие долго и терпеливо перетирают принесенными из дома влажными полотенцами или салфетками приборы и тарелки. С недавнего времени в витринах ресторанов появились объявления: «У нас посуду кипятят». Но потом владельцы ресторанов отказались от всякой рекламы, поскольку люди все равно придут. А после, к двум часам город постепенно пустеет, в эти минуты на улицах сходятся вместе пыль, солнце, чума и тишина. Зной без передышки стекает вдоль стен высоких серых зданий. Эти долгие тюремные часы переходят в пламенеющие вечера, которые обрушиваются на людный и стрекочущий Бисмарк. В первые дни жары, неизвестно даже почему, на улицах и вечерами никого не было. Но теперь дыхание ночной свежести приносит с собой если не надежду, то хоть какую-то разрядку. Все высыпаются из домов. Стараются оглушить себя болтовней, громкими спорами, вожделеют, и под алым небом весь город, с его парочками и людским говором, дрейфует навстречу одышливой ночи. И тщетно каждый вечер какой-то вдохновенный старец в фетровой шляпе и в галстуке бабочкой расталкивает толпу со словами: «Бог велик, придите к нему». Поначалу, когда считалось, что разразившаяся эпидемия – обычная эпидемия, религия была еще вполне уместна. Но когда люди поняли, что дело плохо, все разом вспомнили, что существуют радости жизни. Тоскливый страх, уродующий днем все лица, сейчас, в этих пыльных, пылающих сумерках, уступает место какому-то неопределенному возбуждению, какой-то неуклюжей свободе, воспламеняющей весь Бисмарк. — Ты уверен, что ты хочешь идти со мной? На улице сейчас не лучший период, да и ты только недавно поправился. — возясь с запонками на рубашке, Тэхен осматривает все еще выглядящего как довольный воробушек ото сна (отхватившего с утра ласки) Чона. Тот стоит, опираясь плечом о стену, и открыто залипает на пальцы Тэхена. Едва загорелая кожа на шее до сих пор горит от поцелуев, а тело – от прикосновений рук. — Уверен. — по инерции переводит взгляд на длинные пальцы, которые ловким движением снимают украшение с черной атласной ткани. Не сказать даже что красивее — белое золото, отлитое в форме букв известного модного дома, или же неторопливая изящность в движениях мужчины. — Я хочу еще раз поблагодарить Оскара за его опеку. Тем более, я тоже хочу выпить вина в ресторане! — Ладно-ладно, но если начнешь чувствовать себя плохо – сразу скажи мне. Не терпи, понял? — сказал, растягивая на шее петлю черного, будто смоль, галстука. Утром, пока мальчишка еще досыпал свои законные часы, Ким посетил больницу, все же заполнив ту злополучную анкету, и навестил сына мистера Уайта. — Понял. — щурит забавно глаза, выжидающе смотря на Тэхена. — Тогда собирайся. — Тэхен сперва ослабил галстук, а потом стянул его через голову. — Я как раз переоденусь. Там так жарко на улице. — и склоняется к нему, целует в лоб. — Держись возле меня близко и никуда не уходи. — легко приобнимает его рукой за талию и будто следит за реакцией. Но Чонгук обнимает в ответ, тоже помедлив, едва ощутимо. — Понял? Соскальзывает ближе к нему и замирает в паре сантиметров от губ, ловя своими его дыхание. — Понял. — с легким смешком тянет младший. Под тяжело нависшим раскаленным небом город пекся, как в самом центре Ада. Витрины магазинов были прикрыты шторами. На улицах ни души. Ким вместе с журналистом свернули под аркады и долго шагали молча. Это тот час, когда чума превращалась в невидимку. Эта тишина, эта мертвенность красок и движений в равной мере могли быть приметой чумы. Попробуй, угадай, чем насыщен неподвижный воздух – угрозами или пылью и зноем. Они прошлись по Пальмовому бульвару, пересекли Оружейную площадь и очутились во Флотском квартале. Слева ресторан, выкрашенный в зеленую краску, пытался укрыться под косыми шторами из плотной желтой ткани. Очутившись в помещении, оба одинаковым жестом утерли взмокшие лбы. Потом уселись на складные садовые стульчики перед столиком, крытым железным листом, тоже выкрашенным