Сага о последнем Фениксе

г. Сирина, столица королевства Валиссия

Тэхен

It's got my name on it – Tommee Profitt, Sarah Reeves

Вокруг он наблюдает лишь тьму и черный туман, липнущий к коже сырым холодом. То и дело слышится эхо собственных шагов и дыхание – слишком громкое, оглушительное, пугающее. Давно не оставался во снах один. А теперь озирается, ищет… не находит ничего, кроме пустоты и неизвестности. Здесь даже огня нет, нет крови… Тэхен поднимает руку, вытягивает вперед, касается тьмы кончиками пальцев, утопает в ней, невесомой, но ощутимой так остро, что волоски на затылке встают дыбом. Еще немного, и он задохнется. Сердце чувствует: пусть вокруг не видать опасности, беда грядет. Ждет. Она ударит его в спину, сомкнет зубы на глотке и задушит. Тэхен резко оборачивается, и сердце его от страха перед неведомым замирает. Позади – ничего, глаза шарят слепо по темноте, но не видят. Туман надвигается, обволакивает, кутает принца в себя. На очередном вдохе скребет по сухому горлу и заставляет собой подавиться. Тэхен кашляет и от натуги роняет на бледные щеки несколько крупных слез. Утирает ладонью лицо… пальцы пачкаются жидким золотом. И вдруг он замечает наконец те перемены, которых страшился. Ноги против воли несут вперед, хоть сердце и умоляет того не делать, не поддаваться, не идти!.. Заходится в груди тревожно, будто знает, что встретит, как только сойдет туманная пелена. Омега тормозит и тут же отшатывается. Он видит теперь. Понимает, что встретил наконец того, с кем привык делить каждый свой сон, но… Чонгук не один. Альфа с кем-то другим. Нагой, он терзает другое изящное тело, и их кожа черная, их кожа похожа. У них на руках когти, глаза темны, и клыки блестят меж влажных губ, когда они распахивают их в приступе экстаза… они не видят Тэхена. Они его не замечают, увлеченные плотью друг друга и силой взаимного голода. Жадно берут то, что желают, рычат и стонут, шарят по телам, гнутся навстречу, скребут когтями, пуская ручьи черной крови. Золото все капает и капает на Тэхеновы щеки. Срывается брызгами вниз и теряется в плотном тумане, что растет, ползет по его телу вверх, но омега даже не смотрит на него. Не замечает. Глаза глядят на мужчину, словно прикованные. И боль распускается в теле, цветет, как багровый гибискус, жалит и рыхлит корнями сердце. Эта боль не та, что раньше. Его никто не истязает – на этот раз он все делает сам. Боль внутри него, и от любви он страдает так сильно, как ни от чего не страдал. Агония дикая, неусмиримая, неумолимая. От нее бы убежать, да никак нельзя. Ноги запутались во тьме, совсем не двигаются, а глаза все смотрят, смотрят на Чонгука, который вдруг не смотрит на него в ответ, как всегда до этого смотрел… Без взгляда альфы, какой он сейчас направляет на другого, жить невозможно. Невыносимо. Тэхен впивается в свою грудь пальцами, на которых вдруг выросли когти. Он кричит, но рвет и платье, и кожу, и плоть… наружу он пытается достать собственное сердце, чтобы то наконец перестало болеть. Пусть лучше так, пусть он умрет, но этой боли вынести невозможно! Все против нее меркнет! Слезы заливают лицо расплавленным золотом, по оголившимся ребрам текут янтарные реки, а на ладони у Тэхена собственное сердце сжимается в последний свой раз… и спустя миг он наконец просыпается.

***

Глаза распахиваются резко, и он пугается от того, что вновь перед ним простирается темнота. Однако чужие руки, сжавшие его теснее в объятиях, зовут вернуться из снов, помогают вспомнить, что на дворе еще ночь, а Тэхен лежит в постели у себя в покоях. Очаг ближе к утру снова потух, но телу тепло под тяжелым одеялом и мехами. И его обнимают, позволив уложить голову на плечо. – Расскажешь, что снилось? Тэхен прикрывает глаза, долго вздыхая. Пальцы, зажатые в крепкий кулак, расправляются на груди мужчины, проводя по ткани сорочки. Чонгук не настаивает, он-то и сам знает, какие сны терзают омегу. Такие же когда-то терзали и его самого. Так мучили, что велели искать виновника, где бы он ни был… и вот – он теперь лежит с ним в одной постели… Тэхен все молчит, и альфа смиряется. Тянет выше одеяло, накрывая им чужое плечо, откидывает серебряные волосы в сторону, чтобы обнять теснее и не причинить этим боли. – Вскоре ты, как и я, перестанешь спать вовсе, – тихо говорит он. – И не будет больше плохих снов. – Перестану мучиться во снах – оба будем мучиться наяву, – возражает Тэхен, продолжая рукой водить по торсу мужчины, бездумно рисуя пальцами невидимые узоры. – Моя кожа покроется золотом… я не смогу больше к тебе прикоснуться.

Love in the dark – Leroy Sanchez

Омега вытаскивает руку из-под одеяла, ведет ею ниже, нависая ладонью над обнаженным мужским предплечьем. Еще немного – и пальцы прильнут к коже, помеченной черной печатью, обещая принести им обоим страшную боль. И вопреки этой боли в Тэхене все ноет от желания опустить руку ниже, так, чтобы пальцы сомкнулись вокруг руки, провели по ней и после переплелись с чужими, сомкнувшись в замок. А Чонгук, будто чтоб их обоих помучить, свою руку переворачивает и раскрывает кулак, вытягивает пальцы. Оба затаивают дыхание, борются с дрожью, с чувством запретного, что будоражит и манит. Соблазняет, как охотник глупую дичь. – Мы найдем выход, – повторяет Чонгук обещание, что уже давал ранее. Холодное дыхание скользит по виску Тэхена и уху, шея от этого покрывается мурашками. – Получим ответы, когда окажемся на Глассе. Я добьюсь их от отца, чего бы это мне ни стоило. – И что будет после? Чонгук поворачивает голову к подушке, и уже не дыхание, а его губы – ледяные, но мягкие, льнут ко лбу принца на миг, заставляя того прикрыть глаза. – Мы. Мы будем. Если, освободившись, ты все еще будешь желать этого, Мой Принц. – Даже освободившись, даже став обратно простым человеком, изгнав изнутри себя зверя… я останусь им, – прошептал Тэхен, чувствуя, как от волнения сердце начинает стучать быстрее, – твоим принцем. Даже после… я бы желал, чтобы ты не покидал моих снов. И меня наяву – тоже. Никогда, Чонгук. Тэхен зажмурился, расслабив тело и делаясь совершенно безвольным, позволил мужчине подтянуть себя ближе, обнять крепче, чтобы уложить на спину ладони и шумно дышать в свою шею, собирая с той запах солнца, какой для Чонгука всегда был слаще и желанней любого другого запаха. Омега прогнулся, как тонкая ветвь, протянул руки, запуская пальцы в непослушные черные кудри, среди которых было и несколько накануне заплетенных принцем кос – альфа их сохранил, так и не распутал. В глазах защипало – от чувства сильного и всепоглощающего, слишком огромного для маленького тела. Тэхен содрогнулся, а после замер, услышав, как Чонгук говорит ему: – Никто из ныне живущих не знает о том, кто из нас двоих – истинный пленник. Каждый уверен, что ты пленен мной, на самом же деле в оковах пред тобой всегда стоял я. Истинная мука – быть без тебя рядом. И это не Демон во мне говорит, а я сам, покуда борюсь со тьмой. Нутро шепчет изо дня в день, что из нас двоих должен остаться один, диктует, что я должен тебя умертвить, уничтожить… но я не могу. Никогда уже не смогу. До тех пор, пока у души есть силы бороться, я буду. – Мы будем, – соглашается принц, обещая и себе, и Чонгуку, что со своим нутром тоже будет сражаться за них. И вырвет то будущее, что им рисует мужчина. Общее, в котором есть они оба – живые и все еще вместе. Омеге открыто больше, чем открыто Чонгуку. В шкатулке в его сундуке среди украшений, на самом дне, покоится ключ в форме солнца. На том мерцают янтарь и розовый кварц, молчаливо обещая подарить Тэхену то, о чем принц долгие годы не мог и мечтать. Он так и не дал себе до конца поверить, что свобода от оков, повешенных на него родным братом, лежит у него буквально в руках. Сожми покрепче, соедини, заставь механизм заработать и избавься от пояса навсегда… но ему отчего-то страшно. Он все еще ничего не сделал с ключом, ждет чего-то, запутавшись. Медлит. Думает, хоть думать боится и слишком смущен, чтобы раскрыться кому-то. Чувства будоражат, не оставляют его в покое, из раза в раз приводят к мыслям только об одном человеке… И шепчут правдиво, что, кроме него, Тэхен себя никому не готов отдать. Но едва ли они к тому уже готовы.

