Пожелтевшая фотография

      Конец апреля, 1945 год. Северо-восток Берлина.       Младший лейтенант Константин Герасимов. — И что же дальше? — смотрю я на замолчавшего немца. — Понятное дело, война закончилась, этот фон Берг остался во Франции, а вы — вернулись домой. Неужели письма друг другу писали? — Вы зря иронизируете, молодой человек, — вновь скривившись от боли, говорит Курт. — Все было практически так, как вы описали, но с небольшим отличием. — Каким же таким отличием? — Алекс вернулся в Россию в двадцать третьем, прожил там четыре года, а в марте двадцать восьмого мы столкнулись с ним в Тиргартене, в зоопарке. Руди целую неделю упрашивал нас с Ирмой туда сходить. И каково же было мое удивление в тот момент, когда у одного из вольеров я столкнулся нос к носу с Александром, прогуливающимся под ручку с молоденькой фройляйн. — Во даёт, контра, — хмыкнув, проговорил я, доставая из пачки папиросу. — Страна после двух войн оправиться пытается, а он — по заграницам шастает да со всякими девушками гуляет… И вот с такого человека вы мне предлагаете пример брать? Нет, я не буду спорить, что в том бою, про который вы рассказали, он повёл себя как храбрый солдат, но то, что он бросил свою Родину, сбежав из неё, чести ему не делает. — Это ваше право, так судить о своём соотечественнике, — отвечает мой собеседник. — Но может быть у него были на то свои причины?.. — Это всё гадание на кофейной гуще, — говорю я, щелкая зажигалкой. — Что ж вы сами у него о причинах его переезда не поинтересовались? — Я не знаю. Возможно, не хотелось об этом думать. Сейчас я многое отдал бы за то, чтобы снова побеседовать с Александром. — И где же он теперь? — не унимаюсь я. — Снова сбежал? — Его арестовали, — окончательно поникнув, говорит Курт. — В каком смысле, арестовали? — от неожиданности папироса выпадает изо рта. — За что?! — Год назад его схватили ищейки Гестапо, по подозрению в связях с советской агентурной разведкой. Больше я его не видел… — Так может он ещё живой, а вы его хороните! Черт, и чего я так взбеленился? Какое мне дело до этого старорежимного благородия? На кой хрен дался мне этот осколок прошлого?.. Да и вряд ли стал бы он, царский офицер, иметь дела с нашими товарищами. Сильный взрыв сотряс дом и от неожиданности я свалился с табурета. Чуть погодя в комнату влетел взмыленный сапер. — Товарищ лейтенант, танки! — радостно воскликнул он. — Наши танки. Немцы драпанули так, что аж пятки сверкают. — Прекрасно, — киваю бойцу. — Собери мне всех командиров отделений, Левашова и того сержанта-радиста. Я сейчас спущусь. — Есть! — и бойца как ветром сдуло. — Ну вот и все, герр Майер, — смотрю я на хозяина. — Спасибо за гостеприимство. Нам пора, задачу никто не снимал… — Подождите, господин лейтенант, — немец перехватывает рукав моей гимнастерки. Он смотрит на мальчишку и говорит ему что-то по-немецки, указывая на одну из дверей. Юнец сорвался с места и минутой спустя вернулся с небольшой жестяной коробкой, из которой Курт достал маленький сверток и протянул мне. — Алекс при нашей последней встрече отдал его мне, наказав сдать в советскую военную комендатуру, — сказал немец, разворачивая сверток, в котором оказался белый эмалированный крестик, в центре которого располагался Георгий Победоносец, разящий змея. — Но я думаю, что он не будет держать на меня обиды, если его орден перейдёт другому храброму офицеру. — Спасибо, — только и смог выговорить я, заворачивая орден в чистую тряпицу.

