Сага о последнем Фениксе

Королевство Флат, берега у подножия Грота

Тэхен

Remembrance – Tommee Profitt, Fleurie

Ноги его совсем не слушают – будто во сне, несут тело с трудом. Медленно. Слишком медленно, и потому принц заламывает брови, дышит судорожно и чувствует всем собою, как трепещет сердце внутри. Оно ждет не дождется того самого мига, о котором грезило два долгих месяца, со дня, как кораблям случилось отплыть от валиссийских берегов. И вот они на Флате, высадились у подножия горных хребтов, где снег со льдом не лежат, но изморось поутру накрыла прибрежную гальку и послала туман клубиться над гладью Северного океана. Их корабль причалил первым, и с глубокой ночи Тэхен не сводил с горизонта взора, сквозящего надеждой. Меж Ромарой и Брассилией их настиг шторм. Судно, на борту которого находились Хосок, Юнги и Тэхен, успело избежать столкновения с зарождающейся непогодой, но остальные, спасаясь, вынуждены были изменить курс. В лишние волнения Тэхену не давал погружаться лишь Эхо, изредка приносящий на своих белых крыльях короткие послания о том, что остальные корабли и их команды целы – просто отстали, исчезнув из виду. И вот расстояние истончилось настолько, что Тэхен наконец-то застает желанное событие: на горизонте маячит корабль. Он идет к берегу, рассекая волны и плотный белесый туман, уже замедляется, чтобы без столкновений зайти в бухту. Здесь она довольно узкая, словно каменная пасть, и с двух сторон ее ограждают отвесные стены, на уступах которых гнездятся шумные птицы. Омега забирается высоко на небольшое плато. То скользкое, и к краю его подходить опасно, зато палуба корабля с него вся хорошо видна. Золотистые глаза вмиг отыскивают то, что им надо, и вспыхивают от нетерпения. Принц замирает в предвкушении встречи тревожной фигурой. Мужчина в тяжелом меховом плаще стоял на носу корабля. Он был неподвижен, руки сцепил за спиной, но в своем ожидании походил на запертого зверя и будто готов был в любую секунду начать грозно сновать из одного угла клетки к другому. Навязчивые, неусмиримые чувства изводили его, заставив окаменеть, чтоб не сорваться, не кинуться прямо в воду. Тэхен же крепко сжал в руках края своего походного плаща, так и стоя по центру плато. Ему тоже хотелось – устремиться навстречу. Если бы он только имел крылья и мог взлететь, он бы уже это сделал, чтобы как можно скорее утонуть в желанных объятиях, которых так долго не чувствовал вокруг своих плеч. И вот корабль встал. Заскрипело дерево, захлопали спущенные паруса. Кто-то окликнул Чонгука, но тот будто не слышал: не дождавшись, когда к плато установят первый трап, он перекинулся за борт и, оттолкнувшись ногами от корпуса корабля, с грациозностью истинного хищника приземлился на сушу. Всего на мгновение альфа, выпрямившись и расправив плечи, замер вновь. Всего на мгновение – чтобы отыскать перед собою золото, горящее во взгляде напротив. Тэхен распахнул губы, выдохнул, рукой потянулся… и ту поймали в свои ладони, крепко сжав и притянув к себе его всего. Их лица встретились, лбы соприкоснулись мягко, и глаза потерялись друг в друге. По коже омеги разлилось пламя, позабытая звериная ярость вернулась на место, прогоняя боль от долгой разлуки, становясь доказательством воссоединения, и он задрожал, готовый заплакать, как плакал в день их прощания. Чонгук вновь был причиной его горьких слез, но горечь эта мешалась со сладкой радостью. Мысль, что они вновь друг подле друга, пьянила, толкала слиться в одно, смешаться дыханием и растворить себя в другом человеке, а его самого – без остатка растворить в себе. Пальцы легли на бледную щеку мужчины, скользнули вдоль шрама у виска, обласкали. Тэхен глядел с нежностью, без отвращения и страха подмечая, что на Чонгуке тьма успела запечатлеть новую печать. Глаза, черные полностью, без белков, бездонные, обнажили истинную суть чудовища, запертого в человеческом теле, и теперь просто так под одеждой ее было не скрыть. Но Тэхен не боялся тогда, не боится и сейчас. Признается себе, что готов под этим взглядом оставаться всю жизнь, что искренне и неприкрыто только этого и желает. Чонгука рядом с собою. – Разлука выдалась долгой, – произносит очевидное и ругает