***

Ночи тянутся медленно, и луна при встрече с каждой растет. Нависает над замком, укрытым в тумане и разбушевавшейся зелени, серебрит холодные капли дождя, изрешетившего почву. Земля уже перенасытилась, и оттого широкие ручьи льют от крепостных стен в сторону городских улиц, те превращая в каналы. Сирина вскоре сделается болотом, и дома ее в нем утопнут, а воспоминания о некогда живом городе – сгниют, покрывшись перед тем коричневым мхом. Ливни не щадят, пытаются настырно добраться до людей в замке, и сырость все ближе. Холод задувает в пустых коридорах, стучится по запертым дверям и дребезжит наглухо захлопнутыми ставнями на окнах. Тэхену по утрам чудится, что снова он пробуждается в Мериторне, где бушует очередная Штормовая Пора, а кругом него – тоскливое одиночество, погруженное в темноту. Но затем его возвращают в реальность, скользя ладонями поверх одеяла, в котором омега закутан, как в коконе, дают проморгаться и прийти в себя. Чонгук покидает его только когда убедится, что Тэхен готов отпустить его в предстоящий день: справляется о самочувствии, просит показать его руки, где золотые вены медленно, но начинают продвигаться вверх по тонким предплечьям, целует в тыльные стороны ладоней на прощание. Оба они отсчитывают время, когда Валиссия останется за плечами. Оба торопятся, надеясь успеть: спастись друг от друга и друг друга спасти. И силятся не показывать, что страх в обоих со временем крепчает. А пока корабли продолжают готовить к отплытию. Люди трудятся денно и нощно, латая бреши, натягивая паруса, заготавливая провизию… Флот, на несколько лет оставленный без должного внимания, запустел, судовые дерево и металл постигла коррозия, а путь на Эртеру и Флат предстоял долгий. Излишняя спешка была чревата страшнейшей трагедией, и потому работы велись тщательно. Обручившись, Юнги и Вороний Король теперь едва ли не все свое время были друг подле друга, отказываясь разлучаться надолго. В их взглядах Тэхен видел любовь, но больше он видел боли – той самой, от чьих отголосков молодым супругам никогда не избавиться. Сердца их настрадались, сполна испили отчаяния и, пронзенные им насквозь, получили раны, каким не суждено затянуться годами, если не десятками прожитых лет. Было видно каждому, даже будь он слепой: Юнги и Хосок друг другом дышат, жадно и так, будто каждый вдох их последний. Если держатся за руки – то до побелевших от напряжения пальцев, если обнимают друг друга – то до жалобного треска ткани, за которую руки хватаются, если целуют – то с нежностью, такой искренней, такой трепетной, что даже у случайного наблюдателя дыхание перехватывает в следующий же миг.

Юнги

Хосок дорожит своим омегой, как личным сокровищем, бережет теперь от всего, ото всех, постоянно держит на виду, заботится и охраняет. Живет им. А Юнги принимает с нежной улыбкой, мелко дрожа от сдерживаемых чувств, греется в любви мужа, изо всех сил старается веровать, что его спасение и возвращение на берега Валиссии – правда, а не жестокая шутка сознания. Порой ему снится, что он до сих пор пленен, сидит в камере под ареной Арэта, и шаги Вириона уже слышатся, приближаясь к нему, обещая новые пытки и страшные слова. Омега просыпается от собственного крика каждый раз, и каждый раз Хосок прижимает его к своей груди, никуда от себя не позволяя уйти, осушает глаза от слез своими губами, шепчет, что все позади, что он рядом, а Юнги – дома. Под защитой Вороньего Короля и его армии, а еще – воинов Гласса, Эртеры и даже принца Брассилии. Никому не забрать его, никому не пленить, потому что скорее земля разверзнется и польются кровавые ливни, скорее Хосок позволит себя умертвить, чем допустит угрозу для своего любимого. Юнги верит. Никому не верит так, как Хосоку. Он велит себе жить. Он живет. Просит мужа научить его обращаться не только с луком и стрелами, но и с клинком. Хосок с ним не спорит, и по вечерам, на закате, они тренируются в одном из приемных залов, уйдя подальше от всех. Тело омеги, измученное и истощенное, после откликается болью, но дух Юнги не сломить. Он себя не жалеет, потому что если начнет – уже не спасется, и рассудок его померкнет, а он не может допустить того, не может… пока не свершилась месть за отца и пока Хосок рядом с ним, пока любит его и готов все отдать, чтобы видеть рядом с собою. Сапфировый Принц безжалостно гранит себя, чтобы вернуть взгляду яркость и цвет, чтобы, когда придет час, не просто врагов суметь ранить, а уничтожить, разрушив до самого их основания. В теле, из которого постепенно уходит слабость – закипает ярость, прорастает нужда свершить кровную месть. И Юнги дает клятву, что месть эта – за родного отца-короля, – будет им исполнена. Хладнокровно, жестоко и медленно, как и заслужила Ромара. Как и заслужил ее единственный мерзавец-наследник. Бывает, что Хосок его все же покидает, отвлекаясь на дела и нужды своих людей. На советах вождей и собраниях командиров Юнги делать нечего, а он сам и не настаивает, не стремится лезть в обязанности мужа, понимая, что эта часть жизни альфы: та, в какой он – Король, – должна оставаться неизменной даже после их брака. Хосок с ней справится сам так, как только он умеет справляться, потому что мужчина – неизменный лидер, под чьим началом собрались люди. Ему доверилась Валиссия, к нему она пришла под защиту, у него молила о помощи. Юнги не при чем здесь, и он согласен с тем. Власть ему не нужна была никогда, он счастлив иметь лишь место подле своего мужчины и любовь, какую видит в его карих глазах. Пусть только Хосок не отпускает его руки, пусть только не перестает любить и не теряет доверия, какое оказывает, становясь каждую ночь рядом с ним уязвимым. Когда с Юнги нет Хосока, то рядом всегда есть Тэхен и Чимин. Кузен до сих пор с ним заботлив и чуток, а Чимин – неизменно кроток и молчалив, но участлив, если того от него ожидают. Тоска по Тэхену раньше была сильна, и видеть брата сейчас – огромная радость. Тот, как и Юнги, изменился… события, их когда-то разлучившие, наложили печать, какую теперь не убрать. Она во взгляде Цветочного Принца тлеет часто глубокой задумчивостью, делая тот совершенно рассеянным, мутным. Юнги расспрашивает его о том времени, на какое их оставили порознь. Чонгук поначалу не внушает ему доверия, как и его грубая, темная сила, обнаженная в звериных клыках и когтях. Омега чувствует в этом мужчине тьму, угрозу для его дорогого кузена. Но Тэхен, однажды выслушав его опасения, лишь улыбнулся – очень мягко, и лицо его, светлея, сделалось как будто еще красивей, чем оно есть. То были мысли о мужчине, который его, по слухам, пленил, и тогда Юнги понял: Чонгук забрал себе не только тело, а мысли с невинным сердцем – тоже прибрал в свои страшные руки. Страшные… однако совершенно не пугающие, почему-то, принца Брассилии, ведь тот в них с трепетом каждый раз устремлялся, стоило альфе появиться на горизонте и хмуро взглянуть в их сторону. Руки эти принимали и держали принца затем с осторожностью и опаской причинить неудобство – Юнги это увидел, и от сердца его отлегло. Страх за судьбу Тэхена не изжил себя до последней крупицы, но стал тревожить меньше. Встреча Цветочного Принца и глассийского бастарда, по слухам рожденного Демоном, предстала когда-то кошмаром, окрасила брассилийские берега в кровь и огонь, отняв ради себя множество жизней… но неведомыми самому Юнги путями на пепелище затем расцвели нежные цветы, жизнь возродилась и одела мир в золото. И вот Тэхен не в путах больше, не заточен в высокие стены родной крепости – он под защитой, но совершенно иной, той, где голос его вдруг стал важен и необходим. Где каждую его просьбу слышат и слушают, откликаясь ей. Где его берегут, но не прячут больше, а дают справедливо сиять. Юнги понимает, что такие плоды на загубленной, разоренной земле может принести лишь сильная любовь и ничто иное. Пусть Тэхен так и не сознался в ней, упрямо сжимая губы и прикрывая ладонями пунцовые щеки, брат все понимает сам. Он знает, каково кого-то любить и вверять человеку всю свою душу целиком, взамен получая чужое сердце на сохранение. Ведь сам он очень бережно хранит у себя сердце Вороньего Короля. Юнги рад, что оба они сумели познать искреннюю и взаимную любовь, ведь обрести ее и задержать с собою рядом – драгоценнее всякого богатства. Ценность, владеть каковой суждено далеко не всем.

