Пожелтевшая фотография

      11 ноября 1918 года. Западный фронт, Франция. N-ский штурмовой батальон.       Фельдфебель Курт Майер. Очередной лист сорван с висящего на вбитом в стену гвозде календаря и первая декада ноября уходит в небытие. В блиндаже третьего взвода тихо выводит заунывную мелодию на губной гармошке унтер-офицер Герхард Краузе, лежащий на нарах, в дальнем углу. Рядом с ним, устроившись около тускло горящей керосинки, сидит фельдфебель Майер, разложив перед собой разобранный для чистки C96, несколько неснаряженных магазинов и пачки вощеной бумаги с патронами. Сидящий напротив него ефрейтор Ланге один за другим вставляет в холщовую ленту патроны для примостившегося рядом MG-08/15. Ефрейтор, вопреки своей фамилии, был невысок, но широк в плечах, как раз тот случай, когда говорят что в ширину как в высоту, и с тяжеленным машиненгевером управлялся как с невесомой пушинкой. На батальонном марш-броске он даже умудрился обогнать командира первой роты, обер-лейтенанта Франца Шмидта, до войны находившегося в резерве имперской олимпийской сборной по лёгкой атлетике и завоевавшего несколько медалей в беге на дальних дистанциях. — Господин фельдфебель, — обратился к Майеру один из молодых солдат. — Тут в батальоне говорят, что скоро перемирие объявят. — И кто же это говорит? — обернулся к говорившему Курт. — Я от Коха из третьей роты слышал, — потупившись, промолвил солдат. — А ему шепнул какой-то штабной унтер. — Не знаю, — пожимая плечами, ответил Майер. — Я ничего такого не слышал, да и лейтенант Крюгер об этом обмолвился бы, если б знал… А вот о приказе на наступление я знаю и совершенно не понимаю, какого чёрта вы прохлаждаетесь без дела и не готовите снаряжение? Через полчаса выходим. Краузе, кончай эту унылую дребедень играть и проверь готовность своего отделения! Тотчас все разговоры прекратились, гармошка затихла и блиндаж погрузился в почти могильную тишину, нарушаемую лишь лязгом оружия и скрипом дощатых нар. Фельдфебель считался старожилом, хотя и не был стариком, которых в батальоне вообще не было, и пользовался непререкаемым авторитетом. Его указания приравнивались к приказам офицеров роты, а молодое пополнение глядело на висящий на его груди Железный крест и мечтало быть похожим на бравого ветерана. Собрав воедино маузер и убрав его в кобуру Майер поднялся, поморщившись от боли в ноге, и посмотрел на Краузе, снаряжающего магазины к своему МП-18. Таких автоматов было не очень много, но они были хорошим подспорьем для штурмовиков, особенно в узких окопах, нивелируя свой немалый вес и невысокую мощность патрона шквалом огня. — Я пойду к командиру, — проговорил фельдфебель, — а ты присмотри здесь. — Будет сделано.

***

В траншее царит некоторое возбуждение. В предыдущем наступлении штурмовики понесли тяжёлые потери, не сумев закрепиться в окопах, находящихся от немецких в каких-то двух сотнях метров. Невероятное расстояние по военным меркам. В мирное время пройдёшь те жалкие двести метров и не заметишь, но преодолеть ничейную землю такой-же длины — задача нетривиальная. На смену закалённым в наглых, на грани безумия, атаках и яростных рукопашных схватках, в которых в ход шло абсолютно всё: от штыков и малых лопаток, до самодельных дубинок и кастетов, приходят восемнадцатилетние юнцы, ещё вчера сидевшие за школьной партой. — Курт, — раздаётся из-за спины, и повернувшись Майер видит лейтенанта Крюгера, проталкивающегося между стоящими в траншее солдатами. — Как там взвод? Все готовы? — Так точно, господин лейтенант, — козырнув, ответил фельдфебель. — Какую задачу поставило командование? — Самую идиотскую, дружище. Самую, мать её, идиотскую!.. — сплюнув под ноги, промолвил Крюгер. — Прорваться на вражеские позиции и удерживать их в течении двух часов, до одиннадцати утра. — Что потом? Нас сменит линейная пехота? — Никто не будет нас менять. Мы обязаны удержаться до указанного срока. Любой ценой, Курт… — Ничерта не понимаю, Пауль. Какого хрена творится в этой грёбаной армии?! — Генералы в штабе хотят улучшить наши позиции на момент перемирия, — сказал Крюгер, сосредоточенно набивая трубку табаком. — С одиннадцати часов одиннадцатого ноября будет объявлено перемирие, а эти ублюдки нашими жизнями хотят оттяпать для Империи ещё пару сотен квадратных метров. Блять, как же осточертело всё это… Домой хочу, к жене и сыну. Доннерветтер, в последний раз мы виделись, когда Ульриху исполнилось полгода. А сейчас ему почти пять лет… — Так значит все эти разговоры про перемирие — правда? — Курт не мог, не хотел верить словам своего командира. — Черт, мы же все там ляжем. У лягушатников здесь каждый метр простреливается. Даже если они не ожидают нападения, то мы всё равно провозимся слишком долго с колючкой перед траншеями… — Да, перемирие — не солдатская байка, но от этого не легче. Знатно нам кровушкой умыться предстоит. Но есть и плюсы. В этот раз нас будет поддерживать целый гаубичный артполк, и я очень надеюсь на то, что они смешают у французов всё с землёй настолько, что мы сможем прорваться с минимальными потерями… — сказав это, Пауль посмотрел на карманные часы, а потом поднял взгляд на своего заместителя. — Через пятнадцать минут своё веское слово должны сказать орудия, а пока, проверим готовность парней.