себя за то, что в голосе звучит очевидная дрожь. Чонгук с ним согласен, но, перехватывая омегу крепче и прижимая за пояс тесней, говорит просто и коротко: – Она позади. И наконец-то целует. Жжет мягкие губы своими ледяными, но нежность этого дикого холода для Тэхена будто шелк. Со своим принцем мужчина ведет себя неожиданно осторожно и чутко, дышит солнечным запахом вновь, чувствует сквозь одежду пламя, по которому тосковал, и как щекоткой под кожей поселяется трепет. Он влюбленный, словно мальчишка, ни разу не знавший внимания прекрасного пола. Взгляд Тэхена на нем с первой их встречи ощущался особенно, не позволял себя не замечать, повелевал и притягивал. Золотой, и для Чонгука сделался истинной драгоценностью. Главное сокровище для его черного сердца. Тэхен жмется к нему, забирается руками под тяжелый плащ, чтобы устроить их на спине, ощущает силу чужого тела и растворяется весь в чувстве принадлежности, тонет в желании отдать себя, чтобы его забрали и не отпускали больше ни на шаг. Ощутив свободу, он осознает насколько она теперь им нежеланная. Что с нее толку, если сердце вместе с наивной душой рвутся из груди, метя в чужие руки? Люди принимаются сходить на плато, гремя тяжелой обувью по деревянным трапам. Вскоре сюда поднимется Хосок, чтобы лично встретить прибывших. Вокруг становится шумно, и ворвавшиеся в их тесный мир звуки грубо заставляют очнуться. Омега сторонится на полшага назад, упираясь в грудь Чонгука ладонями, и губы их теперь слишком далеко, чтобы встретиться в новом поцелуе. – Ты в перчатках, – заметил все-таки. Тэхен грустно улыбается и кивает, а затем убирает волосы с одного плеча, чтобы обнажить перед альфой шею. И та – золотая. Шрам, оставленный некогда когтями Чонгука, пустил вокруг себя яркие узоры. – Ты не единственный, на ком лежит печать. И сна я тоже отныне лишен. Феникс с каждым днем сильнее, как и тяга к тебе. На корабле воронам пришлось следить, как бы я не попытался кинуться в море – я рвался за горизонт вслед своим желанным видениям… бредил. Знаю, что ты тоже. – Я не помню большинство времени, что провел в море, – признается Чонгук, мрачнея. – Приказал своим людям держать меня взаперти, чтобы я никому не причинил вреда. Мой рассудок, когда луна восходила на небо, угасал, а при свете солнца я думал лишь о тебе. Боялся, что, встретив, не смогу держаться. Тэхен… на ночь мы снова должны разлучиться. Обещай, что не станешь приближаться ко мне, пока на небе видна луна. При ней я, даже если хочу всем собой, не сдержусь. Этот бой мною проигран, я слишком слаб. Омега кивнул, расправив пальцы, отныне спрятанные, как у Чонгука, под перчатками, на груди у альфы. Ритм сердца, какой был повторением сердцебиения его самого, заглушал грусть и помогал бороться со страхом за будущее. Чонгук уже обещал ему множество раз – они найдут выход, излечатся от недуга. Всему свое время. Главное – чтобы то не истекло. Заметив Хосока, они прекращают друг друга касаться. Тэхен дает альфам пожать в приветствии руки, сам украдкой хватается за край чужого плаща. – А два остальных корабля? – спрашивает Хосок, вглядываясь в даль морского горизонта, но среди тумана ничего так и не замечая. – Отстали. До нас им еще около суток пути. Может, чуть меньше. – Мужчина поднял взгляд, без особой радости рассматривая неприветливое небо, сереющее над их головами. – Мы как будто привезли непогоду с собой из Сирины. Дождь постоянно занимается и щедро льет. Вскоре океан его стараниями сделается пресным. – Среди нас только один знает дорогу в Грот, значит, придется ждать все корабли… – Не придется, – Джин прерывает чужие размышления, взлетая с палубы корабля и приземляясь на плато. Он не избегает приветственных объятий Юнги и изгибает губы в мягкой, хоть и клыкастой улыбке, кивая Тэхену. – Жители Грота нелюдимы, они не пропустят в свой город целую толпу, к тому же, состоящую из воинов и разбойников. Пройти смогут лишь единицы, остальные должны будут ждать на расстоянии. – Как много человек они согласятся впустить? Грифон хмурится, задумавшись, а затем обводит их всех взглядом. – Думаю, не больше пяти. Идем я и Чонгук… Тэхен, насколько понимаю, не согласится оставаться и ждать? – получив в