***

Тэхен

Тэхену кажется, что он сходит с ума в этом забытом богами городе, в этом замке, холодных комнатах и коридорах. Валиссия рада ему, но радость ее злая, голодная. То, чего здешние люди боятся, в омеге откликается утробным рычанием – Феникс старается расправить крылья, которых с самого детства лишен, скребется изнутри, будто в следующий миг сожжет кожу. И вырвется, вступая в схватку с неведаным. Угроза так и прячется по углам, танцует вместе с тенями, что живут в королевском замке все время по воле затяжного дождя. Ждет непонятно чего, не нападает первой, но заставляет Тэхена мучиться. И… меняться. Он меняется. Рассудок порой теряет всякую стойкость, впускает в свои пределы навязчивое желание утолить жажду жестокости, хоть омега никогда не был жесток. И все равно… на запястьях вздуваются золотистые вены, а сердце гремит громовыми раскатами, толкая на страшное. Мешая дышать. Взгляд плывет и туманится, тело грозит потонуть в слабости, если ему не дать нужного. Нужного?.. Тэхен не понимает. Мир испокон веков знает, что есть Демоны и есть Фениксы. Знает, что Демоны – есть тьма, и мир некогда победил их: люди объединились с Фениксами, чтобы жизнь могла существовать такой, какой она существует сейчас. В Фениксах добродетель, их суть должна нести процветание… но почему же внутри Тэхена пробудился далеко не свет? Почему ему крутит кости, и мысли опаляет память о том, как по ладоням разливается кровь? Ему страшно от этого. Он не хочет знать правду и лишь пытается отчаянно верить в то, что из раза в раз ему повторяет Чонгук: что для них обоих есть выход и что они отыщут его. Обязательно отыщут. Обязательно вернут себе ясные мысли и чистоту помыслов. И не оставят друг друга, потому что их тяга давно изменила природу, проложив дорогу к сердцам. Вместе они теперь не из-за хищных начал, в них пробудившихся и набирающих силу, а вопреки. Задыхаясь друг в друге и боясь друг друга обжечь, тянутся, чтобы быть как можно ближе, чтобы касаться хоть как-нибудь. Тэхен чувствует, как от этой близости и желания бо́льшего все в нем дрожит, и оковы свои до сих пор не снимает, потому что сам боится себя и своих потаенных желаний. Боится, что не сдержится рядом с любимым мужчиной, от которого кожа горит без огня, и в своих стремлениях стать к нему ближе испепелит их обоих. Им нельзя пока этого, до тех пор, как не станут снова людьми, как не изгонят с кожи золото и черноту. А пока Тэхен ждет этого дня с трепетом и щеками, красными, словно маки, когда один он теряется в особенных мыслях, от которых спасения нет. В замке ему не нравится – там темно, сыро и холодно, несмотря на толстые стены, горящие очаги и множество людей. Однако интерес свой принц неожиданно находит в племени кочевников, которые свою стоянку разбили среди луга у городских стен: их количеству лошадей и скота не нашлось места в королевских конюшнях, а племя не привыкло разлучаться с животными, потому осталось там, где они. Этот вольный, привыкший странствовать, бойкий народ завладел сердцем омеги. Среди кочевников, их шатров, костров и лошадей он чувствовал ту самую свободу, о которой столько грезил с самого детства. Дышал ей, бродя по лугам с сочной зеленью, оставив свою обувь в случайном месте, какое уже позабыл, плел венки и слушал, как поют степные птицы, дрожа от свежести и мороси дождя, который очень редко давал передышку. А поверх мороси этой неизменно скользил белый ворон, не оставляя омегу без присмотра того, кому он стал дорог. Благодаря Юнги Тэхен завел дружбу с кочевниками, стал вхож в их шатры и компании у костров, допущен к детям – тем он полюбился особенно за длинные волосы, в которые маленькими пальцами проворно вплетались перья, бусины и цветы. Омега смотрел на детей, слышал их тонкие голоса, следил за шумными играми и не мог не задуматься теперь о том, что и он сам может завести детей когда-нибудь в будущем. Наследников. Ведь, не будь их, род правителей Брассилии прервется, Тэхен станет последним… Вряд ли долг перед государством позволит омеге допустить подобное, не теперь, когда избавить себя от пут, хранящих его невинность, он может в любой момент. Род Хиссов должен продолжиться, и задача эта полностью лежит на Тэхене. Мысль об этом увлекает принца на долгое время… Государственный долг тяжел, а сердце, опьяневшее от любви, стремится заглушить разум. Шепчет принцу, что выбор им уже сделан, и другого ему не надо, он другого не примет, не посмотрит больше ни на кого, кроме чужестранца-узурпатора, грубого и хмурого, безжалостного с врагами, но смотрящего на Тэхена с нежностью в черных глазах, дарящего объятия каждую ночь и согласного сокрушить любого в защиту его. Чонгук – бастард, в нем только часть крови законного короля, и вскоре, передав корону Эртеры ее законному правителю, как это теперь задумано, он останется ни с чем, ведь никакого титула на Брассилии так и не принял. Ему не стать выгодной партией, но даже если бы нашелся прекрасный вариант в мужья, Тэхен бы не смог отдать себя никому другому. Ни одному из своих богатейших лордов, никому из принцев других государств. Не после того, как прочно судьба омеги себя связала с Чонгуком, не после той тяги, какую они друг к другу приобрели, и не после той борьбы, которую разделили и которую до сих пор ведут против собственных судеб. Упрямство горит в Тэхене ярко, рычит и бросает ему в лицо, что сейчас они сами вольны рисовать то будущее, какое захотят. Мир на пороге больших изменений: целые страны вымирают, теряют своих королей и наследников, а до сих пор оставшиеся в живых – стоят на пороге войны. Скоро им придется биться против Ромары, а до того времени их ждет множество испытаний ничуть не легче. Будущее тяготит, путает и не дает ясности ни в одном из волнений омеги. Все, что у него существует – это надежда. И только ею он дышит. А пока Валиссия служит им временным пристанищем, он забывается на зеленых лугах, учится у кочевого племени скакать галопом на лошадях и готовить местную еду. Альфы берут его на охоту с хищными птицами, учат, как управиться с охотничьим луком, и Тэхену даже удается подстрелить пару жирных перепелок. После, согласно традициям, перья уже ощипанных и разделанных птиц вплетают ему в волосы, а Чонгук затем вечером, отыскав его, кривит губы в улыбке, слушая рассказ омеги о первой охоте. Тэхен, вдохновившийся добытым трофеем, своим восторженным лепетом похож на ребенка и согревает мужское сердце. Обычно сдержанный в эмоциях, омега расправляет крылья, как яркая бабочка, хоть совсем ненарочно, но ослепляет. Заставляет альфу позабыть каждую недобрую мысль, что преследует его.