***

Спустившись по лестнице, я увидел двух офицеров, одного в чёрном комбинезоне и танковом шлеме, а другого — в шинели коричневого сукна и четырёхугольной кепи, с двумя маленькими звёздами над козырьком. Рядом с ними маячили мои сержанты под предводительством вездесущего и всезнающего Котовского, что-то втолковывающего пришлым. Подхожу к этому совету в Филях в миниатюре и представляюсь: — Командир штурмового инженерно-сапёрного взвода, младший лейтенант Герасимов. — Командир батареи 108-го самоходно-артиллерийского полка, лейтенант Суранов, — козыряет танкист и, чуть погодя, протягивает руку. — Алексей. — Константин, — а крепкая у комбата рука. — Командзир взвода Першей пехотной дивизии Войска Польского, поручик Соколовский, — вскинув два пальца к козырьку конфедератки, говорит поляк и тоже протягивает руку. — Ежи. — Вот и познакомились, — улыбается самоходчик, вытаскивая из планшета карту. — У тебя какая задача была, лейтенант? — Поддерживать пехоту и к центру города продвигаться. — Вот и хорошо. Тогда с нами пойдешь, — вновь улыбается он. Танкист вообще производит впечатление редкого весельчака, неунывающего при любых обстоятельствах. — Давайте на броню. Комфорт не обещаю, но помощь гарантирую. — Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к младшему лейтенанту Герасимову, — в разговор вклинился подошедший к нам Левашов. — Обращайтесь, товарищ старшина. — Командир, у нас двое раненых идти не смогут, — указал санитар на раненых, уложенных на принесённые товарищами матрацы. — И у польских товарищей таких ходоков пятеро. Разрешите остаться с ними здесь и дождаться наших? — Конечно, — отвечаю я, в уме прикидывая, кого оставить с ранеными, чтобы не сильно ослаблять взвод и в то же время обеспечить им надёжную защиту. — Ты с нами или остаешься? — Здесь останутся мои люди, Константин, — проговорил поручик Соколовский. — Пелка! — Я, товарищ поручик, — как из-под земли рядом с нами появился рослый мужчина лет тридцати пяти. — Марек, возьми ещё троих парней и оставайся здесь. Дождетесь санитаров и выдвигайтесь в сторону расположения четвёртого батальона. — Так есть, товарищ поручик, — козырнул детина и отправился назначать добровольцев. — Котовский, Борисов, Савенков, ко мне! — командую я своим командирам отделений. — Вывести людей на улицу и разместить на броне самоходок. И завертелось. Мои сапёры и пехотинцы польского поручика носились как угорелые. — Хватай мешки, братцы, вокзал отходит! — хохотнул один из танкистов, высунувшийся из люка СУшки.

***

Гул боя мы услышали издалека. Перестук винтовок и автоматов иногда перекрывало басовитое соло крупнокалиберного пулемёта, судя по «голосу» — нашего. Впереди на перекрёстке видна баррикада, выглядящая куда солиднее той, через которую я, вместе с семью бойцами, перемахнул несколькими часами ранее. Стрельба с немецкой стороны ведётся не только из-за заграждения, перекрывшего улицу, но и из домов. Наши же бойцы укрылись в домах, умудрившись затащить на третий этаж одного из них такую нелёгкую бандурину, как ДШК. Это что ж за битюги такие у пехотинцев выискались? Спрыгиваю с брони головной машины и пригибаясь бегу в сторону того дома, из которого рокочет пулемёт. За мной устремляется и Ежи Соколовский. Пока тряслись на броне самоходки, успели разговориться. Оказывается, бравый поручик воевать начал ещё в далеком тридцать девятом, дрался в окружении, попал в плен, бежал из лагеря военнопленных и, переплыв Буг в районе Брестской крепости, оказался у нас. Понятное дело, попал к товарищам из НКВД, которые со всей дотошностью его проверяли, но тут фрицы напали на нас и Соколовский подал прошение о направлении его на фронт, в действующую армию. Мы влетели в распахнутую дверь подъезда, и практически сразу натолкнулись на офицера-пехотинца. — Вот так встреча, — проговорил он, смотря на меня. — Здорово, лейтенант! Жив ещё, курилка? — И вам не кашлять, товарищ капитан, — отвечаю я, узнав давешнего пехотного ротного. — Тяжко у вас тут, как я погляжу?.. — Да уж, вас, безбашенных, очень не хватало. Вот, — указал он пальцем в сторону потолка. — пришлось даже у соседей одолжить пулеметик. — Ничего, — сказал Ежи. — Сейчас подтянем самоходку и посмотрим, как швабам это понравится. — А жизнь-то налаживается, — хищно оскалился капитан.

***

В боевое отделении ИСУ-152 проникал свет через открытые люки. Лейтенант Суранов изредка переключал каналы радиостанции, вслушиваясь в творящийся в эфире бедлам и мат-перемат. Деятельная натура лейтенанта негодовала от того, что его товарищи где-то далеко на юго-западе рвутся вперёд, а его батарея сидит практически без дела. Где там запропастились пехотинцы? По броне прогрохотали сапоги и в люке показалась голова в каске. — Товарищ лейтенант, — проговорила голова. — Младший лейтенант Герасимов просит вас выдвинуться к перекрёстку и вдарить по дому напротив. Иначе мы здесь надолго застрянем. — Сейчас будем, — ответил Алексей и слегка пнул в спину механика-водителя. — Тошка, вперёд. На перекрёсток не выходи, останови на нашей половине. Степанов, заряжай осколочно-фугасный! — Есть, товарищ лейтенант. Взревев дизелем самоходка устремилась вперёд, а казённик орудия сыто клацнул, закрываясь. Вот и перекресток. Со второго этажа ударили длинными очередями немецкие пулемёты. — Авдеев! — скомандовал комбат. — Второй этаж, прямой наводкой! Орудие!!! — ВЫСТРЕЛ! — прокричал наводчик, дëрнув рычаг.