подтверждение своих слов твердый кивок, продолжает: – Значит, мы трое и еще двое воинов, которых ты выберешь, – обращается к Чонгуку на этот раз. – Он прав, лучше бери глассийцев, а мы с Юнги дождемся своих людей и позже встретим вас у подножья гор, там, где лес кончается и начинается снежное ущелье, – соглашается с Джином Хосок, устраивая ладони на плечах своего мужа и привлекая его худую спину к своей груди. Юнги легко ему подчиняется, не перечит, и в глазах его тлеет покой. Ему самому нет разницы куда идти – главное чтобы его альфа был с ним и судьба больше их не разлучала. Была к их скромному счастью благосклонна. Тэхен за время плавания многое разглядел в этой любви – такой сильной в своей тишине. Сам он так любить не умеет. Тэхен в своем чувстве горит и искрит, в нем стихия отчаянная и неукротимая, и себе дороже пытаться удержать ее в узде. Чонгук кивает в согласии и окликает одного из глассийцев, что к ним ближе всех. Говорит отыскать и направить к нему Оникса и Мойрана, сообщить, чтобы они оба были готовы вскоре отправиться в горы со своим командиром. – А как же Лисон? – спрашивает Тэхен, не сумев после долгой разлуки с альфой, что незаметно стал ему другом, сдержать светлой улыбки. – Хосок позаботится о твоих людях, а я, признаться, соскучился по его чепухе. Где он? Почему еще не сошел на берег?.. Он обращает взгляд на Чонгука, стискивая его руку в своей… А тот вдруг отводит взгляд себе под ноги, будто прячется. Принц не может понять, что не так. Тепло от предвкушения встречи с Лисоном вдруг тускнеет… и что-то будто рвется, тихо треща, у него внутри. Дыхание тревожно замирает следом. В молчании среди них всех разливается боль. Но омега до сих пор не понимает причины, не поспевает за собственными чувствами, не может коснуться правды… не хочет. Боится. Он в ужасе. – Где он, Чонгук? – задает второй свой вопрос, не дождавшись ответа на первый. И голос омеги вдруг звонкий. В нем хрипоту прошивает отчаяние. А в мыслях неверие суматошно глушит все остальное. – Где Лисон? Он… – Он остался среди вод океана, – каждое слово Чонгука бьет по центру грудины, и от тяжести этих ударов омегу тянет к земле. Он не понимает все еще… он никогда без всякой надежды не терял никого, к кому стремилось сердце. Он не умеет верить в такое. Но мужчина бы не посмел ему врать. С любимых губ срывается правда – только правда может звучать так горько, только ее можно с плотью и кровью от себя отрывать. Чонгук наконец-то вновь смотрит на него, в черных страшных глазах Тэхен видит скорбь и весь в нее погружается сам. Тонет, даже не сделав последнего вдоха. – Моего брата забрала глубина. Тэхен не двигается, каменеет весь и ничего не видит перед собой. Смерть никак не видится ему рядом с Лисоном – тот в его мыслях все еще живой. Надоедливый, шумный и ненавязчиво оберегающий его даже от того, кому без остатка предан. Его голубые глаза все еще ярко сияют, соревнуясь с лазурью неба. Он все еще громко хохочет над им же и придуманной шуткой. Он… сейчас появится, снова что-нибудь не то брякнет, и Чонгук обзовет его идиотом, а после хлопнет по плечу. Но отныне к их кругу больше некому примкнуть. В нем устанавливается скорбное молчание. В нем омут закручивает отчаяние. И слезы бегут по нежным щекам, в горле – всхлипы душатся. – Как это случилось? – спрашивает Хосок, насторожившись. – Кто-то напал на корабль в пути? Чонгук качает головой и свободную руку сжимает в кулак от злости, которой еще нескоро отыщет выход. Нескоро ему выпадет шанс добраться до тех, кому над холодным безжизненным телом поутру клялся отомстить. Он уничтожит их всех, он окрасит в багрянец золотые пески, и в пустыне от его рук разольется кровавая река. – Когда мы были в Арэте, Лисон оказался ранен их принцем. Клинок был отравлен, хватило всего лишь царапины. Лисон скрывал правду до последнего. А затем умер у меня на руках. – Чонгук отнял взгляд от Тэхена, на которого все это время смотрел, и обратил его теперь на Юнги. – Я вижу, как ты жаждешь мести в уплату за казнь родителя. Вирион умрет от твоей руки, но жизни остальных ромарийцев – мои. Я заберу их всех за смерть того, кем дорожил. Мой названный брат стоит всей этой проклятой страны.