***

Чонгук

Замечая, как непросто Тэхену дается жизнь на этой земле, Чонгук старается, чтобы бремя его самого не было столь очевидно. Но ему тяжело, и по мере того, как растет диск серебристой луны в пасмурном небе, становится все тяжелее. Луна поет ему, призывает к себе, холодит и так давно ледяную кровь, сковывая грудь и мешая биться человеческому сердцу. По ночам лежа в кровати, альфа ощущает жар чужого тела в своих объятиях, но рассудок отравлен желанием погасить этот огонь. Заставить его пролиться, хлынуть иссякающей жизнью прямо на белые простыни. И он давно бы ушел, заперся как можно дальше от своей главной слабости, если б не знал, что без него Тэхену будет в сотни раз тревожнее. Омега теряет свою человечность, ощущая взамен той неведомого зверя, тянущего за цепи, что пока его держат, не давая разгуляться в полную меру. Чонгук его не оставит – обещал же… Однако муки его рядом с принцем растут. И кожа – чернеет. Тьма захватила уже не только руки, но след свой заставила лечь и на грудь со спиной, постепенно начала прокладывать путь на шею вверх, устремляясь по венам. Скоро одежда не сможет ни от кого укрыть его истинную суть… скоро та грозит выместить из Чонгука все человеческое, и он уже не знает, кому должен молиться, чтобы успеть избежать полного своего обращения. В прошлом, на Глассе, впервые начав чувствовать, как тьма пробуждается в нем, он ее не боялся… однако, боится сейчас. Раньше, ничего не имея, альфа готов был ко всему, чего бы судьба ни послала. Но теперь, ночью лежа с Тэхеном в одной постели и сторожа его сон, понимает: он не просто боится стать Демоном – он от этого в ужасе. Утеряв человеческий разум, мужчина пойдет за жизнью омеги, ничего другого ему будет не надо, кроме его солнечной крови. Позабыв о людском, он вновь обратит любовь в одержимость, оборвет еще больше жизней, разрушит еще больше городов, сотрет в пыль горы, заставит реки стать алыми, только бы добраться до Феникса и весь огненный род наконец изничтожить. При таком исходе Чонгук надеется лишь на одно: что Тэхен его не пощадит и убьет. Что сожжет его в золотом пламени, позволив умереть от своих рук, и не пострадает сам. Дождь все тянет и тянет промозглый холод по коридорам, порывистый ветер гонит по двору первые желтые листья. Скоро вслед за летом в мир пожалует осень, а за нею – зима. У берегов Валиссии близится полнолуние. Время у всего истекает.