зеленой краской. В зале не было ни души. Под потолком гудели мухи. Облезлый попугай, сидевший в желтой клетке, водруженной на колченогий прилавок, уныло цеплялся за жердочку. На стенах висели старые картины с батальным сюжетом, все вокруг было покрыто налетом грязи и густо оплетено паутиной. На всех столиках и даже под самым носом Чонгука лежали кучки куриного помета. Журналист никак не мог понять, откуда бы взяться тут помету. — Что будешь? — подходит к одному из стульев и аккуратно выдвигает для Чона, кивая на него. — Садись. — Я доверяю твоему вкусу. — Чонгук послушно следует его словам, немного покрываясь румянцем. — Пока тебя не было, я включил радио. Что касается сыворотки… Это правда? — Тэхен заметил, что взгляд Чона скользнул по его лбу. Тревога и усталость последних дней не красят его. — Да, новая сыворотка, присланная из Парижа, оказалась, по-видимому, менее действенна, чем первая. — достает из кожаной сумки салфетки и протирает стол от грязи. — Цифры смертности растут. Но по-прежнему профилактическую вакцинацию приходится делать только в семьях, где уже побывала чума. А чтобы впрыскивать вакцину в нужных масштабах, необходимо наладить ее массовое производство. — А тестирование на врачах и санитарах? — Планируется. — Оскар навещал сына и слышал разговор врачей, — Чон ногтем соскребает затвердевшую грязь с лакированной деревянной поверхности. Засохшая еда или что-то типа того, — О том, что в большинстве случаев бубоны упорно отказывались вскрываться, они почему-то стали особенно твердыми, и больные страдали вдвойне. — Есть такое. Со вчерашнего дня в городе были зарегистрированы случаи заболевания новым штаммом чумы. Теперь к бубонной чуме присоединилась еще и легочная. — снял пальто и постучал по столику. Какой-то коротышка, путаясь в длинном не по росту синем переднике, вышел из заднего помещения, заметив Кима, издали поклонился и направился к их столику, по пути отшвырнув петуха, вышедшего след за ним из кухни, свирепым пинком ноги, и под негодующий клекот кочета спросил у гостей, чем может им служить. Тэхен заказал себе и Чону бутылку белого Vin de Constance, а также мясо запеченное с овощами в томатном соусе. — Ты даже не смотрел в меню. — Мартин любит подобные места, поэтому постоянно брал с собой. — улыбается. — А вино – оно не из самых престижных или дорогих, но его любят за мягкий вкус. — Купим одну бутылку для дома для важных событий. — касается салфеткой губ, после скомкивая ее, и кладет на край стола. — Так, а что префект говорит? — Как обычно, никто ничего не знал. — Разве зимой не будет легче? — Если ты о такой, как сейчас, то мы все обречены засохнуть на асфальте или в своих квартирах как тараканы. — совсем не зная, что можно ответить, Чон просто кивает. Тэхён, налив им полные бокалы, наконец садится напротив. Сегодня он выглядит еще лучше: волосы уложены чуть иначе, скрывают немного глаза. Россыпь колец на длинных пальцах, на которые Чонгук не может не обратить внимания, все еще на месте. Кажется, их даже стало больше — они в прямом смысле рассыпаны по разным фалангам пальцев и отливают свежим серебром. — Сейчас создаются организации служб из гражданского населения. Я буду в их числе. А также не сменная подвеска с кольцами и маленькая брошь красного цветка на коричневом плаще. Чонгук задевает ее пальцами, рассматривая уже в сотый раз – кажется, это Цинния утонченная. — То есть? — Чонгук осматривает посерьезневшее лицо Тэхена. Хмурит брови, действительно не понимая. — Через две недели или через месяц я и Мартин будем уже бесполезны, события нас обогнали, Чонгук. — и ловко отрезает кусочек только что принесенного мяса. — Поэтому я попрошу тебя поменьше выходить на улицу. Только с моим сопровождением. Санитарная служба организована слишком плохо. Нам не хватает ни людей, ни времени. — Звучит как смертный приговор. — Чонгук тоже обращает внимание на еду, старается так же манерно, как и Ким, отрезать себе кусочек. Но