Чума

Сирена. Нарастающий и убывающий гул, что заполнял мелкие дворы, переулки и площади Бисмарка. Подобно радиационной пыли, сирена перекрикивала собой все уличные звуки: автомобили, разговоры, радио или даже детский смех, который сейчас подобен редкому насекомому. Кажется, именно так звучит Ад или его приближение, если он уже не стоит прямо перед врачом, как лесной пожар перед деревянным домиком. — Атомная тревога! — заревели вечно молчащие динамики с фонарных столбов. — Атомная тревога! Это не учения! Внимание! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах! Застывшее лицо Тэхена ничего не выражало, он почувствовал, как его голова медленно и тяжело, словно каменная, повернулась в сторону улиц: вдоль них в домах распахивались двери, окна. Люди выбегали на улицу чтобы подвести свои глаза на голубое небо, обдать жарким воздухом кожу и собственными перепонками услышать звук из самого Ада. Атомная тревога...? Женщина, которая бежала от автобусной остановки, спотыкаясь, взмахивала небольшой сумочкой. — Господи, господи, господи! Как теперь-то? Старик сидел неподвижно и глядел на шахматную доску, где его черный король жался в угол, под защиту последних фигур. Его противник, если так можно было назвать старого партнера по шахматам, только что откинулся назад, захрипел и упал со складной табуретки, царапая руками пиджак в области сердца. Они встречались здесь, на бульваре, каждую пятницу – вот уже тридцать лет. Хороший срок для дружбы, правда? Старик посмотрел вокруг. Где-то слышались гудки, звон стекол и скрежет бьющихся машин – сирена совсем затуманила головы шоферов. Он проводил глазами странную пару – мужчину с острым худым лицом и его спутницу, прижимавшую к себе букет цветов. Мужчина обнимал девушку за плечи. Их взгляды скользнули по старику не замечая. Он поглядел на доску, потом, покашляв, вытянул худую руку и холодными пальцами аккуратно поставил короля на черную клетку. Другие сидели в остановившемся трамвае и передавали друг другу бутылку коньяка. — Русские? — сказал старик. Он попытался улыбнуться, но нижняя челюсть прыгала, и лицо белело с каждым глотком. — Неохота так умирать. — Или японцы? — Может все-таки учения...? Может и чума просто так не пришла. — Думаешь, эксперименты? — Война, мой друг, – такие же эксперименты над людьми. Люди бежали по улице в разные стороны, кто куда, как тараканы от огня. Как крысы с тонущего корабля. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Безудержно и недальновидно. Одни только нищие смирно сидели у забора, кутаясь в драные плащи. Шапки, в которых бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но люди за ними не торопились. Замерли, вздрагивая, опустили нечесаные головы в бетонную гладь. — Что? — девушка, что скрывалась у ларька с мороженым, не услышав своего парня, заткнула уши и громко закричала: — Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу! — И не слушай! — крикнул он в ответ, прикрывая ее голову своей рукой. — Я тебя все равно не отпущу! — Правда? — Конечно, господи! Несколькими секундами позже парочку застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, из-за чего нищему не хватило пуль, чтобы застрелиться самому. — Выключите эту чертову сирену, ради всех святых и грешных! В следующую секунду жаркий, раскаленный ветер перестал дуть. Он затих. Время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что миллионы человек сейчас думали только об одном – в этот кратчайший миг там, наверху, на высоте в несколько миль, наверно, пронеслись над чумным городом реактивные самолёты. Словно горсть зерна, брошенная гигантской "рукой" сеятеля бомба с ужасающей скоростью и, вместе с тем, так медленно стала бы падать на Бисмарк. И столь же молниеносно, как взмах серпа, снесла бы весь город к чертовой матери. Но война... Только недавно закончилась. Неужели 20 лет – это такой короткий срок, чтобы золотистые колосья, тихие дома и высокие деревья испепелились коричневой чумой снова. Или власти решили так избавиться от чумы? Тэхен прижался потной спиной к стеклянным дверям, трясущимися руками дергал за ручки – закрыто. Черт побери, и Чонгук не рядом. Может... Спрятался? Несколько раз он пытался сделать шаг своей же трясущейся тени под туфлями, но ноги его не слушались – с Тэхеном случилось что-то вроде паралича.

«— Десять лет назад мой дед показал мне несколько фильмов о реактивных снарядах Фау-2 и рассказал, как ему приходилось с расстояния в двести миль видеть грибовидное облако, что образуется от взрыва атомной бомбы.