***

Give us a little love – Fallulah

За две ночи до отплытия силы сдерживаться у Чонгука иссякают вконец. Находясь в постели, кутаясь в тень и ее прохладу, он задыхается, чувствуя, как кожу покрывает пот. Кровь в напряженных жилах пульсирует, шумит в висках, и сердце не успевает за ее напором, захлебывается беспомощно в груди. И на той же груди, ни о чем не подозревая, но вновь беспокойно спит его личное воплощение солнца. Тэхен невесомый, но место, где его руки касаются торса через одежду и одеяло, как будто бы скоро прожжется. Альфа всего его чувствует, им же дышит, его сжимает в своих руках, но те до того задеревенели от недобрых внутренних помыслов, что приходится убрать их, впиваясь пальцами в перину. Ткань рвется, в воздух прорывается гусиный пух. Не кровь Цветочного Принца, но Чонгук понимает, что и к этому он сейчас близок, как никогда. Когти скребут по обоим сторонам от тела, будто в бреду, зубы сводит желанием сомкнуть челюсти на чужой теплой плоти. Во взгляде его темнеет, и слух запечатлевает истошный вой, которого нет нигде, но тот родился в нем, внутри. Принадлежит он Демону. Демон клокочет, кусает и толкает альфу, шепчет и сладко, и требовательно, приказывая не обращаться против него в бой, уступить наконец… Луна в небе все ярче светит, ночь все гуще, и сила потустороннего вливается в Чонгука, не видя запретов, не замечая его сопротивлений и отчаянных мольб прекратить. Он чувствует, что почти пленен ею. Нос забивает запах яркого солнца – запах терпкости, золота и топленого меда. Он слышится уже даже на языке, который режется об острые клыки в оскалившемся рту. Альфу трясет, воздух судорожно вырывается вверх сквозь рот, распахнутый в немом крике. Страх сковывает его ноги, когда он представляет, что может наделать следом, если сейчас поддаться. Он не убережет Тэхена, нарушит данное ему обещание, причинит боль своими же руками, которые теперь и созданы только для этого. Потеряет то, что дороже всего. Нет. Сцепив зубы до ноющей боли в десне, альфа рычит от усилий, но поднимается, садясь на постели. Тэхен скатывается с его груди, утопая в подушках, и это его пробуждает. Он начинает шевелиться, шарит растерянно по постели рядом с собой, которая уже успела опустеть: Чонгук встал с нее, отшатнувшись назад, к двери. – Что случилось? Еще два спешных шага подальше. В голове – трясина, стремящаяся затянуть в себя и отобрать последнюю надежду выбраться невредимым. Избежать страшного. – Чонгук? – Запрись в комнате, – приказывает альфа, едва не рыча. Он пятится, пока не ударяется спиной в стену рядом со входом в покои. Пальцы, скребя по камню когтями, нашаривают дверную ручку и тянут. – Задвинь все засовы и ни за что не впускай меня, если хочешь остаться этой ночью невредимым. Я не могу больше… Он рычит ему последнее, не имея возможности сдержать ломающего оковы зверя, распахивает дверь, а после того, как вырывается из спальни в коридор, хлопает ею, разнося эхо в разные стороны. Он надеется, что Тэхен послушает, не отправится следом за ним, не попытается выведать сию же секунду что происходит, подождет того часа, когда буря отступит и в рассудок альфы вернется штиль. Пока там царит мрак, ураганы воют дико, гремя рваными цепями. Чонгук падает, срываясь в бездну, где всякая мысль его отравляется кровавой жаждой и нужной совершить насилие. Раскрошить. Овладеть. Растерзать в жалкие клочья и оставить холодным тленом под своими ногами. Лишь страх сейчас трезвит его, толкает все дальше по темному коридору, пока не выкидывает во внутренний двор. Замок вокруг чутко спит, колышется его колыбель, сотканная из моросящего дождя. Камень, каким вымощен двор, скользит под босыми ногами и пачкает стопы грязью. Одежда быстро промокает насквозь, волосы тяжелеют и липнут ко лбу, мешают глазам видеть. А напротив Чонгука – Луна. Белоснежная, она горит в небе, будто живая, будто у нее есть глаза, и альфа чувствует ее взгляд, прожигающий насквозь кожу. Под ним тьма ползет дальше по его венам, отвоевывая все больше, оставляя людскому самую малость. Тьма требует обрушить кровавый суд, над невинными вершить жестокость и уничтожить своих врагов. Враг у этой тьмы один-единственный… но Чонгук запрещает себе и шагу ступить назад, в замок, ногам приказывает не двигаться, срастись с землей. Он не допустит самого страшного, пойдет на всякие жертвы, но не подпустит себя такого к Тэхену, пока тот еще не готов с ним справиться. Глаза в отчаянии ищут, куда бы выплеснуть злость, на что истратить разорвавшую контроль ярость, как бы переждать эту страшную ночь и встретить рассвет без золота на своих ладонях. И находят. Затаив дыхание, альфа пригибается зверем к земле. Лишенный жалости взгляд упирается в чей-то светлый затылок, облизывает хрупкую фигуру омеги, которого видел несколько раз, но лично не был знаком. Оно и к лучшему – он не хочет знать ничего о том, кто вскоре вынужден будет проститься с жизнью по вине случившейся мужской слабости. Мальчишка не дает от себя отвлечься, к нему Чонгука тянет, и от нетерпения впиться в живое тело пальцы деревенеют, а ноздри раздуваются. Эта ночь наполнена шепотом дождя: тот укроет последний беспомощный стон, – а туман поутру погребет остывшее тело где-нибудь в безымянной лощине. Все это будет просто и быстро, даже кровь не успеет впитаться в почву: ее смоет дождевыми потоками. Омега утолит демонический голод, и эта жертва останется лишь на совести Чонгука, никому больше он об этом не расскажет, никому не даст знать, что пал так низко и теперь готов умертвить невинного. Предвкушая, он чувствует, как в груди у него клокочет, и альфа тенью движется вперед, подкрадываясь к юноше. До того всего ничего, еще несколько таких же тихих шагов, считанные мгновения – и кровь согреет черные пальцы. Утолит жажду своей страшной данью. – Чимин, здесь же дождь льет и холодно. Чонгук прижимается к ближайшей стене, чтобы остаться незамеченным. Наблюдает за тем, как, пересекая двор, к омеге подбегает рыжеволосый молодой альфа. Тот хватает его за обе руки, увлекая последовать в замок. Уводит юношу, не зная, что спас того от близкой смерти. Чонгук выдыхает резко. Пальцы его, упираясь в стену, чувствуют на камнях толстый слой мха, зарываются в него, загребая зелень когтями. Капли воды, собираясь в волосах, струятся вниз по лбу и носу, проникают сквозь распахнутые губы в рот. Пресность и свежесть отрезвляют рассудок. Наконец-то мужчина ощущает себя снова собою. Он грузно опускается на корточки, склоняя голову вниз. Прикрывает глаза, устало и совершенно разбито. Оставшуюся часть ночи Чонгук запрещает себе двигаться, никуда не уходит, плюя на дождь, что оканчивается лишь на рассвете. Чонгук понимает, что необратимо перестает владеть собственным разумом. И ночь, подобная сегодняшней, повторится, а он может уже и не устоять. Никто не отвлечет его, никто не остановит… Тэхен от него не спрячется. Тьма возьмет свое, еще более теперь разозленная случившейся неудачей. Голод ее остался, он растет, мучает Чонгука. В следующий раз он будет уже непобедимым. Чонгук, думая об этом и с горечью принимая свою слабость над правдой, принимает решение, какое кажется ему единственным верным.

***

Этим утром Хосок, вернувшийся с пристани, собрал альф в переговорной, чтобы рассказать весть, какую принес: они могут отплыть уже со следующим рассветом. Флот готов, и трюмы кораблей уже начали грузить. Планы их за те дни, что минули с прошлого собрания, не изменились: основная часть валиссийцев под началом своих вождей отплывут и с самого начала своего путешествия будут держать курс на Эрат, где беженцев уже ждут. Но все присутствующие в переговорной, Тэхен, Юнги и члены вороньего племени возьмут несколько кораблей и отправятся на север, чтобы высадиться близ Грота. Там им предстоит добраться до ледяных пещер, спрятанных в горах и вечной мерзлоте, чтобы отыскать наследника Эртеры и помочь тому невредимым вернуться домой. – Флат – царство, где правят религии, – Джин, обычно совсем неразговорчивый, сегодня взял слово, чтобы больше поведать о месте, куда они держат путь. Грифон понимал, что вряд ли кто-то здесь знает о нем больше, чем знает он сам. Склонившись над картой, неизменно разложенной поперек стола, он обвел половину соседнего континента когтистым пальцем. – Множество верований сплетено вместе на этой земле. Жрецам королем дарованы целые города, крепости и поселения, и местные редко соглашаются пустить к себе чужаков, они хранят свои тайны и волшебство, которое нигде в мире уже больше не встретишь, чтят свои законы, свои устои и память о предках… потому много событий истории, утерянных во времени, им известны и по сей день. Флат обладает множеством сокровищ, но главное из них – правда. Потому они и согласились вмешаться в дела соседнего королевства и спрятать наследника у себя. – Потому что знают правду о нем? – Чонгук нахмурил брови, привалившись к столу и сложив руки на груди. – Какую? Джин, взглянув на него, моргнул. Вертикальные зрачки на миг скрылись под веками, а затем открылись и сузились на свету. – Я – не тот, кому она предназначена. Эта правда о моем короле, а не обо мне. Эртера и Флат были связаны испокон веков, еще до того, как у земель общего континента появилась граница, до того, как королевства получили свои названия и своих первых правителей. Остальной мир верил в силу людей, в их главенство над всем, боясь и презирая отличных от себя. Обширный континент на востоке стал нашим пристанищем, здесь копилась магия, а затем часть ее, что ближе к остальному, западному, миру была обращена в веру – так появился Древний Флат, остальное же стало Эртерой. Грифоны и фэйри, русалки, духи природы и прочие существа продолжают обитать на обоих частях континента, однако на Флате они живут в изоляции от людей, не признавая их верований, а на Эртере – в союзе, что строился последнюю тысячу лет. На землях Эртеры кровь людей давно уже смешана с кровью нелюдей, да и королевский род имеет в своих чертах и то, и другое. – Так ваш король – не человек? – Человек, но лишь на часть. Другая же часть его принадлежит Эртере. – Что это значит? – Значит, что истинный правитель никогда не будет принадлежать себе полностью, потому что земли, которыми он правит, способны говорить через него. Вы поймете меня, только увидев его, послушав. Это трудно объяснить словами. – Особенно такому молчуну, – тихо шепнул Лисон стоящему рядом Хосоку, но грифон все равно услышал, сощурившись в его сторону. – Эртера и со мной говорила, – задумчиво сказал Чонгук. Пусть немного, но он понимал, о чем грифон им толкует. Без этого понимания рассказ был нескладный, слишком расплывчатый и с небылицами, каких люди старались обходить стороной, никогда не пытаясь понять. Ведь и правда: дела нечисти их не касались, история вершилась только людьми, планы и решения строились ими же. – Когда я был на ее земле, я чувствовал, что земля эта дышит, и она живая. Мне было не разобрать ее слов, но она понимала меня, слушалась… без ее помощи мы бы вряд ли одержали победу в Огненной долине и при осаде столицы. Эртера сама ее нам преподнесла: я видел, как отступили грифоны, а крылатые львы – накинулись на своих всадников, как лисьи духи проникли в город и перебили там всех, кто держал оружие в руках. Мне и моим людям даже делать ничего не пришлось… я думал, что дело в том, от кого я рожден, в тьме, что у меня под кожей… – Не это причина, – возразил Джин, качая головой. – Не в тьме. Я чую в тебе древнюю кровь, что может течь лишь в правителях Эртеры. Люди не могут ее ощутить, но такие как я доверяют без единого твоего убедительного слова. – Вот только отец у Чонгука – правитель Гласса, – возражает Лисон. – И на Эртеру впервые мы ступили с ним вместе лишь год назад. – Шед Альгар, – Джин расправил крылья, затем плотнее сложив их за спиной. – Эртера хранит память о былой дружбе с ним. И памяти этой уже сотни лет. – Сотни, – Лисон рассмеялся, но смех его оборвался сухим кашлем, отчего очередная шутка так и осталась только в его мыслях. Грифон снова обратил взгляд на Чонгука, подаваясь к нему и говоря серьезно: – Ты знаешь, что я не вру. Ты знаешь, что это так. Твой отец правит Глассом уже очень долго. Короли Эртеры тоже отличаются сверхъестественным долголетием, но даже они уступают Шеду. – Секреты моего отца всегда остаются при нем, – отозвался Чонгук безрадостно. – Но я намерен изменить это. Джин кивнул, заметно успокоившись оттого, что уже озвучил все, что хотел. Его выслушали, поверили, а значит, дело теперь лишь во времени. Грифону вновь нужно запастись терпением и ждать того часа, когда он сможет воссоединиться со своим королем. Близится миг, когда он вновь увидит своего названного брата, в детстве столько сделавшего для него… – На нашем корабле в трюме заперты несколько наемников, каких мы захватили, сбегая с Ромары, – вспомнил Лисон, чеша затылок. – Совсем забыл о них. Может, они уже и подохли там, но их вроде как кормят… Что мне с ними делать? Прирезать? – Нет, сохраним им жизни, – возразил Хосок, качнув головой. – Чем больше будут мучиться, тем сговорчивее станут. А когда придет время, на Эртере мы устроим для них допрос. Сгодится любая информация, если в будущем мы пойдем на Ромару войной. – Пойдем. У нас не останется другого выбора, – согласился Чонгук. – В желании уничтожить Ромару я солидарен с тобой. Хосок улыбнулся ему остро, в карих глазах сверкнуло недоброе предвкушение мести, какую Вороний Король мечтал обрушить на врагов за страдания своего народа и дорогого мужа. Ромара причинила Валиссии непомерную боль, но у них есть возможность перечеркнуть планы варваров на другие королевства, которые те хотят также обратить в рабство. Хватит, мир и так запачкался в крови, этому пора положить конец. – И еще, – говорит Чонгук, когда все они уже решают покинуть комнату. Альфа глядит на огонь, не в настроении для того, чтобы сейчас встречаться с кем-либо взглядом. Сердце его, вспомнив о недавнем и зная, какое решение принято, бьется тяжело. – Хосок, я хочу попросить тебя и Юнги о большой услуге на время нашего путешествия. Мы должны взять два разных корабля, и Тэхен взойдет на борт с вами двумя. Пожалуйста, берегите его, пока я не могу делать этого сам.