выходит не очень — ему не привычно орудовать вилкой в левой руке. — Ты на это согласишься? — Вынужден буду. — Но… Но эта работа сопряжена со смертельной опасностью. — Чонгук слышит свое сердцебиение. — Да, Чонгук. — отправив кусочек в рот, Ким подцепляет овощи, но подвисает на месте. — Не фантазируй наперед. В любом случае, я не оставлю тебя одного. Ты ведь доверяешь мне? Чон выдыхает с дрожью, но все же… — Люблю. Ким смотрит ровно на него, чуть приподняв уголок губы, будто ожидал такой реакции. Он выразительно стреляет взглядом на бокал около тарелки Чона, а свой уже держит в руках, явно успев пригубить напиток. Чонгук следует безмолвному совету и пробует вино, пока еще не потерял послевкусие мяса. Вкусно. Наверное у него краснеет все лицо и чуть не выпадают глаза от взорвавшихся во рту фейерверков, но Тэхен точно доволен реакцией — уже приподняты оба уголка губ. — Так… — отойдя от небольшой эйфории, аккуратно спрашивает Чонгук, — Где Мартин и Оскар? — Оскар сейчас должен прийти, а за Мартином я схожу. — снова улыбается, только в этот раз ему, и переводит взгляд за окно, принимаясь медленно потягивать вино, будто вовсе не голоден. Чонгук кивает. — Тебе помочь? — и смотрит как малец старается есть аккуратнее, но что-то ему подсказывает, что нарезать сперва все мясо, чтобы нормально есть правой рукой — совсем не верх этикета. — Только попробуй надо мной посмеяться. — Даже не думал. — Ты просто отвратительно врешь! — Чон аж подскочил на месте, всем своим весом вжимаясь в спинку кресла, чтобы быть подальше от Тэхена, а Тэхен что? Он явно забавится, ухмыляется так, что губы вот-вот треснут. — Я мог бы покормить тебя с ложечки, малыш. — Ким поднимает ладони в примирительном жесте и, пока Чонгук давится то ли воздухом, то ли возмущением, меняет тему. — Оскар идет. Чонгук мотает головой по сторонам, как ребенок в поиске мамы, и все же находит мужчину – тот перебегает дорогу, осматривая на наличие машин, и заскакивает в помещение. Вспотевший и весь красный как рак в кастрюле. — Добрый день. Рад вас видеть здоровыми! — Оскар! — Чон подрывается с места и обнимает мужчину за плечи. — Я так рад видеть вас! — очаровательно и немного пьяно улыбается ему в ответ, даже кланяется и тянет руку. Мужчину это веселит, улыбка становится шире, но он протягивает руку в ответ. — И я тебя мальчишка. Ты смотри, вроде бы уже и здоров. Боже, главное, чтобы тебя обошло это горе. — и жмет руку врачу. — Как вы? — Все хорошо, спасибо. — Тэхен усмехается, «ворует» стульчики с соседнего стола и жестом руки просит Оскара присесть. — Я оставлю вас на пару минут, схожу за Мартином в больницу. — легко приобнимает Чона рукой за талию. — Скоро буду. — и быстро ретируется. — Как вы? Как ваш сын? — переводя взгляд с его спины на Оскара, Чон всплескивает руками и едва не роняет бокал с вином. Но Уайт вовремя успевает поймать его за красивую ножку и отставляет подальше, вздыхая тяжело. Ребенок. — Тэхен сказал, что температура спала, бубонов так и не появилось. — Это так. Мы уже с ума сходим, но… — и постепенно губы его сложились в улыбку. — Послезавтра его должны выписать. — говорит мужчина и, проглотив кусочек мяса, делает глоток вина. Кажется, я помирился с женой. Мы будем пробовать все сначала. — Я так рад за вас. — и хлопает по плечу. — Я слышал, что будут организовывать добровольную дружину. Врач Ким и Кортес будут учавствовать? — Будут… Я слышал по радио, что умерло еще два врача. — Должны прислать еще врачей и санитаров. — положив подбородок на руки, Оскар осматривает практически пустое помещение ресторана. Вечером здесь гораздо больше людей, даже не протиснешься. — Ходят слухи, что Гарсий с проповедником тоже будут участвовать. — Гарсий и отец Панлю? С какой стати? — фыркает и делает глоток вина. — Люди начинают шептаться. Наверное, глаза открываются… — переводит взгляд на город и качает головой, задумчиво провожая машины взглядом. — Я еще слышал, что перфект