— Грибовидное... Облако? Твой дедушка тоже воевал?

Чонгук удивленно хлопает глазами, а в руках кружка с зеленым чаем, начинающим остывать.

— Мои родители никогда подобного не рассказывали, да и родился я уже после войны.

И ворчащий себе под нос Тэхен чистил апельсин под красные щеки младшего.

— Интересно, чума – такая же бомба? — Чумная бомба что ли? — Просто, хочется верить что это все действительно случайность...»

Ким опускается на колени перед дверью, судорожно выдыхая и горбясь. Закрывает глаза и позволяет по всему телу пробежаться судороге. Он задерживает дыхание и напрягается каждой мелкой частичкой своего тела. Голова готова лопнуть, как пиньята на дне рождения, от напряжения. И, кажется, Тэхен уже даже перестает так чутко слышать. Слишком. Всё это слишком страшно, слишком напряженно, слишком опасно. И всё слишком знакомо. Тэхен не любил свой статус "ребенка войны" и старался удалить... Нет! Опустить все воспоминания на дно самой Марианской впадины, на все 11 тыс. метров, чтобы не всплыли ни на миллиметр.

«— А не какая-то злая шутка или специальная... М-м-м, политическая игра в шахматы, где последними всегда остаются короли»

И долю секунды, пока в замученной голове врача бомбы висели в воздухе, на расстоянии ярда, фута, дюйма от крыши кафе, он видел Чона. Он видел, как подавшись вперёд парень всматривался так же в голубое небо, прикрывая рукой глаза из-за яркого солнца.

«— Знаешь, что самое ужасное, Тэхен? — Не дать задушить этого урода до конца? — В зале суда?...»

...Штаны и длинная малиновая футболка, в которые Тэхен перед сном ещё был способен переодеться, сейчас усыпаны морщинистыми складками и висят на парне измятыми мешками. Сам он, почёсывая сразу несколько частей тела, весь бледный, с мелкими (не по возрасту) морщинами на лице и синими мешками под глазами, беззвучно зевает.

«— Увы нет»

Только полдюйма, вот уже только четверть дюйма отделяет смертоносный снаряд от раскаленной крыши кафе. Тэхен не выдерживает, впивается взглядом в небо, словно там была разгадка его тревожных бессонных ночей. Он жадно тянулся к ним, словно хотел броситься в этот водоворот страха и безнадежности, от которого убегал столько лет.

«— Самое страшное – это проснуться не с той ноги, запятнать этим целый день, а к вечеру павший духом ты от безнадежности своего существования пожмешь руку одному человеку.

И видя Тэхена за обеденным столом в позе, готовой пресечь любые разговоры и предложения выпить кофе, Мартин приседает рядом.

— Он не даст тебе визитки, не покажет свои документы, письмо или другое свидетельство своего существования. Только пообещает исправить все за небольшую плату. Вот только есть загвоздка...»

И почувствовал — или ему почудилось, что он видит, чувствует, — в миллионную долю той секунды, что ему осталось жить, люди в своих маленьких квартирных гнездах увидели в зеркалах своё лицо. Лицо, ужасающее своей пустотой, одно в пустой комнате, пожирающее глазами само себя. И они наконец-то поймут, что это их собственное лицо – до и после прихода чумы. Что это они сами, и в тот же миг все здания обрушатся на них. И вместе с сотнями тонн кирпича, металла, штукатурки и дерева увлекут их вниз, на головы других людей, а потом всё ниже и ниже по этажам, до самого подвала, и там, внизу, мощный взрыв бессмысленно и нелепо покончит с ними раз и навсегда. А вместе с ними и его тревожность длинной в пять лет, ставшей вечностью на его шее в виде золотой цепи с кольцами и толстого альбома под кроватью.

«— Маленькая плата превращается в сотни тысяч человеческих душ. И самое худшее – эту плату должен вносить собственными руками, Тэхен. — Бог всемогущий, Мартин, если кто-нибудь способен посадить или убить таких сукиных сыновей, то и руку можно пожать даже черту. — Это все равно не вернет Соэн.

И двадцатитрехлетний парень в надломленной позе, сгорбленный, всё-таки не выдерживает, машинально выпрямляется, пытаясь удержать себя на месте – держит руки на коленях и ловит чужой взгляд своим, полным слез.