***

Another life: Motion Picture Collection (feat. Kerli) – Motionless in white, Kerli

– Начал избегать меня снова, так теперь еще и отсылаешь от себя подальше? Голос Тэхена, наполненный горечью, созвучен с капелью, что падает с дряхлой крыши. Чонгук здесь не прятался, но после утреннего совещания выбрал тишину заброшенной королевской оранжереи шумящему сотнями голосов замку. А может, и прятался… все оттягивал, как мог, момент, когда в янтарных глазах Своего Принца он увидит разочарование. Поймет, что омеге снова больно по его вине, что Чонгук – главная причина новой обиды. Вокруг уже темнеет. Солнце красит в алый разбитое всюду стекло, бросает на листья длинные тени. Земля засыпает, и колыбельной ей служит неумолкаемый шелест дождя. В кровавом закате на небо возносится едва не полная луна. Пока она все еще одета в серебро, но вот уже завтра… завтра очертания ее превратятся в идеальный круг, и диск окрасится в золото. Даже в своей грусти Тэхен прекрасен. Для всех прекрасен, но для альфы, который, обернувшись, этим вечером стоит перед ним – особенно. Чонгук позволяет себе напоследок не сводить с него взгляд долго, чтобы запомнить на время разлуки. Не торопится ни подтверждать, ни опровергать сказанное. Лишь взглядом обводит того с головы до ног: принц сегодня облачен в теплое платье с накидкой, вышитой яркими узорами, в волосы вплетены цветы, и весь он как будто подтверждает имя, данное ему народом. Омега подходит ближе, останавливается лишь когда между ним и Чонгуком остается считанный шаг. Янтарный взгляд плещется в прозрачной поволоке. Мужчина всего пару раз до этого видел, как Его Принц роняет слезы, и за все себя теперь винит. – Даже ничего не ответишь? Чонгук качает головой. Тянет руку, чтобы сжать чужую – жаль только, что через перчатку тепла не ощутить, как и мягкости. Тэхен хватается за него крепко, ему претит мысль отпускать мужчину, с которым только недавно позволил себе сблизиться, даже мечтал, что они с ним когда-нибудь смогли бы… – Я теряю рассудок, – признается Чонгук, но смотрит в глаза омеги спокойно, смирившись. – Прошлой ночью я чуть тебя не убил. Напугал, но еле как сдержался. Тэхен упрямо сжимает губы. – Но сдержался же… – Второй раз уже вряд ли повезет. Я не готов так тобой рисковать. Потому – да, Тэхен, к Гроту мы завтра отправимся на разных кораблях. И до того нам лучше провести ночь по-раздельности. Альфа видит, как слезы наконец-то срываются с мокрых ресниц и скользят по побледневшим щекам, оставляя за собой влагу. Тэхен ничего не говорит ему, а лишь кусает губы, не давая им начать дрожать. Из его горла в итоге прорывается что-то болезненное, отчаянное, говорящее о боли. Чонгук хмурится, привлекая его ближе к себе, обхватывает свободной рукой за плечо, так, чтобы грудью касаться его груди и лбом – его лба. – Не могу допустить твоей потери, – он не старается выглядеть грозным пред ним, не приказывает – просит, шепчет. Чувствует чужое отчаяние, которое и в самом себе находит с лихвой. Он знает, как тяжел будет теперь их путь вдали друг от друга, с какой силой изнутри будут душить их вторые личины. В нужде, обращенной друг к другу, они могут скатиться в безумие… – Я знаю, Тэхен, что ты чувствуешь. Поверь мне: я чувствую то же. Но на одном корабле мне до тебя будет слишком легко добраться, слишком легко навредить или даже убить. А я лучше лишусь рассудка, чем тебя потеряю.