***

Юнги

Living in the shadows – Matthew Perryman Jones

Юнги чувствует, как Хосок крепче сжимает его плечи, напоминая, что остается рядом, но черные глаза глассийского бастарда не дают от себя оторваться. В них омега находит ту страшную боль, ту самую потерю, которая дырой зияет внутри у него самого. У них обоих отобрали тех, кто был дорог сердцу, раскололи любовь, без которой они не были научены жить. Он кивает, выражая согласие. Вириона ему хватит. Долгие часы Юнги провел в мыслях о том, как будет смотреть и наслаждаться чувством подступающей смерти в ненавистных глазах. Он не даст Вириону их закрыть – лично пришьет веки к бровям и будет слушать, как тот истошно орет, будет мешать кровь ублюдка с его же слезами. А затем он его четвертует. Выберет нож поменьше и потупее. Будет отнимать его конечности долго, ровно так же, как отнимали их у его отца… – Идем, – он понимает, что вновь потерялся в мыслях, когда Хосок мягко тянет за руку, сплетая их пальцы, и после, подняв их к губам, целует. Оказывается, на плато они остались вдвоем, остальные устремились прочь от бухты к лесу, где не так давно воронами был разбит временный лагерь. Теперь они в нем задержатся. Хосок знает, где он потерялся – в карих глазах понимание, но мужчина будет молчать столько, сколько Юнги потребуется. Про Ромару они уже множество раз говорили, больше нечего вспоминать, нечего обсуждать. После смерти Вириона все закончится. Юнги отомстит и – он поклялся Хосоку – в будущем жизнь посвятит лишь им двоим. Как они того и хотели. Кроме любви Вороньего Короля бывшему Принцу Эростена больше ничего не будет нужно. Истинное счастье он познать способен лишь в его руках. Омега не противится, шагает за мужем было, но вдруг ушей касается едва слышный стон. Тихий настолько, что даже шепот с ним рядом показался бы громовым раскатом. Голос едва живой, тонет в плеске воды, рассыпающей вверх, к плато, холодные белые брызги. Приходится пройти весь корабль и остановиться у его носа, чтобы увидеть. Это. – Из его скорби родился гнев, – произнес Хосок, останавливаясь бок о бок с Юнги и без отвращения, с пониманием глядя на корабль. На носу прочными канатами распяты плененные ромарийские воины. У некоторых кожа, исклеванная птицами, уже вздулась, у некоторых – слезла с костей. Ветер медленно измучил, а морская вода – утопила, когда уже не осталось сил. Чонгук, должно быть, распорядился привязывать пленников не всех сразу, а одного за другим – надеялся подольше упиваться чужими муками, чтобы хоть так приглушить собственную, какая ныла от свежей глубокой раны в душе. Юнги резко выдохнул и сделал маленький шаг в направлении последнего ромарийца, который еще оставался живым. Тот не видел и не слышал, что за ним наблюдали – скорей всего, бредил и готовился вскоре испустить дух. Его смуглая кожа от обморожения в северных водах имела синюшный оттенок, на груди и руках, где веревки ее протерли до мяса, кровь сочилась вперемешку с гноем. Из раскрытого, всего в струпьях, рта, пенясь, медленно стекала слюна. Лязг клинка, плавно вытягиваемого из ножен на поясе, ромариец тоже не замечает, но когда его подбородка касается острое лезвие, перестает дышать. Для хрупких рук принца меч слишком тяжел, но омега упрямый – уже привык за истекшие месяцы к тому, как напрягается рука, сжимая рукоять. Гнев придает ему необходимых сил. Юнги приподнимает голову ромарийца лезвием своего меча, и когда альфа подчиняется, глядит в его затопленные поволокой беспамятства глаза. У омеги внутри кипит, бушует, пенится злоба. Тучи застилают ясный сиреневый взгляд, и молния пронзает самообладание, испепеляет разом остатки сочувствия. Острие меча легко погружается в кожу, рвет гортань, дробит позвонки. Ромариец беззвучно захлебывается в своей вязкой темной крови – сил на другое у него не хватает, равно как и воли. Меч опускается острием к земле. На камни с него капает ромарийская грязь. Юнги оборачивается, смотрит на Хосока безмолвно, пока переводит дух. А к нему протягивают руку, снова зовя уйти, вернуться. Юнги возвращается беспрекословно. Где бы он ни оказался, что бы ни сделал… он всегда будет возвращаться к Хосоку. Ведь зачем ему жизнь без него?..

***

Тэхен

Глассийские воины прошли с ними сквозь густой лес, что своей изумрудной пастью врезался в линию берега и звенел неуютной тишиной. Стволы хвойных деревьев здесь были широкие, недвижимые, черные оттого, что кроны, давно друг с другом сплетясь, отрезали солнечному свету путь в свое земное царство. Что ночью, что днем – в лесу правил морок. Он кутался в сырости не такого далекого океана, тонул в запахе мха и глинистой почвы, усыпанной сухими иголками и шишками, не спешил принимать в свои дикие владения чужаков. Хотел напугать тенями, следящими за путниками из-за каждого куста, но прогадал с этим: глассийцы, рожденные в вечной темноте, не тяготились вернуться в нее. Глаза их без солнца отдыхали, не слезились больше, а видели зорко. Только изредка среди их отряда слышался неловкий шорох – Тэхен оступался, то запинаясь о выглядывающие из-под земли корни, то плащом цепляясь за ветки. Эхо, сидящий у него на плече, каждый раз при этом недовольно встряхивал крыльями, но не улетал – вероятно, соскучился по омеге за примером хозяина. Чонгук шел близко, направлял и ловил, когда надо. Тэхен не боялся упасть и пораниться, тьма не могла заставить его оробеть перед собою – мыслями он был не в лесу. Все никак не мог принять случившуюся потерю. Свою и мужчины, какой шел рядом и сжимал его руку своей. В горле першило, в нем стояли непролитые слезы, потому что любой всхлип принца в тиши, окружающей их, был бы слышен всем. Он не слабый, нет… просто смерть на этот раз подобралась к сердцу вплотную. Отравила его. Пробила брешь, которая теперь ныла. С нею теперь придется жить, постараться заштопать как-нибудь, хоть принц ни разу в жизни не держал в своих пальцах иглы. Лес заканчивается, а сразу после него становится ярко. Пустота перед альфами и одним омегой сверкает белоснежно. У Тэхена спирает дыхание.