хотел собрать врачей, чтобы определить нового, более толкового главного врача. — Мартина… Никто не упоминал? — Он как кандидат. — тяжело вздыхает мужчина. — Гарсий теряет хватку… Особенно после одной статьи. Перфект уже не может закрывать глаза на подобное. — Статьи? — Чонгук украдкой замечает молодого парня, сидящего на высоком табурете в дальнем углу перед стойкой и неуверенно выкрикивает: — Р-рамбер? — Чонгук? — моментально оборачивается, и Чон клянется, что у того глаза загорелись, как фейерверки на темном небе. Журналист соскакивает со стульчика и подбегает к их столику, жадно глядя на своего коллегу. Такой же красный и, кажется, еще и пьяный. — Ты не уехал с этого города до сих пор? Тебя здесь уже не должно быть! — Кое-что случилось, и я остался… — Кое-что случилось?! — спросил Рамбер, повысив голос. — Да… — как-то неуверенно. Запах перегара и смешавшегося с потом алкоголя неприятно бьет по носу. Чонгук отсаживается от него, прикрывая нос салфеткой. Боже, он хоть моется? — А что ты здесь забыл? — То же, что и ты – писал статью о главном враче Бисмарке. — он осматривает Оскара, а затем – пустой стульчик возле него. — Можно я сяду? Спасибо. — Какую еще статью…? Подожди, у тебя тоже был назначеный врач? — Чон отодвигает практически пустую тарелку в сторону и переводит взгляд на Оскара – тот морщит нос и едва заметно высовывает язык. — Конечно, был! Проклятый Кортес использовал меня как дешевку и теперь не желает помочь мне! — Оскар заметил, что рука у журналиста дрожит. Тот спрыгнул со стульчика и посмотрел Чону прямо в глаза. — Сукин сын, как можно разлучать людей в такой тяжелой ситуации?! — Подожди-подожди, а что за статья? — Чонгук скрещивает руки на груди. Мало-помалу люди заходили в зал и устраивались за столиками. Официантки разносили еду, и под низкими сводами ресторана гулко отдавался стук посуды и приглушенный говор. — О его махинациях. — взобрался обратно на стульчик, лицо его приняло обычное для него упрямое и хмурое выражение. — Кортес мне предоставил всю информацию, и честно… Я очень удивлен, откуда он все это знает… Не удивлюсь, если он подкупает людей. «Или угрожает им» Чонгук потирает переносицу, рассматривая полупустую бутылку от вина. Это становится все запутаннее и запутаннее. — Не суть, я крайне устал и раздражен! — и откидывается на спинку стульчика. — Как можно рассчитывать на чиновников, вот скажите мне? — окликает Оскара, и тот поднимает на него вопросительный взгляд. — Не затем они сидят в канцеляриях, чтобы понимать людей, правда? — раздраженно наливает в бокал вино, поднимает и залпом опустошает его. Ударив им о столешницу, он вдруг резко выкрикивает на весь зал: — Черт возьми, я пытаюсь найти какой-нибудь другой ход, чтобы выбраться отсюда! А это трудно! — Еще бы. — подтвердил Оскар. — Чон, нам нужно вместе идти к перфекту и просить разрешение на выезд. Мы здесь чужие! — сверкая глазами, Рамбер хватает бутылку и делает пару глотков прямо из нее, беспокойно ерзая на стуле. — Я не уеду. — крепко цепляется пальцами за ее донышко и не даёт журналисту вырвать. — Что? Почему? — журналист с оскорбленной миной снова вскочил со стула, хлопнув ладонью по столу. — Я не уеду. У меня здесь свои причины находиться. — аккуратно тянет бутылку на себя и вдруг она легко выскальзывает из пальцев Рамбера. Юноша мелко улыбается своей победе, пока не замечает, что чужие пальцы, повисшие в воздухе, сильно трясутся. Боже, сколько он до этого выпил? — Подожди, а Лиза! Что с ней? Она вообще-то беременна, ты в курсе? — хмурится, всё еще не понимая, какого черта его коллега вместо бесконечных марафонов по всем канцеляриям, чтения газет в надежде обнаружить в них хоть какой-то намек на близкий конец эпидемии, разглядывания прохожих, с неприязнью отворачиваясь от их невеселых лиц и десятков, нет, сотен раз просматривания вывесок, расположенных напротив магазинов, сейчас сидит и пьет вино в ресторане. Целые часы Рамбер проводил