Oceans (where feet may fail) — Hillsong United

Тэхен плачет, молча глотает слезы. Пальцы омеги дрожат, когда он их укладывает мужчине на щеку и ласково гладит. – Мне с тобой больно, но без тебя – больнее в стократ. – Я бы хотел всю эту боль забрать только себе, был бы способ… Что мне сделать, Тэхен? Я впервые не знаю, как быть. Чонгук не лукавит: правда в растерянности. Наблюдает, как мучается принц, но не может прекратить его муки, и потому сам рушится в отчаяние. Страшнее своей – боль омеги, но ту унять способно теперь лишь время, лишь путь их двоих вперед по разным дорогам. – Ты меня покинешь, и не станет больше огня – во мне останется лишь пепел, будет мешать дышать. – Пепел всяко лучше твоей крови, какую я способен пролить, если буду неосторожен и слишком поверю в силы, которых у меня нет. Но у меня есть другое, – произносит Чонгук, лаская щеку омеги и улыбаясь грустно, раз за разом ловя его взгляд. – Что другое? – принц дрожит, но холод здесь не причем, не причем дождь и разыгравшийся к ночи ветер, что ворвался в разбитые окна и растрепал его волосы, сорвал венок, заставил одежды пойти волнами. Чонгук держал его крепко, пальцами обеих рук теперь касаясь скул и наблюдая, как омега к ним подавался, стремясь к этим прикосновениям, и заламывал брови. Его влажные, измученные зубами губы ярко алели на фоне остального лица, от которого из-за волнений отхлынула кровь. Мужчина вздохнул, прежде чем наконец ответить. – У меня есть мое сердце, которое я без остатка готов отдать Его Высочеству, если он согласен. Глаза Тэхена вмиг избавились от слез, вспыхнули, словно звезды, каких было еще не видать на небе. – Но почему ты готов это сделать? – Потому что люблю его. Ответ вышел нетерпеливым и чуть не прервался стремительным движеньем, во власти которого Тэхен потянулся к мужчине, схватился за широкие плечи, а Чонгук – склонился, на полпути встретив его поцелуй. Пылко, отчаянно и нежно. Альфа коснулся мягких, никем до него не целованных губ, зажмурился от их жара, от трепета и того, как судорожно омега дышит, вновь вспыхивая искрой в его руках, вновь податливо стремясь к нему в поиске касаний, никуда от себя не пуская. Принц снова заплакал, окропляя влагой и свое лицо, и чужое, но не отстранился, а запутался пальцами в длинных черных волосах Чонгука, распахивая губы и дозволяя альфе коснуться языком своего языка. Целовал и просил целовать, пока воздух не иссяк. Руки омеги соскользнули на шею, огладили голую кожу и вслепую коснулись черных вен, что тянулись вверх из-под ворота мужского плаща. Обоих их, забывшихся друг в друге, в тот же миг опалило, пронзило ужаснейшей болью, и поцелуй был разорван. Тэхен отдернул руки, отступил было в невольном стремлении уйти, но был пойман Чонгуком и прижат обратно. Черный взволнованный взгляд обратился к золотому. Омега, стараясь скорей позабыть ужас случившегося касания, перевел дух. Под его ладонями билось сильное сердце. Которое ему предлагали… Холодные губы на этот раз коснулись его лба, скользнули сначала к виску, а затем – к щеке. Притихнув, оба замерли. – А мое Высочество, – произнес омега спустя немного времени, шелестя, словно ветер листьями, – …любит тебя. – Северного дикаря, пленившего его, жестокого убийцу и узурпатора? Чонгук, отстранившись слегка, криво ему улыбнулся. – Мужчину, который готов защитить от всего, даже если придется защищать от самого себя, – возразил ему Тэхен, тоже стараясь улыбнуться, хоть губы его совсем почему-то не хотели слушаться. Внутри чувства роились и тревожили, мешая осознать реальность происходящего. Омега, едва касаясь, накрыл подушечками пальцев губы Чонгука, все еще изогнутые в улыбке. Его талию крепко сжали. – Твое сердце будет залогом, – в итоге согласился Тэхен. – Гарантией того, что ты после долгого пути и нашей разлуки вернешься ко мне. И впредь не покинешь уже никогда. – Никогда, – согласился Чонгук, и его темный взгляд сделался серьезным, открытым и правдивым. – Буду рядом, потому что ты навсегда теперь останешься моим. Только Моим Принцем, Тэхен... Я клянусь. Клятва была озвучена. И клятва была принята.

***

Лисон

Worthless – Nathan Wagner

Перед самым отплытием непогода вдруг смиреет. В пасмурном небе появляется брешь, и через нее пробивается свет восходящего солнца. Лучи превращают воду в жидкое серебро, от которого глаза слепит. Но ветер еще сильный, несет к берегу резвые волны, шумит ими и пенит воду, которая затем отступает обратно в океан. Дождь обрывается, даря людям время на передышку, чтобы те немного согрелись в последних днях ускользающего лета. Валиссия будто стремится должным образом проститься со своим народом, отпуская его к чужим берегам и благословляя на спасение, о котором люди так грезили. Лисон спозаранку на пристани: смотрит, как заканчивают грузить корабли и как люди вслед за грузом начинают заполнять трюмы, каюты и палубы. Сам он с Чонгуком готовится отплыть на одном из брассилийских кораблей, второй же они отдают под командование Хосоку. Лисон переводит дух, борясь с приступом кашля. Задирает вверх слезящийся взгляд и видит в небе парящего Эхо. Ворон кружит над пристанью, горделиво расправив широкие крылья и распугивая суетливых чаек, которые, не умолкая, перекрикиваются между собою все утро. Значит, и хозяин его неподалеку. Альфа ступает на трап и, смотря себе под ноги, медленно поднимается на корабль. Земля позади, и впереди у него теперь – лишь море. Он с этим не смирился до сих пор, но чувствует: иной исход невозможен, потому что близок как никогда час прощания. Лисон больше не ступит на сушу. Уже на палубе, он приближается к борту и наблюдает за людьми. В его затылок печет разыгравшееся солнце, как будто издеваясь, льнет напоследок нежной любовницей, согревает привыкшие к холоду кости и кровь, какая еще осталась в нем. Он замечает, как со стороны замка, держась друг друга, к кораблям приближаются Чонгук и Тэхен. Омега своими обеими обнимает альфу за руку, едва не всем телом жмется, пряча лицо в толстом меху, каким отделан мужской походный плащ. Прощание им обоим тяжело дается, это видно каждому здесь, даже если тот окажется слеп. Они останавливаются на пристани, и по обе стороны от них ждут два корабля, которые их вскоре разделят, забирая в долгий путь. Лисон слабо усмехается, видя, как Чонгук склоняется к принцу, заключает его лицо в ладони и глубоко, с чувством, целует. Омега отвечает не менее отчаянно, с трепетом тянется к нему и отказывается после отпускать, обнимает, и так они стоят какое-то время. Затем раздается звук командной трубы с пристани, и ей вторят трубы с кораблей. Скоро пора будет отплывать. Чонгук мягко отстраняет Тэхена от себя, что-то на прощание ему шепчет, и Тэхен шепчет тоже. Затем отдает ему какую-то вещь, заставляя убрать в карман. Альфа целует по-очереди обе его руки. И они нехотя расходятся. Принц идет к своему судну, на палубе которого его уже ждут Юнги и Хосок, а Чонгук – поднимается к Лисону, который встречает брата улыбчивым взглядом. – Даже ничего не скажешь насчет того, что видел? – удивляется Чонгук, а Лисон лишь качает головой. У него вдруг становится хорошо на сердце. Он все сделал верно. Тэхен на своем корабле тоже подходит к борту, чтобы видеть их. Омега утирает щеки, прежде чем опереться о толстое деревянное ограждение. Заплакал все-таки. Лисон улыбается Тэхену и машет, и омега машет ему в ответ. На прощание. – Пора? – спрашивает альфа у Чонгука, кладя ладонь тому на плечо. – Да, пора, – тот соглашается с ним. Лисон, чуть заметно споткнувшись об собственные ноги, уходит, чтобы отдать команду к отплытию их людям. Чонгука и его принца он оставляет наедине, давая возможность провести так последние минуты у валиссийских берегов. Корабли, отшвартовавшись от пирсов, двинулись в открытое море.