— В принципе, мы заговорились»

Сильный взрыв потряс воздух. Воздушная волна прокатилась над городом, опрокинула людей словно костяшки домино, водным смерчем прошлась по реке, взметнула чёрный столб пыли и, застонав в деревьях, пронеслась дальше, на юг. Тэхен ещё теснее прижался к земле, словно хотел врасти в неё, и плотно зажмурил глаза. И вот, он видит как Бисмарк поднялся в воздух. Казалось, новый и неузнаваемый, с неправдоподобно высокими зданиями сотканными из брызг раздроблённого цемента, из блёсток разорванного в клочки металла, в путанице обломков, с переместившимися окнами и дверями, фундаментом и крышами, сверкая яркими красками, как водопад, который взметнулся вверх, он видит... Видит, как тот замер в воздухе, а затем рассыпался и исчез. А после...

— Ну и переполох я здесь устроил.

И раздается голос.

Он отскакивает от пустых стен, создавая тихое эхо. Словно ветер, что ворвался в теплый дом так, что пламя свечей в канделябрах легло. Тэхён замирает всего на миг, открывая слипающиеся глаза и пялится на свои руки, умоляя их не трястись. Нервно протирает лицо руками как человек, только что очнувшийся от гипноза или что-то вроде него, и поднимает голову. И видит... Та же идеальная осанка и безукоризненная укладка с пробором строго посередине. Лишь кончики волос из-за ветра взъерошены и путаются в светлых ресницах. Практически сливаются. И тот же беглый взгляд, сканирующий врача от макушки до пяток. И тот же лабрадор, затихший пёс, и мимо фокуса неспокойно вертящийся хвост. Клацает коготками по асфальту, обнюхивает блестящие ботинки Кима. — Ч...что? У Тэхена земля из-под ног уплывает. В висках неприятно громко пульсирует кровь и, присев на холодное крыло больницы, он несколько раз повернул свою одеревеневшую голову вправо-влево, вправо-влево… Это было... Все только у него в голове? И так реалистично... Тэхен клянется, что собственной кожей ощущает радиацию. Чувствовал бомбу, будто собственными ладонями поймал ее, ощутил ее жар, почувствовал скрежет металла в момент соприкосновения с его потеющей от жары кожей. Она будто сих пор здесь, прямо перед ним. Будто сам физик Гарольд Агню держит в руках сердечник ядерной бомбы «Толстяк». Сирена умолкла, и толпа людей ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Начали подбирать свои вещи, брошенные на раскаленный асфальт из-за паники, круча своими головами по сторонам, как зайцы в лесу, полном волков. И прикрывали голову шляпами или руками уж точно не от жары. — Эй, ты живой? — незнакомец слегка согнулся — виснет небольшая серебряная цепь, продолжение которой прячется под черную рубашку — и щелкает пальцами возле ушей врача. — Переборщил я, походу. — отступает назад, выпрямляется и закуривает. — Какого... — делает жалкие попытки, звучно выпуская наэлектризованный воздух из легких. Больно. — Какого ч- черта... — Запас кислорода возобнови для начала, затем говори. — делает затяжку. Тэхен видит и слышит, как бумага умирает в тонких накалённых контурах того же цвета, что и только перекрашенные трамваи в Бисмарке. Теперь голос низкий, хрипловатый, но аномалии узкого пространства стен черепной коробки врача придают ему высоты, подбрасывают волнами и обратно, заставляют ползать по стенам в подобии гулкого эха. На земле снова поднялся небольшой ветер, подрывая волосы, шляпы и юбки. А после, снова утих. Вместе с пылью на землю снова опускалась тишина, а с ней и минутное спокойствие, столь нужное людям для того, чтобы снова и снова оглядеться, вслушаться и вдуматься разумом, чувствами постигнуть действительность сегодняшнего и последующих дней. Снова. На горизонте темных туч, резко накрывших Бисмарк, алела узкая полоска солнца. В воздухе чувствовалась успокаивающая прохлада, предвещающая дождь. Просто дождь. Бормоча под нос проклятья, люди щупали свои руки, ноги. Возможно, проверяли живы ли до сих пор. — Все-таки, учебная? — Может, ошибка... — А может, реально эксперименты? — Или немцы? Мой дед говорил, мало их уничтожили. Остановившаяся возле лавки выпить воды и привести колени в порядок после ползания по асфальту, женщина замечает на руке порез, кровоточащий мелкими струйками крови, и поднимает пустые глаза на набитые отходами сметные баки. Ее глаза краснеют, в горле встает больной ком, а на щеку падает первая слеза. Однако, ее мысли прерывает полицейский, который весь вспотевший подмышками и с портфелем кричал в динамик