***

Залп десятков тяжёлых гаубиц был подобен грому, усиленному в сотни раз. Вот уже десять минут артиллерия била с минимальной дистанции, разнося в щепки передовую линию траншей, а по нейтральной полосе к ней, короткими перебежками, продвигались немецкие штурмовики, закованые в тяжёлые стальные кирасы. Вот между ними и французскими позициями остаётся метров тридцать и в небо, с тихим шипением, взмывает белая ракета, выпущенная из сигнального пистолета кем-то из офицеров. Какое-то время тяжёлые фугасы продолжают рваться в опасной близости от своих пехотинцев, но увидев условленный сигнал, переносят огонь вглубь, на вторую линию. — Вперёд, счастливчики, — слышится зычный голос командира батальона, первым поднявшегося в полный рост. — За мной! Или вы хотите жить вечно?! За кайзера и Отечество! В окопы летят десятки «колотушек», заставляя обороняющихся в страхе искать укрытия или пытаться отбросить их обратно. Взрывы следуют один за другим и в траншею вваливаются осатаневшие немцы, орудующие пистолетами и всевозможным холодным оружием. Третий взвод вломился на позицию пулемётного расчёта, кинжальным огнём бившего во фланг батальона. Французы настолько увлеклись, что даже сначала не поняли, что рядом с ними чужаки. А когда поняли, то было уже поздно… Первый номер повалился на свой «Гочкис» и пускал изо рта кровавые слюни. Второй успел выхватить из ножен штык, но тут же был расстрелян в упор из нескольких стволов. Третьему Ланге, отбросив заклинивший MG, размозжил голову шипованной дубинкой. Штурмовая группа прорывалась, практически не встречая сопротивления. Лишь иногда лягушатники яростно огрызались, переводя перестрелку в рукопашную свалку. Вот очередной француз кидается на Майера с кинжалом наголо. В узкой траншее практически невозможно развернуться, и Курт подныривает под размашистый удар клинком, уворачивается от колющего тычка и сам замахивается стилетообразным ножом, взятым с одного из трупов несколько недель назад, силясь достать верткого противника. Укол не достигает своей цели, и лягушатник вновь переходит в нападение. Ему всё же удаётся дотянуться до фельдфебеля, но кинжал недовольно скребется о стальную кирасу. Секундное замешательство и стилет Майера несколько раз входит в живот оппонента. Кинжал выпадает из ослабевшей руки. — Не останавливаться! — раздаётся голос лейтенанта Крюгера, взобравшегося на бруствер траншеи. — Продвигаемся во вторую линию! Ворвемся на плечах бегущих лягушатников. Вперёд!!! Подобно несокрушимой горной лавине, батальон вновь устремился вперёд, а навстречу им в штыковую контракту поднялись французы, идущие по разрытому воронками полю, словно марширующие на параде. Впереди пехотной цепи шагал офицер, держащий в одной руке револьвер, а в другой — длинную, чуть изогнутую саблю без гарды, с рукоятки которой свешивался оранжево-черный темляк. В зубах он сжимал раскуренную сигару. Давно уже Курту не доводилось видеть такого презрительного отношения к своей жизни. Складывалось впечатление, что этот офицер нарочно искал смерти, идя навстречу немецким штурмпионерам с прямой спиной и отрешенностью во взгляде. Он был подобен ледоколу, рассекающему льды северных морей, пробиваясь вперёд. Вот от удара его сабли упал один из штурмовиков, прижимая руки к окровавленному лицу и тут же второй был сражён пулей из его револьвера. Пауль бросился на француза, вытягивая из ножен два длинных ножа, которые сразу же встретились с вражеским клинком. В бою сошлись равные противники, и оттого схватка не завершается в первые же секунды. Сабля лягушатника уже дважды оставила царапины на нагруднике