Babel – Gustavo Bravetti

Дальше весь предстоящий путь укрыт снегом. Равнина, разделенная надвое лентой ледяной реки, а за ней – горы. Крутые холмы утопают в заснеженных соснах, их хребет дорогой гигантов ведет к самой главной вершине – давно потухшему вулкану с провалившимся кратером, с высоты которого стылым серебром льется полотно водопада. Шума его от места, где стоит Тэхен, не слыхать: им идти еще долго, весь предстоящий день, который только успел дорасти до полудня. Нужно спешить. К вечеру они обязаны войти в Грот, потому что если не успеют – их настигнет луна. Такого нельзя допустить. Тэхен не боится Чонгука… но боится себя. Чонгук велит своим людям ждать их в темноте леса. Дальше идти вместе слишком рискованно – стражи Грота могут воспринять их отряд, как угрозу, и без предупреждения напасть. В засадах, на своей земле, они представляют опасность, и альфа не хочет жертвовать впустую ни одним своим воином. На равнину они ступают впятером, как решили еще на прибрежном плато. Четверо продолжают путь по земле, Джин – взлетает, чтобы их вести. Снег завораживает принца. Раньше он его видел только во снах, чувствовал, как тот ледяной крошкой царапает его кожу, прорывается к самым костям холодом. Сейчас крупные белые хлопья тают, даже не смея коснуться его. Под ногами омеги остается лишь талая вода и скованная вечной мерзлотой почва. Холода он совершенно не чувствует, ощущает только, как ветер ласкает лицо и как развевает пряди волос, какие не удалось захватить в косы. Одежда идет волнами, плащ у ног шелестит, и меховая отделка дрожит от северной непогоды, но не омега. В нем горит дыхание самого солнца. Он несет его со своей кровью, на коже под перчатками и воротом походного одеяния. Перед холодом у него больше нет страха… но вот перед огнем… Равнина остается за плечами, и начинается ущелье. Там кое-где подо льдом обнажаются острые серые камни, а тропа, поднимаясь все выше, превращается в лестницу. Узких ступеней, припорошенных снегом, здесь тянется великое множество. У двух альф, идущих последними, дыхание при долгом подъеме предсказуемо сбивается, вырывается с хрипом и тяжестью через рот белым паром, пот катится по раскрасневшимся лицам. А Тэхен, видя их, понимает, что теперь и вовсе не устает – он на это уже не способен. Тело горит, но не от натуги. Жар привычно вьет колючие плети, потому что рядом сын Демона, слух постоянно ловит звук чужих шагов, рука, в которой покоится чужая, держит цепко, изо всех своих сил, и если не толстая кожа перчаток, омега бы впился в мужчину ногтями. Но нежность сильнее. Она привычно вступает в бой и побеждает. Пока что. Она расцветает бутонами сладких пионов из любви, которая с каждым вздохом рядом с Чонгуком лишь сильнее растет. Стоит лишь обернуться на него, пересечься взглядами, заглянуть в душу. Вспомнить, сколько дней провел на корабле, всматриваясь с тревогой в синюю пустоту. Сердце и душа плакали, тосковали, просились вернуть того, кому подарили сильнейшую свою слабость и самих себя. На Чонгука снег ложится и совершенно не тает. Липнет к плащу, путается в черных, сильно отросших кудрях, и волосы уже от количества снежинок в них кажутся белыми. Принц хочет обронить, что мужчина теперь стал похож на настоящего брассилийца, но нарушать тишину, окружающую их, почему-то претит. Редкая пурга, сквозь которую ущелье золотит яркое солнце, синева льда, темнота гор, высота – не дают разрешения нарушить свой покой непрошенным путникам. Забвение вокруг рушится неожиданно. Тэхен замечает, как Чонгук оборачивается, щурясь, смотрит по сторонам, а после ненавязчиво привлекает к себе, прося омегу держаться ближе, заслоняя его спину собой. Принц и сам чувствует, как трепещет его внутреннее пламя, искрами щекоча кончики пальцев. За ними кто-то следит, пока просто наблюдает, чтобы решить, враги к ним пожаловали или друзья. С вершин гор вниз падают мягкие снежные шапки, будто кто-то бежит там по самым краям, не боясь сорваться. – Держите оружие в ножнах, – предостерегает Чонгук твердым голосом, чтобы у обоих альф позади не нашлось желания вдруг его ослушаться. – Мы не с угрозой сюда пришли, а это чужая земля. И стоит ему озвучить свое указание, путь им преграждает страж Грота. Тэхен вместе с альфами замирает, рассматривает человека с белоснежными волосами и в теплых белых одеждах. Он воин-наездник, седлает грозную горную пуму. Зверь рокочет на чужаков, грациозно гнет передние лапы, припадая брюхом к земле, скалит острые клыки толщиною с человеческий палец. Страж пришпоривает зверя, приказывая стоять на месте, а сам натягивает тетиву лука, направляя стрелу в сторону чужаков. Чонгук дергает Тэхена за свою спину, прячет, крепко держа, чтобы тот не сумел вырваться, и шипит на него, чтобы молчал. – Оникс, Мойран, спокойно! – уже рычит, замечая краем глаза, как те потянулись к рукояткам мечей. Омега с опаской выглядывает у альфы из-за плеча и замечает Джина. Грифон стремительно пикирует к ним вниз, сложив за спиной крылья, и приземляется между стражем и