***

Самоходка остановилась практически напротив подъезда, в котором сидели мы с капитаном и поручиком. Ствол орудия чуть приподнялся и, на несколько секунд оглушив нас, послал в дом сорокакилограммовый осколочно-фугасный подарок. — Вот так бы сразу! — воскликнул капитан, потряхивая головой. — Хорошо вдарили самоходы!.. — Котовский! — кричу я своему заместителю. — С отделением ко мне. Бегом! Пока первое отделение собирается вокруг меня, САУ выпускает ещё один снаряд, пробивая стену на первом этаже. — Ну что, Серёга, — смотрю я на своего замка. — Пора и нам размяться. Вот, даже дверь товарищи организовали. За мной! Подбегаю к пролому и забрасываю в него гранату. Взрыв, по сравнению с артиллерийским, совершенно не впечатляет. Приклад к плечу и аккуратно вперёд. В комнате, на которую пришёлся разрыв снаряда лежат четверо немцев. ППС отстукивает короткие очереди. Все, теперь точно не встанут… — Работаем парами. Котовский со мной. Вперёд. Разбившись попарно, отделение начало зачистку дома, превращенного фрицами в опорный пункт. Мы с Сергеем осторожно поднялись на третий этаж, не встретив никого из защитников. На первом и втором изредка вспыхивали короткие перестрелки, а у нас — тишина… Подойдя к одной из дверей, сержант достал из подсумка гранату и, дождавшись моего кивка, катнул её по полу внутрь. Раздался взрыв и я различил тихий сдавленный стон. Ничего, ублюдки, сейчас поправлю недоработки «эфки». Выстрела я не услышал, но удар в грудь не почувствовать было невозможно. Су-у-ука, как же больно! Надо мной прогрохотал автомат Котовского и немец, сжимавший винтовку, ствол которой ещё слегка дымился, захрипел, оседая. Пытаюсь приподняться, но напарник тут же пресекает мою попытку: — Лежи, Костя, и не двигайся, — говорит он, снимая с меня нагрудник. — Странно, крови на ватнике нет. Дырка есть, а крови — хрен. Да и в гимнастерке дыра, аккурат в кармане. Я делаю над собой усилие, грудь и ребра болят неимоверно, и достаю из нагрудного кармана сверток. Тот самый, с орденом незнакомого мне поручика фон Берга. Пуля остановилась в одной из граней креста. Черт возьми!.. Такими темпами и до веры во всякие амулеты да заговоренные гимнастерки недалеко. — Давай руку, командир, — протягивает мне свою пятерню Сергей. — Идти сможешь? — Да я и воевать смогу, — скривившись от тянущей боли в рёбрах, говорю я. — Дай только отдышаться пару минут. Командуй, Серёга. Я сейчас передохну и спущусь. — Хорошо, — кивает сержант и выходит. — Кольцов, помоги лейтенанту. Опираясь на плечо одного из бойцов, выхожу через пролом в стене и тянусь к планшетке за папиросами. У остальных пар все прошло без проблем, один лишь я пулю поймал… Баррикада, преграждавшая путь, уже разбита тяжёлыми фугасами и пехотная рота, слегка поредевшая за это время, выдвигается вперёд, прикрываясь бронёй самоходов. Перед нами останавливается машина комбата Суранова, на броне которой уже примостились мои сапёры, вперемешку с людьми Соколовского, протягивающего мне руку.