об учебной тревоге. — Успокоился? — и говорит невозмутимо и равномерно, даже не дергает плечом. Стряхивает пепел в ладонь и затягивается снова. Цветы в его руках такие же прекрасные, несмотря на бушующий жаркий ветер до этого, такие же освежающие и ни капли не "уставшие" без воды. — К-кто ты, черт возьми...? — цедит сквозь зубы, сжимает обе ладони в кулак, чтобы хоть как-то выплеснуть адреналин. Горло до сих пор сдавливает болезненный, липкий, как гниль, ком. — И откуда ты меня знаешь, черт побери! — Тэхён подскакивает на ноги, за половину шага оказавшись около блондина, и чуть не валит на землю, схватившись за ворот рубашки обеими руками. — Мафия, шпион, убийца, интервент или, черт возьми, работаешь на власти? Твою мать, ты на Бланко работаешь?! — Работаю на Бланко? — тут "иностранец" сладко усмехнулся. Не враждебно, как будто мысль о подобном доставила ему удовольствие. — Еще и мафия, шпион, а может еще и гипнотизер, Ким? — произносит он на манер небезызвестной фразы, с которой когда-то начинались все детские сказки. — Третий вариант больше подходит, однако я к тебе по делу. — его глаза презренно сузились, Ким чаще задышал. Иностранец перехватил его руку, с силой сжимая запястье. Придвинулся ближе и уже на ухо прошептал так, чтобы было слышно лишь им двоим. Только им д в о и м. — И сильно не бушуй, я могу еще раз этот "фокус" провернуть. Тэхен побледнел и отшатнулся. Поднимает глаза и понимает, что выражение лица незнакомца полностью изменилось. Он буквально сверлит яркими изумрудами, бродит пытливо по всему лицу и предупреждающе щурит глаза, давая понять, что так недолго и разозлить можно, и только тогда отпускает руку, чтобы быстро перевести взгляд в сторону. Окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит он это место впервые, и что оно его заинтересовало. — Я по поводу Кортеса. — закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, блондин прижался бедром к белой, давно уже не штукатуренной, стене. — Кортес? — жмурясь, как кот, повторил Тэхен. — Он работает на вас? Боже, я так и знал, что этот идиот во что-то вляпался. — и сводит скулы, как малолетний парень, пропустившего сеанс по управлению гневом. — Боже, это было очевидно из-за слитков блядского золота. Что... Что он вам пообещал взамен? — В этом деле плата у каждого разная, Ким. — ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где чувствовалась вечерняя прохлада. Где бесшумно чертили пути черные птицы на деревьях и крышах домов. Люди начали снова заполнять улочки, время от времени поднимая глаза к небу. А после, переводит взгляд на старинный двухэтажный дом кремового цвета, который помещался на бульварном кольце в глубине чахлого сада. Медлит пару секунд, видимо, изучая его или кого-то. — Правда? — промычал раздраженный по его мнению "шуточкой" неизвестного. Со сжатыми кулаками и претензией, на которую имеет полное право. Мартин – его единственный друг. А Тэхен – его. Среди тысяч подкупных единственный и настоящий. — Может мне также заключить такое себе "соглашение"? Крысу я уже смог забить. Рука блондина замирает на полпути к губам, но всего на миг, потом он всё-таки затягивается и качает головой: — Ты не убийца, Ким. — восстанавливает визуальный контакт. — Пять лет назад я клялся, что готов с самим чертом подписаться на согласие, если бы кое-кто на четвертую букву алфавита сел в тюрьму. — Серьезно? — сверкая глазами, впервые повышает голос. Он остаётся низким и пробирающим душу, но леденящим ее. Тэхен отступает назад пока не упирается спиной в стекло, а блондин неумолимо приближается. — Солидарность хочешь проявить? А потом что, будешь наблюдать как твой молодой любовник будет молиться не об еще одном завтраке под чистим небом и без болезни, а о последней частице человечности в твоем сердце? И замирает в шаге от Тэхена, молчит. Пару секунд тишины и его пристального взгляда, таящего запертые в птичьих клетках эмоции. — Не веди себя так недальновидно и ожидаемо. И снова яркими изумрудами цепляется за двухэтажный дом. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусным тентом. Пальмы и балкон забитые уже гнилыми от жары цветами, а ниже – небольшой каменный круглый фонтан. Чужие спутанные каштановые волосы, небольшие ромашки, которые помещаются в руку и ангельские объятия, что так бережно прижимают к себе, а вокруг – птицы, вороны с открытыми клювами и растрепанными мокрыми перьями.