Чонгуком, подняв снежный вихрь вокруг себя. – Я вернулся за своим королем, – обращается к стражу. Лук все еще поднят и смотрит на них. И по верху ущелья Тэхен замечает еще всадников, целящихся вниз. Укрыться от стрел ни у кого не выйдет, если те будут пущены. – Вернулся, – соглашается страж, и Тэхен вдруг ловит на себе взгляд белых глаз. – И кого привел? – Угрозы нет. Я привел лишь друзей. – Друзей ли? А кто тогда прячется под маской их тел? Кто смотрит на меня обсидианом и золотом? Тэхен выдыхает. Что говорит этот страж? Неужели он видит… и знает? – Все, кого ты видишь перед собой, страж, рождены людьми. – Рождены людьми, – соглашается вновь, кривя губы, – но не все порождены ими. И не все ими способны остаться. Грифон не сдается, склоняет голову набок и говорит с недрогнувшей уверенностью: – Есть способ проверить. На него хмурят светлые брови, раздумывают после услышанных слов еще несколько долгих мгновений. Но затем страж все же складывает лук, возвращая стрелу в колчан на спине. Тэхен, поняв, что опасность миновала, приникает к Чонгуку, крепко обхватывая руками за пояс, и дышит глубоко – успокаивает их обоих. Альфа не оборачивается к нему, но накрывает руки принца своими, сжимая предплечья через толстый мех на рукавах. Джин смотрит на них, оглядывает внимательно каждого. Расправляет крылья, готовясь снова взлететь, потому что путь свободен. Страж велит пуме бежать вперед и теперь указывает путь. – Не пытайтесь с ним заговорить, идите молча. Он приведет вас ко входу в город, – предупреждает их напоследок, а затем поднимается обратно в небо. Эхо следит за ним, но не спешит присоединяться – он остерегается грифона, крепко держится когтистыми лапами за плечо омеги. Чонгук оборачивается. Оглядев верх ущелья и убедившись, что оттуда за ними снова никто не следит, он обращает внимание на Тэхена. В глазах альфы никак не уймется беспокойство за чужую сохранность. Но омега качает головой, прося ничего не говорить. Укладывает ладонь на его лицо, даря невесомую быструю ласку, больше которой они себе пока что не могут позволить. – Солнце вскоре устремится в закат, – напоминает тихим голосом, и оба они знают, что затем может случиться. Потому Чонгук слушается, ничего не говорит, а лишь позволяет Тэхену пойти вперед, взбираясь по ущелью все выше. Путь продолжается. Сквозь прорехи в скалистой породе им открывается вид на бескрайний простор изумрудных лесов. Вековые деревья спят вечным сном, на своих широких хвойных лапах держа налипший снег. Иногда становится видно и реку. Быстрый поток ее замедляется, спотыкаясь о каменистое дно в густой чаще, прежде чем добраться до гладкой равнины, которая от путников уже очень далеко, на той стороне, где небо успело подернуться вечерней сиренью. Когда ущелье неожиданно выталкивает их на высокое открытое пространство, Тэхен невольно останавливается. Ему нужно время, и он смотрит на то, что видит перед собой. Сумерки кутают лес в серебристую дымку, где тени танцуют с вихрями снега. Небольшая роща как будто расходится, и в проходе этом наконец-то виден водопад. Джин осторожно приземляется рядом с ними, кивает вперед, на падающую воду, шум от которой теперь прекрасно достигает слуха каждого путника. – Мы почти в Гроте, – говорит он, и Тэхен вздыхает с облегчением. Успели. – Идем. Нам нужно к водопаду. При приближении к громадному вулкану у принца захватывает дух. Твердыня возвышается над его взором, закрывая собою небо, извергает из себя мощный поток воды, который у самого подножья рассыпается в холодную белую пыль, но затем вновь собирается тысячью ручьев, которые в едином потоке устремляются прочь сквозь безграничный зимний простор. У водопада их ждут те же стражи на пумах. Их пятеро, и на этот раз, к счастью, никто не держит наготове оружия, собравшись в любое мгновение пустить его в ход. Но все может быть обманчиво. Чужая земля диктует такие правила, какие ни Тэхену, ни глассийцам еще не знакомы. Путники останавливаются напротив водопада, а один из стражей спешивается со своего зверя и выходит к ним. Лицо мужчины серьезно, лишено как радушия, так и гнева. Не оборачиваясь и не сводя взгляда с чужаков, он рукой указывает им в сторону падающей воды. – Под своды Грота чужакам можно попасть лишь через испытание ледяными водами. – Мы должны пройти через водопад? – Чонгук хмурится, взглядом сверху-вниз окидывая водный поток. – И после этого нам будет открыт путь в город? – Вы должны попытаться, – произносит страж, не меняясь в лице. – Грот – колыбель, созданная для людских существ, и воды его – защита. Они способны как даровать, так и лишать. Пропустят лишь людское, иное же – уничтожат. – Что значат твои слова? – Пройди сквозь занавес водопада – и все сам узнаешь, сын Айселя. Тэхен переводит взгляд на Чонгука и успевает застать момент, когда на лицо альфы ложится растерянность, но после та исчезает, сменяясь привычной агрессивной хмуростью. Густые брови сходятся, меж них прорезается глубокая складка. Чонгук серьезен и зол, вероятно, оттого, что не