на вокзале. Выход на перрон был запрещен. Но в зал ожидания, куда попадали с площади, дверей не запирали, и иногда в знойные дни там укрывались нищие – в залах было свежо, как в тени. Рамбер приходил на вокзал читать старые расписания поездов, объявления, запрещающие плевать на пол, и распорядок работы железнодорожной полиции. Потом он садился в уголок. В зале было полутемно. Бока старой чугунной печки, не топленой уже многие месяцы, были все в разводах от поливки дезинфицирующими средствами. Со стены десятки плакатов вещали о счастливой и свободной жизни где-нибудь в Бандоле или Каннах. Здесь на Рамбера накатывало ощущение пугающей свободы, которое возникает, когда доходишь до последней черты. Из всех зрительных воспоминаний самыми мучительными были для него картины Парижа, так, по крайней мере, он уверял доктора Кортеса. Париж становился его наваждением, и знакомые пейзажи – вода и старые камни, голуби на Пале-Рояль, Северный вокзал, пустынные кварталы вокруг Пантеонаи еще кое-какие парижские уголки – убивали всякое желание действовать, а ведь раньше Рамбер даже не подозревал, что любит их до боли. — То есть… Беременная? — наконец отвиснув, Чонгук резко вдыхает кислород ртом и разлепляет глаза, как бы больно не было. — Я звонил своей жене, и она слышала от нее, что беременна. Серьезно, ты пропадал больше месяца. Ты хоть звонил ей? — добавил вызывающим тоном. — Я звонил, но она не берет трубку никак. — руки начинают трястись от страха, а дыхание сбивается так, будто Чонгук марафон пробежал. Только этого не хватало. Он панически схватился за спинку стула, будто боялся рухнуть на пол, и пытался спокойно вдохнуть и выдохнуть. Внутри все болит, будто ведро игл проглотил. — Чонгук, успокойся… — Оскар пододвигается к журналисту поближе и приобнимает за плечи. — Чонгук, ты слышишь меня? Мне пойти за доктором Кимом? — Н-Нет! — юноша обнимает себя руками – нужно успокоиться. Тэхен вернется, они пообедают, а когда переступят порог квартиры, Чонгук даст волю своей тревоге и все расскажет ему. И они все решат вместе. Теперь вместе. — Н-нет, все… Все хорошо. Рамбер, можешь дать номер своей жены? — Конечно, но странно, что она не позвонила тебе сама. Все-таки такое событие. — Рамбер покосился на стул и не сразу решился сесть. Он помолчал, потом глубоко вздохнул. — И ты долго не возвращаешься… — но после короткой паузы он живо добавил: — Может, сюрприз хотела сделать? Чонгук откидывается на стенку, вздохнув настолько тяжело, будто на его плечах все тяжести мира. Сюрприз сделать? Н-да, у него за спиной тоже свой сюрприз в виде одинокого врача. — Ты где здесь живешь? Потому что я поселился у одной пенсионерки. — Д-да, живу с врачом. — С врачом? — сводит брови к переносице. К ним подходит тот же самый карлик-официант, и Рамбер заказывает себе бекон с яичницей и тушеными овощами. — С каким еще врачом? — Кимом. Так получилось… — а также еще бутылку белого. Теперь желание напиться появилось и у Чонгука. — Я болел. — Рамбер оборачивается к нему и хмурит брови. — Это не чума, просто температура. — добивает Чон и прикрывает глаза, стараясь не обращать внимания на головокружение. Вернувшийся к мясу Оскар время от времени бросал короткий взгляд на Чона. — Ты не пробовал у него просить разрешение на выезд? — На самом деле, у меня была возможность, но я ею не воспользовался. Я заболел, поэтому… — отталкивается от стены и падает локтями на стол, впиваясь взглядом в журналиста. — Меня бы все равно выпустили, но это опасно для окружающих. Не хочу распространять чумного микроба. — Во как… — поджимает губы и смотрит на младшего. — Ты в порядке? — Все хорошо. — пожимает плечами и наливает себе в стакан алкоголя до самых краёв. Тяжело вздыхает и вновь направляет взгляд на Рамбера. — Ты собирался куда-нибудь идти? Можешь посидеть с нами, сейчас придет Мартин и Тэхен. — Мартин? — наливает полный бокал и делает большой глоток сразу же. — Тогда я точно