Красиво и отвратительно.

— И что ж вас всех так тянет искать н а ш и сундуки с секретами... Он докуривает до победных двух сантиметров, выдыхая обильные клубы пара, и сбрасывает окурок вместе с горстью пепла в пепельницу. Тэхен округляет глаза. Знает или видел. Даже как-то стыдно. Тэхён меняет положение, опираясь на другую ногу и проводит холодной ладонью по лицу. — Медперсонал, находившийся в этой резне, до конца недели не мог отойти, а для него – это был как обычный вторник. — касается короткой шерсти на макушке пса, и тот сразу сваливается на землю лапами к верху, а потом поднимает голову на блондина, облизывая нос. — Хотел как л у ч ш е, а теперь... — Мгм, где-то я уже подобное слышал. — незнакомец горько усмехается, пуская волну горечи вниз по пищеводу. — Только никому не стало от того легче. — а после тихо и хрипло: — И сколько это будет повторяться... — Тот кто дал ему эти документы – это проверенный человек? — спрашивает, наблюдая за тем, как он достает из кармана пачку, пока пальцы заметно дрожат. Как и у врача. — Или уличный сводник? Вынимает еще одну сигарету, сжимает губами и прикуривает. — Черты. Краткая вспышка пламени озаряет его лицо оранжевым прожектором, выделяя из всего холодного пространства улицы. Подсвечивая пушистые ресницы, брови, наполовину скрытые за непослушными волосами. — Я плачу по сей день слезами своего человека. Каждый день в обед, при солнце, он садится на край старого фонтана в нашем саду и оплакивает меня, плетя венок из этих цветов. — и указал сигаретой на аккуратную брошь доктора. — Я постоянно забываю, как они называются. Не мои цветы, ОН их больше любит. Думает, что так сможет замолить за меня слово. — и это вялое пожимание плечами. — Дурачок. Теперь в этом небольшом пространстве чужой тревожности повышенная концентрация солнечной духоты смешивается с густым запахом сигарет, становясь чем-то… Самобытным, леденяще одиноким, каким Тэхен привык видеть, когда Мартин курил в одиночестве. Весь замотанный в свой любимый красный махровый халат, как когда-то: набухшее пальто как губка; пальцы правой руки, что так тщетно пытались ухватиться за ручку чемодана и пальцы ног, которые уже не шевелились в сапогах – лежали смирно, были похожи на деревянные культяпки. Он курил до трех сигарет сразу, иногда и целую пачку, запивая алкоголем или крепким кофе. А после, в свой выходной день тонул в обилии постельного белья и тридцатилетнего упрямства. Возможно, проклинал шепотом медицину и свое заявление, поданное несколько десятков лет тому назад ректору университета. — В принципе, я заговорился. Мы так потеряем нить разговора. — Я не могу этого изменить? — потирая висок, в котором от адской утренней боли осталось только тупое, немного ноющее ощущение, Тэхен прикрывает глаза и звучно выдыхает. Проклятая жара, проклятая сирена и проклятый Гарсий Бланко. Все беды из-за него. И сам себе шепчет под нос: — Придурок, прошло пять лет, зачем все это... — Не можешь. Просто прими и будь с ним. Сам знаешь, когда борешься с монстром, сам в него превращаешься. Гроза уже скоплялась на горизонте. Черная туча поднялась на западе и до половины отрезала солнце. Потом она накрыла его целиком. На террасе посвежело. Еще через некоторое время стало темно. Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла Бисмарк. Через все небо пробежала одна огненная нитка. Потом город потряс удар. Он повторился. Скоро начнется дождь. — Вот возьми. Это цветы для больных. Они и так скоро умрут, а мир видят только через решетку. — Умрут? Но у них... — Легочная форма чумы. Они умрут, Ким. — прищурившись, тихо сказал блондин ядовитым голосом. — Пусть лучше смотрят на пышные пионы и лилии, чем на пустые белые стены. Тэхен медлит, но все же принимает цветы из рук незнакомца, хотя он не прочь был бы и позвать с собой на обед под крышей кафе, пока дождь будет освежать запеченные солнцем улицы города. Сам не понимает, как неконтролируемая, чуть ли не подростковая агрессия перешла в фазу понимания и даже восприятия этого иностранца. — Я на