***

30 апреля, 1945 год. Берлин, район Тиргартен. Младший лейтенант Константин Герасимов. Величественное здание с массивными колоннами нависало над площадью своей монументальной, потемневшей от копоти сотен пожаров, громадой. Рейхстаг. Тяжёлые дубовые двери, которым позавидовали бы и крепостные ворота старинных твердынь, не поддались, отказавшись открыться перед нашими товарищами. Теперь мы пойдем на штурм вместе с пехотинцами и без особых затей взорвем двери. — Костя, — хлопает меня по плечу проходящий мимо старший лейтенант Кириков. — Ты в себе уверен? Как там твоя рана? — Скажешь тоже, рана, — отвечаю я, попутно снаряжая магазины к автомату. — Я в норме. Выдержу. — Ну смотри, — хмыкнув, говорит ротный. Командир пошёл дальше, подбадривая бойцов. — Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? — подсел ко мне незнакомый боец. — Валяй, — говорю я, убирая магазины в подсумки. — Вот все говорят, что в атаку пойдем по сигналу, — тараторит солдат. — А какой сигнал — не сказали… — Три зелёных свистка, — еле сдерживая смех, говорит сержант Савенков, сидящий рядом со мной. — Это как? — не понимает шутки молодой. — Сержант шутит, боец, — говорю я, посмеиваясь. — Как начнется — сам все поймешь.

***

Взмывает вверх красная ракета и к зданию немецкого парламента устремляется, подобно сходящей с гор лавине, советская пехота. Навстречу ей бьют длинными, на расплав ствола, очередями пулемёты. Им в ответ гремят выстрелы орудий, поддерживающих очередной штурм. Мы, нагруженные взрывчаткой, патронами и гранатами, рвемся вперёд, к лестнице, ведущей к главному входу. Вот до неё остаётся полсотни метров и среди атакующих начинают взрываться гранаты, брошенные немцами из окон верхних этажей. Потерпите, мрази. И до вас доберемся!.. Наконец мы у цели, и сапёры скоро сгружают весь запас взрывчатки у дверей, а ротный достаёт из своего вещмешка подрывную машинку и моток проводов, которые споро присоединяет к зарядам. — Все назад! — командует Кириков, укрываясь за одной из колонн и раскручивая ручку подрывной машинки. — ПОДРЫВ!!! Да уж, знатно бабахнуло. Выглядываю из-за колонны и вижу вместо массивных дверей пролом в стене, метров в шесть шириной. Кажется, чуть-чуть перестарались с весом заряда, ну да ломать — не строить. Теперь самое сложное — зачистить эту громадину от немчуры… С громким «Ура!» мы устремляемся вперёд.

***

События нескольких последующих часов сливаются в моей памяти воедино, лишь иногда перемежаясь вспышками ярких моментов. Вот за одну из дверей, отделившую нас от немцев, влетает сразу несколько гранат и их взрывы сливаются в один. Заглядываю внутрь и вижу единственного выжившего, безумным взглядом смотрящего на трупы вокруг него и пытающегося вытащить из кобуры пистолет. Короткая очередь и нет больше в комнате живых… Наверх, по сильно повреждённой лестнице, устремляется небольшая группа наших бойцов, за спиной у одного из них — продолговатый сверток. Они проскакивают мимо меня, Котовского и Вишняка, вырвавшихся вперёд всей нашей роты. Пролётом выше, преграждая путь этой группе, появляется немец с пулемётом наперевес и уже вскидывает его, чтобы перечеркнуть их одной очередью. Я не успеваю среагировать, а Сергей устремляется вперёд и на полной скорости врезается в пехотинцев, от чего те падают на лестничный марш, ненадолго сбивая фрицу прицел. Вишняк, не растерявшись, поднимает свой ДТ и длинной очередью снимает немца. Тот, получив несколько пуль, валится и кубарем катится вниз. — Готов, сучий сын, — ощерившись, говорит Вишняк, отпихивая от себя тело противника. — Сержант, ты там товарищей не задавил случайно? — Вроде шевелятся, — смеется Котовский, поднимаясь с пехотинца со свертком и подавая тому руку. — Извиняй, братишка. По-другому никак было… — Спасибо, товарищ сержант, — говорит поднявшийся с пола лейтенант, возглавляющий группу, и тут же смотрит на бойца, смягчившего падение Сергея. — Егоров, что со знаменем? — В порядке, товарищ лейтенант. — Отлично, — кивает командир. — За мной, ребята! Группа устремилась вверх, а мы отправились дочищать этаж от оставшихся защитников. Бой длился до позднего вечера и лишь в сумерках затих. И вот мы сидим на ступенях главной лестницы, готовясь к штурму подвалов здания. Рядом со мной сидит радист, который так и остался с моим взводом, и слушает эфир. Вдруг он скидывает с головы наушники, хватает свой автомат и, крича что-то радостно-нечленораздельное, вжимает спуск, выпуская весь дисковый магазин в небо. Я хватаю отброшенную им гарнитуру и слышу усталый голос: — Всем, всем, всем! В шесть часов утра, первого мая гарнизон Берлина капитулировал! Гитлеровцы выбросили белый флаг, сдаются!!! — Что случилось, Костя, — спрашивает Котовский, смотря на радиста, уже заряжающего второй магазин. — Что это с нашим Маркони? — Фрицы сдаются, — тихо проговорил я, снимая наушники. — Всё, Серёга… Кончилась война!.. — Неужели всё?! — с недоверием сказал Котовский. — Всё, брат, всё… — Так чего ты с кислой миной сидишь, дурья голова?! Радоваться надо! — вскочил он, тоже вскидывая автомат в зенит. — ПОБЕДА!!! Крик Сергея подхватывают другие бойцы, сначала тихо и вопросительно, а затем и в полную силу, аккомпанируя себе выстрелами.