получил ни одного ответа, вместо них обзаведшись вопросами. Айсель – имя Тэхену не знакомое, отца-короля Чонгука зовут далеко не так. Омега первым делает шаг к водопаду и чувствует тут же, как его берут за руку. Но не останавливают. Шагают рядом, нога в ногу, позволяя сапогам по щиколотку проваливаться в рыхлый свежевыпавший снег. За ними следуют и остальные. Под водопад ведет дорога, выложенная из камней. Она тянется извилистой лентой к воде, пока плотный туман и брызги не заслоняют ее и не заставляют прятаться в темноте. Грот прямо перед ними, по ту сторону седой дымки и капель, от которых веет морозной свежестью. Так же не размыкая рук, альфа и омега входят под ледяную завесу, растворяясь в ней… и вдруг из Тэхена вырывается крик. Его глаза ослепляет яркий блеск снега под солнечными лучами, а вода, в какую он оказывается погружен, пронзает холодом до самых костей. И огонь, кипящий с давних пор в его крови, вдруг потухает. Но потеря его идет через боль, что на пике своем кажется вовсе невыносимой. С принца будто сдирают кожу живьем, и он в агонии срывает с обеих рук перчатки, отбрасывая те от себя. Кожа вновь человеческая, покрасневшая от холода – не золотая. Он стискивает зубы, стараясь не кричать больше. Слышит, как рядом с ним глухо стонет Чонгук, рухнувший в воде на колени. Альфа запрокидывает голову, и Тэхен видит, как из глаз его текут черные слезы, сильное тело бесконтрольно дрожит. Его обращение было глубже, догадывается омега и борется с водой в попытках добраться до альфы, коснуться его, прижать к себе. Тэхен обхватывает его руками за шею, приникает всем собой к охваченному судорогами телу и глотает свои громкие всхлипы. Все еще слишком ярко, больно и холодно. Он чувствует себя так, будто лишился веса, и его истерзанная душа вскоре поднимется над этим местом к самым небесам. И там ее примется мучить безжалостный ветер, бередя нанесенные водой раны. Их объятия друг на друге слабеют со временем, потому что силы тел иссякают, будто уносятся рекой в густой лес, что остался позади. Тэхен чувствует, как его зубы уже стучат от холода, он совершенно не может контролировать крупную судорогу, что сковала его, и он вдруг снова способен ощутить холод. Тот мешается с болью. Тяжело даже дышать. Собрав всю свою волю, омега проводит ладонью по лицу, утирает воду и открывает слезящиеся глаза. Перед собою он вдруг замечает множество людей. Жрецы, одетые в белое, наблюдают за ними двумя, что в объятиях стараются пережить страшные муки, о которых, ступая в объятия водопада, не ведали. Что это? Почему им обоим так больно? Что жрецы сделали с ними? Это и есть испытание ледяными водами?.. Тэхен всхлипывает в очередной раз, цепляясь за спину Чонгука, и взгляд его, сделавшись более острым, скользит теперь по лицам жрецов Грота осознанно. Замечает он и Джина с Ониксом и Мойраном, которые тоже промокли до нитки, дрожат от холода, но в остальном те в порядке. Несколько стражей сдерживают глассийцев, не давая подойти к своему командиру и принцу, а Эхо вьется над ними, не понимая, что происходит с его хозяином. – Ледяные воды никогда не пропустят в Грот тех, в ком горит огонь и клубится тьма, – слышит омега, как один из жрецов – молодой статный мужчина, стоящий совсем рядом с ними – говорит. Звон его голоса отражается тут же от стен высокой пещеры и разносится повсюду, давая всем услышать. – Вы должны подняться и выйти из воды сами. Должны доказать жителям Грота, что до сих пор можете зваться людьми. Тэхен хочет рычать, скалить зубы на неучтивого жреца, хочет пообещать, что возмездие за нанесенную боль настигнет его и будет страшно. Но ни слова не может из себя вытолкнуть. Он чудовищно слаб, ноги едва держат, трясутся и норовят подогнуться, чтобы под водой рухнуть на острые камни, рассекая колени в кровь. Принц натужно дышит, смотря исподлобья на собравшийся вокруг народ, что наблюдает за ним с Чонгуком, будто за скучным представлением, которое лишь тратит время. Нужно выбраться. Позади слишком много, а впереди – больше в сто крат. Они еще не исполнили то, что друг другу обещали столько раз… еще не пожили друг для друга, не достигли покоя. Их ждут Брассилия и Гласс. Выбираясь из воды, они все еще держат друг друга, хватаясь онемевшими заледеневшими пальцами за намокшую грубую ткань, которая тянет к земле. Каждый шаг – будто иглы, вонзенные в стопы, каждый вздох – леденящий глотку яд. Сердце стучит в груди медленно, силится отдать последнее, чтобы жить. И вот, оказавшись наконец-то на скользком ледяном берегу, там, где вода больше не достает их, они валятся на спины. Сливаются шумным дыханием и, слепо глядя вверх на свод высокой пещеры, шарят рядом с собой в поисках рук друг друга. Находят, чувствуют голую кожу, крепко сплетают пальцы. Боль наконец-то с ними прощается. Омут забытия открывает пред обоими пасть и проглатывает, затыкая сознание. Капли оставшихся сил иссыхают. Последнее, что видит Тэхен, повернув набок голову – Чонгука, смотрящего на него едва приоткрытыми голубыми глазами.