твоей стороне Ким. — Тэхен выпрямляется и отстраняется от него, снова отступая к стене. Прислоняется к ней спиной и ловит чужие изумруды. Никогда не видел людей с такими зелеными глазами. Иногда природа награждает невероятными внешними качествами людей. — Не жми никому руки, не пей предложенные напитки, оберегайся крыс и... Никогда не разговаривай с неизвестными. И думает недолго, прежде чем бросить скудное: — Прощай. — и уйти, окончательно развернуться, спуститься по лестнице и скрыться вместе с собакой в темных проулках. И оставить Тэхена с мягким облаком цветов и ползучими как тараканы... Нет, как чумные крысы, большие, полу дохлые, с кровью и гноем, что несут на своей слипшейся от грязи Бисмарка шерсти образ черной распахнутой дублёнки, одной руки в кармане серых и заляпанных кровью брюк, и второй, что застыла на весу с тонкой едва начатой сигаретой. И полупрозрачный дым кубарем с сухих губ прямиком в морозный воздух — растаять и умереть. А он только и может, что смотреть. Белые хлопья, которые уже успели покрыть волосы тонким слоем, продолжают оседать, застревать даже на ресницах, но испанец не замечает. Или ему безразлично. Он смотрит неизвестно куда, не сводит взгляда, а из движений лишь лёгкие перемещения руки к губам. И смотрит изношенной печалью и усталостью. А перед Кимом – заснеженный тротуар, машины, выстроенные у его дома и репортеры. Их так много. И так шумно и отвратительно. А еще Мартин – затягивается с ярким шипением по краям обугленной бумаги. А Тэхен, безудержный дурак, сжимает разбитую бутылку из‐под вина и протирает, протирает, и протирает свои опухшие глазе и думает, и, черт побери думает, что война так давно закончилась, а в сердце нет никакого покоя. Никакого перемирия, оно лишь утихло с приходом яркой и теплой Соэн, а затем, бах! Все подписанные договора, все дипломаты со своими блестящими кожаными портфелями исчезли, оставив его сердце бомбиться бомбами. Сжимает цветы и смотрит на их лепестки, едва касается их пальцами, а потом поднимает голову на незнакомца – еще не пошел, только спускается, доставая новую сигарету. И верный пес кружится рядом, иногда подскакивая к рукам. Суетится, звонко лает и снова скребёт когтями по земле. — Подожди! — блондин оборачивается. — Ты знаешь мое имя... Скажи хоть свое. — Свое? — замолкает на некоторое время, подозрительно поглядывая прищуренными глазами сад, а за ним – балкон, а на балконе – сидит толстый мужчина, который обильно потеет подмышками и на груди, глядящий прямо на них с бойкими глазами и фотоаппаратом в руке. И смотрит так взыскательно и, как ни странно, с нескрываемым снисхождением. Такие взгляды достаются тому, кто по природе недалёк. — Ту-95В — окончательно спустился. Пламя стремительно поедает бумагу сигареты. Незнакомец бросает краткий взгляд на сигарету, а после, покидает Кима вместе с собакой. — Ту-95В... — рука с силой сжимает букет, в воздухе сигаретный дым с колючими духами, чем-то напоминая собой озон, а в кармане пиджака Тэхен нащупывает те же сигареты. — Это же... Мощнейшей ядерный заряд в истории. Упаковка еще не открыта, новенькая, а на пачке с другой стороны вырисовывается аккуратная надпись:

«У нас каждого своя "кличка" . У твоего друга она также есть и это...»

...И в злобном отчаянии он думал и рвал чемодан за ремни негнущимися руками, пока ноги окостенели, пока сидел в углу и ел кусок хлеба, запивая теплой водой. Пока лицо блестит от пота, собранного мелкими каплями на лбу, увлажняющего и завивающего прилипшие пряди. И распахнутый длинный пуховик, намного больше по размеру, что служит коконом, спасая от холода. Но этот кокон испачкан и покрыт засохшей грязью. И не сводит взгляда с вздымающихся грудных клеток своих родителей, почти фанатично измеряя каждый учащённый вздох, словно есть вероятность, что он бредит и на самом деле так дышит лишь его детское воображение. А в реальности их всех нет. Что они все — на хлипких границах между явью и полусном воспалённых иллюстраций, где нет бомб, сирен и пуль, где нет ее...

«…Чума»