остаюсь, Чонгук. Тэхен шел по широкой улице, не знавшей зелени и тени, к верхней части города. Одно крыло казармы превратили в лазарет, и перед воротами стояла толпа: кто надеялся, что его пропустят внутрь, хотя посещения были строжайше запрещены, кто хотел навести справку о состоянии больного, забывая, что сведения почти всегда запаздывают. Вокруг них толпа, состоявшая главным образом из женщин, ждала в адских муках под солнцем с мольбами. Почти все принесли с собой корзиночки, питая несбыточную надежду как-нибудь передать их своим больным и еще более безумную мысль, что тому нужна эта передача. Вход в лазарет и главный корпус больницы охраняли часовые при оружии. Тэхен подбегает к лестнице, на которой белая краска давно уже пошла по швам из-за жары, показывая болотный цвет гипса. Показав удостоверение врача главному охраннику, Ким замечает высокого мужчину у массивной двери с черным… Лабрадором, букетом белых лилий и нежно-розовых пионов? Ким приостанавливается, чтобы рассмотреть цветы – волнистые лепестки и легкий блеск, как будто посыпаны сахаром, из-за чего цветы легко переливаются на солнце. Нет, сияют. Скрежет когтей и скулеж истосковавшейся собаки. Изящное и без изъянов, с гармонично развитой мускулатурой, животное жалобно скулит и сразу врезается в ноги ничего не понимающего Кима, возвращая свое законное внимание к себе. Так непривычно. В этом городе только женщины заводят собак, и то, с большим процентом это Пудели. Почти сорокакилограмовое животное встает на задние лапы, а передними опирается на бедро улыбающегося Кима. Он с интересом смотрит на лабрадора сверху вниз, и в его взгляде нет ни капли страха. Лабрадор радостно взбирается на его ноги, жмётся мокрым носом к рукам, вылизывая засохшие ранки. Отодвинув край пальто, он едва успел опуститься на одно колено, как невероятный трепет, не поддающийся объяснению, в виде красивого чёрного лабрадора со светло-голубыми глазами, сначала припал на передние лапы перед ним, громко пыхтя и обнюхивая, а после зашёлся шумными попытками протяжного лая. Он был больше похож на поскуливание. Пес начал крутиться вокруг себя, едва ли подпрыгивая на месте, постоянно ударяясь лапами или хвостом о ноги и руки. Собака легла перед ним, вылизывая протянутые ладони, щекоча своим шершавым языком. Шерсть и без солнца переливается, а нос не перестаёт тереться о человека. — На место. Дрогнув от накативших мурашек, доктор заторможено поднимает стеклянный взгляд на курящего мужчину. Несмотря на жару, мужчина был одет в черный, как будто собрался на прием. Удачно облегающие плоский живот и упругие бедра брюки, дальше идущие прямым кроем. Черная, сидящая ровно в сантиметре от кожи легкая рубашка и такой же черный пиджак. Белые лилии и пудровые, лохматые пионы в его мозолистых руках как белые пятна, сильно врезающиеся в глаза. Аккуратно прижимая к груди, кончиками пальцев поправил лепестки, которые задевали друг друга. Черный лабрадор забавно виляет хвостом и продолжает путаться под ногами шатена. — Ира, на место. — с лёгкими прищуром изумрудных глаз мужчина просит собаку сесть – та беспрекословно выполняет команду и садится прямо напротив парней. Игривость собаки вмиг сменяется спокойствием. Утонченность и внешняя грациозность гармонично сочетается с мощным телом и определенно завораживает. Поднимаясь, Тэхен неспешно отряхнул штанины, заметив поводок – цепь с мелкими шипами в руках незнакомца. На Пуделя подобное точно не нацепишь – только нежные кожаные поводки розового цвета с какой-то безделушкой на нем. — Прошу прощения, он очень тактилен. — докуривая уже третью сигарету, приблизительно тридцатилетний мужчина лишь глубоко затянулся, выпуская дым в сторону доктора, а после затоптал выброшенный окурок каблуком. Тэхен инстинктивно жмурится – неужели нельзя выбросить в урну? — Все хорошо. Просто здесь редко можно встретить собаку подобной породы. — в нос бьет неприятный запах табачного дыма, бензина и