Крюгера, но и Паулю удалось дотянуться до противника, зацепив его плечо. В тот момент француз вскрикнул, присовокупив какую-то длинную тираду, явно не на языке Мольера. Лейтенант продолжал наседать на своего оппонента, работая обоими клинками, однако сильно увлёкся и не заметил поднятую на уровень пояса вторую руку, сжимающую револьвер. Три выстрела, последовавшие один за другим, пробили стальную кирасу, и сердце Пауля Крюгера навсегда остановилось. Курт увидел все это, отбившись от своего противника и пустив ему две пули в живот. — ПАУЛЬ!!! — прокричал Майер, вскидывая Маузер и вжимая спусковой крючок раз за разом, отстраненно наблюдая за тем, как на груди французского офицера алеют новые раны. — Умри, ублюдок!.. Не найдя очередной патрон в магазине, затвор пистолета щелкнул вхолостую, а перед Куртом, как чертик из табакерки, показался француз с пулемётом Льюиса наперевес. «Вот и всё, — подумалось Курту, — сейчас он из меня решето сделает». Пулемётчик вскинул свой грозный инструмент, наводя его на фельдфебеля, и нажал на спуск. Сухой щелчок ударника о капсюль патрона уподобился громовому раскату среди ясного солнечного дня. Зажмурившийся было Курт смотрел на «Льюис», не пожелавший забирать его жизнь. Вот он — шанс. Шанс прожить на грешной земле ещё несколько минут, а может быть, если повезет, часов и дней. Со звериным рыком Майер ринулся на противника, вновь извлекая из ножен стилет. Выпад немца, намеченный французу в грудь, успехом не увенчался. Тонкий клинок глубоко вонзился в дерево приклада, где и застрял. Резкий рывок, и образчик английского пулеметостроения отлетел в сторону, упав в размокшую землю. В тот же миг лицо Курта словно встретилось с кузнечным молотом, настолько силен был удар пулемётчика, сразу же навалившегося на штурмовика, на миг потерявшего ориентацию в пространстве. Удары сыпались один за другим, а Майер мог лишь закрываться от них, практически полностью отдав инициативу в схватке. Вдруг рядом раздался выстрел, и француз, вскрикнув, свалился со своего врага, откатившись в сторону. Фельдфебель тяжело поднялся с земли, подобрав чей-то «артиллерийский» Люгер, наставив его на француза, запустившего руки в карманы шинели. Он резко развел в стороны руки, сжатые в кулаки, и выставил их перед собой, будто показывая их Майеру. Пальцы на секунду разжались, и все услышали характерный звук сработавших запалов. В руках пулемётчик сжимал по гранате, предохранительные скобы которых уже отлетели с мелодичным звоном. Все окружающие застыли в ступоре, с ужасом глядя на отчаянного солдата. Секунда. Две. Четыре… Взрыва все не было. Руки француза безвольно опустились, из разжатых ладоней вывалились чугунные болванки, с глухим звуком встретившись с землёй. Его плечи содрогнулись, а из ощеренного рта раздался нервный смешок. Внезапно он заговорил по-немецки, чисто и без акцента: — Профурсетки французские, — промолвил, отпинывая от себя несработавшую гранату. Он взглянул на Майера, все еще целящегося в него из пистолета. — Ну что ты ждешь, мразь?! Ну же! Стреляй!!! Пулемётчик рванул полы шинели в сторону, открывая взору китель цвета пожухлой травы, на левой стороне которого, как успел заметить Курт, висел небольшой белый крестик на оранжево-черной ленте. Где-то за спиной Майера раздалась тихая, но очень знакомая мелодия. Это были карманные часы лейтенанта Крюгера, игравшие каждый час. Ланге, стоявший ближе всех к погибшему взводному, наклонился и, отцепив шнурок, поднял карманный хронометр. Тихо щелкнула крышка, и на лице коренастого немца появилась улыбка. — Одиннадцать, — только и смог он проговорить.