***

Два дня спустя мы возвращаемся к Рейхстагу всемером: старлей Кириков, замполит, Володька Астров со своим замком, Котовский, Савенков и я. Сергей и Вова тащат здоровое ведро с белой краской. Решили оставить автограф, на память. — Ну вот, говорил же я вам, что надо было ещё вчера идти, — гундосит Астров, указывая на толпы солдат и офицеров, снующих вокруг здания. — Да ладно тебе, товарищ лейтенант, — отвечает Серёга. — Думается мне, что здесь и вчера не протолкнуться было… — Смотрите, — говорит Савенков, указывая на участок стены, на котором много не занятого надписями пространства. — Потопали туда, мужики. Кое-как пробравшись к нужному участку, мы видим стремянку, прислоненную к стене. Как удачно. — Ладно, братцы, — почесав в затылке проговорил ротный. — Места на всех хватит… И на присутствующих, и на не дошедших. Давай, Кость, поднимайся, а мы лестницу подержим. — У тебя почерк самый читаемый, — продолжает мысль командира Астров, а остальные лишь кивают. Поднимаюсь по чуть шатающейся стремянке и беру в руку кисточку. Перед глазами встают заснеженные подмосковные просторы, и я пишу: «Младший лейтенант Алексей Синицын. Погиб в боях под Москвой» Плацдарм под Варшавой, переправа через Вислу и атака на немецкие окопы. «Капитан Матвей Быстрицкий. Пал смертью храбрых при освобождении Польши от немецких оккупантов» «Ефрейтор Стрижов»… «Красноармеец Гриневич»… … «Старший лейтенант Александр Кириков, старший лейтенант Аркадий Анциферов, лейтенант Владимир Астров, старший сержант Анатолий Мищенко, сержант Сергей Котовский, сержант Андрей Савенков». И чуть ниже дописываю: «За выше перечисленных писал младший лейтенант Константин Герасимов». Что-то давно забытое, мальчишеское, так и подмывало сделать небольшую шуточную приписку, нечто наподобие «Ввиду неумения ими писать», но сделав над собой усилие, поставил на стене жирную точку. — Как я и говорил, — раздался голос с мягким, южнорусским говором, у нас за спиной. — Первыми на этих стенах распишутся пехотинцы, да и по праву. Обернувшись, мы увидели двух офицеров в лётной форме и стоящего рядом с ними солдата в темном комбинезоне механика. Говорил невысокий подполковник, на груди которого пускала солнечных зайчиков звезда Героя Советского Союза. Стоящий рядом с ним высокий и худой капитан взирал на меня, все еще стоящего на стремянке, с какой-то лёгкой обидой. Перед ними стояло ведро с краской. Похоже, мы нечаянно позаимствовали лестницу у авиаторов. Командир, разглядев погоны лётчиков, козырнул и представился: — Командир первой роты первого батальона штурмовой инженерно-сапёрной бригады, старший лейтенант Кириков. — Командир 84-го гвардейского истребительного полка, гвардии подполковник Титаренко, — отвечает лётчик, подходя ближе и пробегаясь взглядом по оставленной мной надписи. — Товарищ младший лейтенант, а сможете ещё и наших ребят записать? — Конечно, товарищ полковник, — говорю я. На стене появляются новые фамилии и имена. Жизни, оборванные войной… — Ну вот, — сказал подполковник, когда последнее имя было нанесено на стену. — Теперь и домой можно, поля опылять… — Командир, — обратился к нему комэск, представившийся капитаном Александровым, протягивая обычную солдатскую фляжку. — Давай, Миша, — комполка принял флягу. — Ну что ж, пехота, будем жить!.. Так, передавая по кругу флягу с чуть разбавленным спиртом, мы и стояли, взирая на исписанные углем, мелом и краской стены, на развивающийся над куполом Рейхстага алый стяг и на людей вокруг, таких разных, но в тоже время похожих друг на друга.