***

Чонгук

Закат во всем своем величии разливается по воде и по небу. Тяжелое оранжевое солнце ныряет в океан и все поджигает вокруг себя. Красным горит вечерняя синева, лиловыми горами нависают тучи, а еще выше над ними – темнота. И первые звезды. И луна. Полная и такая же золотая, как солнце, за чьим уходом наблюдает с торжеством и охотой. Чонгук наблюдает тоже. Альфа сидит на полу капитанского мостика, привалившись к основанию руля, и в голых пальцах перебирает гладкий янтарный камешек, снова сегодня оказавшийся у него. Вскоре солнце зайдет, вскоре от дремы в нем пробудится тьма. Мужчина смотрит на круглобокую луну и хмурит брови. Знает, что будет непросто, мучительно… им обоим. И лишь надеется, что до конца пути ему удастся сохранить хотя бы толику собственного рассудка. Он должен выстоять, пусть даже ведет бой с частью себя. Неизведанной и страшной. У него есть за что сражаться, за кого рвать собственную глотку. Лисон, что до этого правил штурвал, обходит его, подходя к борту. Он тоже глядит на луну, все ярче сияющую и зовущую на небо звезды. – Боишься ее? Чонгук вздыхает. – Ее – нет… а вот себя – кажется, да. – Главное, что ее не боишься. Значит, все еще можешь одержать верх. И остаться человеком. – Давно я не слышал, чтобы ты поднимал эту тему. – Когда-то же надо. – Лисон пожимает плечами, с улыбкой оборачиваясь на него. Но не шутит больше, делается спокойней. – Хочу, чтобы ты помнил, что я всегда буду на твоей стороне. И буду верен, как полагается брату быть верным. Даже если не рядом с тобой. – Как будто есть шанс у меня от тебя отделаться. Лисон смеется, но после тут же, пошатнувшись и схватившись за борт рукой, заходится кашлем. Чонгук уже хочет было поддеть друга, сказать, что это судьба вспоминает его шутки над прошлым морским недугом Хисона, как вдруг осекается.

My mother told me – Rachel Hardy

В попытках отдышаться, Лисон выпрямляется и смотрит на него с той же улыбкой, что ранее. И кровь влагой блестит у него на губах. Он тянет к ним руку, касается пальцами и, нащупав мокрое, судорожно выдыхает. Делает шаг к Чонгуку, но ноги уже не держат, и он падает на деревянные доски, какими сложен мостик. – Лисон! Чонгук срывается к нему, рушится с грохотом на колени и подхватывает за затылок, чтобы приподнять голову и не дать захлебнуться собственной кровью. Той ужасающе много, она струйками расчерчивает белое лицо: льется из носа и изо рта, лопаясь вязкими пузырями, пачкает пшеничные волосы, заплетенные в косы. Чонгук заглядывает ему в глаза, но там нет ни страха, ни удивления, там – смирение. – Ну же! – альфа рычит, жмурится, не понимая, что стряслось. – Лисон, что с тобой?! Как помочь? Тот качает слабо своей головой, накрывает ладонью грудь, усмехаясь едва заметно. – К несчастью, принц Ромары оказался не промах… Чонгук откидывает руку и разрывает одежду на нем, обнажая торс. И видит напротив сердца черную рану, некогда явившуюся на его собственных глазах простой царапиной, о которой Лисон просил не тревожиться. На лезвии, что подарило царапину, был нанесен яд. Отрава проникла под кожу, заразила кровь… убивала Лисона медленно, а он… молчал. Чонгук, не в силах держаться, кричит. Как зверь кричит, которому наживую снимают кожу, обнажая плоть. В ладони заключает лицо друга, соединяя их лбы и плачет. – Зачем ты только подставился за меня! – сломав голос и сам сломавшись, он сипит. – Зачем дал себя ранить?! – Потому что всегда был готов прикрыть тебе спину, – отвечает Лисон спокойно, и от движения губ между ними проступает еще больше крови. Красным заливает всю его шею, и альфа губы кривит, из последних сил выдыхает слабое: – брат. Его взгляд, обращенный на Чонгука, ясный, голубой… тускнеет. Лисон уже ничего не видит им. И не дышит больше.

***

Whose side are you on (feat. Ruelle) – Tommee Profitt, Ruelle

Чонгук этой ночью лишается слуха, как и разума. В голове его тишина, а в тишине этой – ураган все разрывает на части, обращая в агонию. Он не слышит, как кричит и как воет, как переворачивает все кругом себя, как зовет Лисона вернуться и не покидать его с Хисоном, он скорбит по тому, кого не был готов так скоро потерять… никогда бы не стал готов потерять. Любовь к названному брату обращается в яд и прожигает кожу насквозь, глодая до белых костей. Альфа плачет впервые за многие годы, рыдает, словно дитя, и не дает людям помочь, никого к себе не подпускает. И к Лисону – тоже. Сторожит его тело бешеным псом, скалясь и глядя животным взглядом. Его боятся и потому не лезут, укрываются по своим закуткам, прячутся в надежде переждать внезапную бурю. Чонгук позабыл уже себя, позабыл, как мыслить по-человечески, и может лишь трястись от боли над телом Лисона, чьи глаза продолжают невидяще смотреть ввысь. Там луна застыла – большая и яркая. Небо черное, такое же черное, как океан, лишенный берегов. На лунный шепот отзывается кровь, и пока альфа не в силах сопротивляться, Демон в нем торжествует. Он просыпается, рвет кандалы и скребет нетерпеливо когтями. Ищет добычу, чтобы утолить давний голод, которому до этого не поддавались, но теперь… Альфа озирается, пристально исследует палубу, купающуюся в ночных бликах. Та пустынна, и лишь дерево изредка скрипит, да шумят внизу глубокие воды. Но пустота обманчива, Чонгук чувствует, что желанное близко. И на этот раз он получит его, не позволит обстоятельствам вновь помешать. Рассудок загублен, а зверь – силен. И горе слишком огромно. Обойдя мостик, он спускается по ступеням и движется в сторону кормы, погружаясь в тени. Там все что угодно может спрятаться, но не от взгляда, что был рожден в вечной ночи, и не от демонского отродья. Чонгук видит его… и слышит его сладкий запах. Осязает хрупкость, даже не коснувшись, чувствует, как вмиг прерывается дыхание, стоит только прижать когти к нежному горлу. – Я убью тебя быстрее, чем ты издашь первый крик, – рассудка едва хватает, чтобы сказать напоследок, – потому будь бесшумным и не противься. Не провоцируй зверя. Омега и впрямь послушен, будто его тело безвольно, и тих. Он не произносит ни слова и лишь дышит прерывисто, терпя совершаемую над ним грубость. Чонгук рывком поворачивает его к себе лицом, рвет низ одежды, стаскивая брюки по худым ногам, и в тело врывается без всякой заботы, сильно, быстро, после не останавливаясь. Зверь жадно глядит в знакомое лицо, у которого есть имя, но то никак не вспоминается. Омега жмурится, кусая свои губы, цепляется за одежду мужчины маленькими пальцами, терпя причиняемое насилие. Тьма под кожей бурлит и стонет от удовольствия, чужая боль собой глушит ту, какая крошит сердце. Демон упивается, рычит в восторге от ужаса, что вершится его руками. От преступления над человечностью, от победы над всем, что Чонгук пытался в себе сохранить. Но явилась брешь, и все пошло крахом. Он жмурится в подступившем экстазе. Толкает омегу в стену, навалившись сверху, и тот, не сдержавшись, чтобы не кричать, кусает его за шею, прорывая кожу и черные жилы. Но Чонгук едва это ощущает. Ему все равно. Чудовище в нем насытилось. Оно одержало победу. Тьма пришла. Тьма забрала свое. Забрала его.