***

Они сидели на стволе поваленного дерева и молчали, передавая друг другу тонкую сигару, взятую у погибшего французского капитана. Изредка Курт поглядывал на своего соседа. Высокий, на голову выше самого Майера, тот сидел с прямой спиной, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Наконец решившись, Курт нарушил затянувшееся молчание. — Где так чисто говорить научился? — задал он вопрос. — Отец учил, — коротко ответил француз. — Так ты, получается, наполовину немец? Эльзас? Лотарингия? — Поволжье, — был лаконичный ответ. — Это где? Первый раз слышу, — с недоумением взглянул на него Майер, передавая сигару. — Как хоть тебя зовут? — Это в России, — вновь затянувшись, ответил… француз? русский?.. — Алекс. Александр Иоганн фон Берг. Бывший поручик Русской Императорской армии, а ныне — лейтенант французской… С кем, как говорится, имею честь? — Фельдфебель Курт Майер, — промолвил Курт. — Подожди, но как ты тут оказался? Насколько я знаю, твоя страна из войны вышла ещё в прошлом году. — Да, господа революционеры разложили армию и выторговали у вашего кайзера мир для России-матушки… — грустно проговорил фон Берг, с остервенением затаптывая окурок и доставая из кармана следующую сигару. — А мы изволим тут, во Франции, сидеть уж третий год. Русский экспедиционный корпус. Хотя, от корпуса теперь осталась неполная бригада. — Настолько тяжёлые потери? — Нет. Нижние чины изъявили желание возвращаться на Родину, где господа большевики изволят новый порядок наводить. Что ж, Бог им судья… Немногие же оставшиеся были сведены в так называемую «Бригаду Чести», подчиняющуюся французскому командованию. — А почему сам не вернулся? Неужели не устал в окопах вшей кормить? — Устал, но уйти не мог… Знаешь, первый из фон Бергов приехал в Россию ещё при царе Алексее Михайловиче. Наш род верой и правдой служил династии три столетия. Наш девиз, нанесенный на родовой герб, гласит: «Смерти нет, есть только Честь! Потеря Чести — хуже смерти!». Если бы я ушёл, то, считай, опорочил бы память предков. — Ох уж мне эти ваши аристократические и великосветские замашки, — подавив смешок, промолвил Курт, забирая у Александра сигару и вдыхая терпкий дым. — Я бы, представься мне такая возможность, вернулся домой. — Да некуда мне возвращаться, — мгновенно став серьёзным, сказал фон Берг. — Имение наше, матушка заложила, а через год — преставилась. Сестёр да братьев у меня не было, а отец… Сгорел за месяц. Без матушки ему и жизнь не мила стала. — И куда же ты теперь? — Не знаю, Курт. Во Франции, наверное, останусь. Их благородие, штабс-капитан Алехин, которого ты… Одним словом, в Америку он собирался после войны, но не получилось. — Нашего лейтенанта дома ждала жена и малолетний сын. Прости… Я не мог по-другому. — Я понимаю, — кивнул Александр. — Войны развязывают некие джентельмены, имеющие с этой кровавой бани выгодный гешефт, но добывать для них эту самую прибыль должны такие люди, как мы с тобой, капитан Алехин, твой лейтенант и тысячи иных. Но это всё — философия, а я, честно сказать, философов ненавижу даже больше, чем всяких тыловых крыс. Он поднялся с дерева, служившего им скамьей, и взглянул на Майера. — Что ж, надеюсь это была наша последняя встреча на поле боя, господин фельдфебель, — произнёс он. — Мне пора, да и тебе, Курт, тоже. — Пусть так и будет, господин лейтенант, — тихо ответил Майер. Фон Берг вскинул ладонь к виску и, развернувшись, зашагал в сторону третьей траншеи французов, из которых раздавались веселые песни и смех. Курт смотрел в удаляющуюся спину и размышлял над поселившейся в его голове мысли. Наконец всё обдумав, он крикнул вслед этому странному немцу, родившемуся в далёкой России и сражавшегося с такими же немцами, стоя бок о бок с ненавистными лягушатниками: — Александр! — фон Берг оглянулся. — Если Франция не захочет принимать тебя с распростёртыми объятиями, то милости просим в мой родной Франкфурт. — Буду иметь ввиду твоё приглашение, Курт, — посмеявшись, отозвался Алекс и продолжил свой путь. Отправился в сторону своих товарищей, в тишине вытаскивающих с ничейной земли трупы погибших, и фельдфебель Майер…