солнечного света. А еще металлические пластинки на пиджаке в форме такого же красного цветка по лацканам. Тэхен опускает голову и рассматривает свою брошь. Точь-в-точь как у этого незнакомца с бледной кожей и пшеничными волосами. — Вы к кому хотите наведаться? — Скорее жду. — хриплый смех и волчий прищур. Незнакомец запрокидывает голову, подставляя лицо ярким лучам солнца и улыбаясь в ответ так же тепло. — Ну как, крысы все сдохли? — Давно уже. — Уверены? — подает свой бас блондин и тянет маленькую улыбку, затягиваясь от новой сигареты. Когда он успел ее достать? — Их всех сожгли. Сейчас бушует только чума. — морщится. — Не читаете газеты? Но незнакомец переводит взгляд на город и качает головой, задумчиво провожая машины взглядом. Выдыхая светло-серый яд из своих легких, который почти сразу же растворяется в воздухе, незнакомец рассматривал старичка на балконе – недоуменно передернул плечами, он перевесился через перила, зорко оглядел всю улицу из конца в конец. Кошачий старичок. Как-то утром на их улице захлопали выстрелы – свинцовые плевки уложили на место большинство кошек, а остальные в испуге разбежались. — Мне кажется, одна все же осталась. — вскидывает брови и пальцами сбрасывает пепел в пепельницу, которую принес явно кто-то другой. Наверное, те же медбратья, которых часто можно увидеть возле больницы со стаканчиком кофе и теми же сигаретами. — И что вы посоветуете делать с этой крысой? — Если загнать ее в угол, она начнет бросаться и сильно кусаться. Так и заразить может. — он опускает голову, рассматривая цветы в своих руках и чуть слышно ахает, замечая какого-то жука на белом лепестке. Взмахивает и сухими губами едва хрипло проговаривает: «Даже сигареты не помогают» — А если резко нанести удар? — Резко? Держа сигарету меж пальцев, незнакомец встает вплотную напротив доктора. Табачный запах полностью прикрывает запах цветов, глаза – острые — как нашатырь: выдергивает из подсознания и дышится через раз. Слишком рядом и слишком горячо в этой узкой атмосфере уличного хоровода детей, бурных обсуждений взрослых и криков женщин, ожидавших своих родных: мужчин и детей, родителей и родственников, даже не подозревая, что, возможно, они давно уже мертвы. — Тогда советую держать при себе пистолет, только береги ноги. — оправляет манжеты рубашки, головой качает и смотрит на него сверху вниз так… Снисходительно, с такой, черт возьми, благосклонностью! Делает еще одну затяжку и заводит руку за спину – полностью открыт перед врачом. Идеальная осанка и безукоризненная укладка с пробором строго посередине. Тот же беглый взгляд, сканирующий Кима от макушки до пяток. Животное так же не сводит с него глаз. — Кажется, вас ждут. — втягивает воздух громко, со свистом и царапает взглядом. — Надеюсь вы знаете правила – с собакой не можно. Замкнутое пространство улицы душит и подавляет ещё больше: в нем навязчивая смесь чужих духов, уличной грязи и гноя, который вызывает тошноту. Но ничего не переплюнет этот табачный запах… — Я знаю. — и достает из кармана пачку сигарет. — Держи, без выпивки и курения сейчас никак. — Спасибо. — кивает, разглядывая белую пачку – ароматизированные. Тэхен видит подобные впервые, возможно, частичная вина в том, что сам он не курил до появления чумы. — Вам не жарко? — Там где я живу – всегда жарко. — задумывается, делая новую сигаретную затяжку, и согласно кивает. — Я привык. — Мы нигде раньше не виделись? Вы кажетесь мне знакомым. — Может быть, в параллельной вселенной. — подает свой бас мужчина и тянет маленькую улыбку, затягиваясь от сигареты. — Кстати, — и недолго молчит с едва заметной улыбкой на губах, прежде чем сказать. — Счастливого 27-летия, Ким. А еще… Губы незнакомца приоткрываются, с них слетает тихий вздох — он просто выдохнул и тут же вдохнул. Яркие изумруды спрятались под густые светлые ресницы – его печальный взгляд был направлен на бледного доктора. — Прошу, сдержи себя в общении с посланником, Тэхен.