***

Первое, о чем Тэхен думает, когда просыпается – тепло. Тепло разлито вокруг него, а яркий свет солнца красит пространство под тонкими веками в красно-оранжевый. В памяти возникают покои Небесного замка, кровать с кружевным балдахином и открытые двери балкона, за которыми видно бескрайнее море. Вода поутру бирюзовая, слепит серебряными искрами, которые рождают резвые волны. Все еще раннее утро, он пока один, без назойливых слуг… А затем по ту сторону фантазий раздается громкий треск горящих поленьев, и по воспоминаниям тоже начинают идти глубокие трещины. Зияющую темную пустоту затапливает реальность, выталкивая Тэхена в мир, который был им невольно оставлен. Перед глазами, когда он пытается их открыть, все мутное. Он осоловело моргает, пока все, что видит – размытые пятна, где темные фигуры заслоняют собой яркие блики огня. Тэхен в комнате с низким потолком, без окон, лежит на постели, укрытой мехами. В стене напротив горит очаг, перед ним – человек… Принц вздрагивает, чувствуя, как позади раздается шорох, а когда оборачивается, видит Чонгука. Альфа жмурится и после с силой трет глаза, стараясь быстрей вернуть им былую зоркость. Тэхен, позабыв о присутствии постороннего, в волнении нависает над мужчиной и касается его груди. С них обоих сняли верхние одежды, но оставленная ткань все еще пропитана влагой. Хорошо, что в тесной комнате жарко – на холоде они оба вновь уже не очнулись бы. Чонгук наконец-то размыкает веки, смотрит на него пристально и дает омеге склониться ниже, коснуться его лба своим, судорожно выдохнув в самые губы. Альфа, тяжело поднявшись, прижимает его к себе, накрывая руками поверх спины. И тоже замечает, что они не одни. – Где мы? И кто ты такой? – голос Чонгука – как разбитый в крошево лед. Силы его иссякли, и сам Тэхен чувствует то же. Омега оборачивается, чтобы видеть неизвестного мужчину. Хмурясь, он изучает его, пока тот сидит молча в кресле рядом с очагом, повернувшись лицом к полыхающему огню. Он выглядит совсем иначе чем остальные встреченные ими жрецы. Не бледен – кожа смуглая, золотистая, волосы не белоснежные, а цвета поспевшей пшеницы. Одет он просто, и просторная ткань не может скрыть очертаний крепкого молодого тела. Он не носит на себе украшений, но… глаза его перевязаны плотной повязкой. Мужчина слеп. Стоит Тэхену осознать последнее, как тот поворачивается к ним лицом, и его полные губы красит улыбка. – Рад, что наша встреча наконец наступила, хоть путь к ней и лежал через многие горькие потери, Ваше Величество… и Ваше Высочество. Тэхен хмурится, не понимая, почему мужчина, обращаясь к ним, использует эти слова. Кого из них он назвал принцем, а кого – королем? Или, может, он путает, потому что не видит кто перед ним? – Ты до сих пор не ответил ни на один мой вопрос. Улыбка мужчины становится шире. Будто знал, что Чонгук не станет спускать ему молчание с рук. Но затем незнакомец вновь отворачивается от них в сторону очага и шумно переводит дух. Пальцы одной его руки стучат по плетеному подлокотнику. – На Глассе существует поверие, – вдруг заговаривает он совершенно о другом, обращая Тэхена с Чонгуком во все большее непонимание, – оно гласит о том, что в младенца, рожденного под полным солнечным затмением, способен вселиться Демон… Вам известно, когда случались такие затмения? – Последнее было примерно с полгода назад, – отвечает Тэхен. – К чему все это? – Полгода назад… а то, что до него? – В день, когда я родился, – произносит уже Чонгук, и омега растерянно смотрит, как альфа движется к краю постели и осторожно встает на ноги. Он подходит к мужчине, внимательно разглядывает его, все еще сидящего и повернутого к огню. – Потому среди глассийцев и стала ходить молва – они суеверны. В день моего рождения народ прозвал меня демонским отродьем… годы спустя суеверия оказались правдой. – И как ты сам считаешь: Демон вселился в тебя или все-таки породил? – Зачем задаешь все эти вопросы? Видно же, что тебе известно гораздо больше, чем каждому из нас. – Видно, – соглашается мужчина и улыбается снова, касаясь повязки у себя на глазах. – Какие еще вы знаете поверья? Легенду о последних Фениксе и Демоне? “Понял Феникс, что победить в войне с Демоном он сможет только если сам в ней падет, и вместе они испустили дух…” А затем в Грот являетесь вы двое. Уже король и пока еще принц. – Я – бастард, а Тэхен еще не коронован. – Кто сказал тебе, что я веду речь о Брассилии и Глассе? Тэхен встряхнул головой, совершенно ничего не понимая. Они что, ведут беседу с безумцем? Он намеренно старается запутать их, переплетая реальность с небылицами? Но следующие слова мужчины заставляют Тэхена с Чонгуком замереть. – Однажды я видел Шеда Альгара. В первый и единственный раз. Он приплыл тогда в Эрат, обещал и клялся моему отцу, что после сотен лет раздора осознал ошибки прошлых свершений и хочет вернуть между нашими странами мир. И отец ему поверил… за эту веру затем он поплатился своей головой. – Так значит, ты… Перед ними наследник Эртеры. Тот, к кому они проделали весь этот путь. Мужчина перебивает Чонгука, качнув головой. Он еще не закончил своего рассказа. – В день, когда короля Эртеры жестоко убили в собственном замке, я, его единственный законный наследник, был еще совсем мал, но все видел. Моей платой, в отличие от отца, стали не жизнь, а глаза. – Никому неизвестно, кто именно был убийцей, – возражает Тэхен. – Ни один подданный Эртеры ни разу за все эти годы не указал на правителя Гласса. – Потому что все, кто знал правду, крепко держались за выгоду, какую имели со смерти короля. Людям свойственно пытаться отхватить кусок пожирнее. Пока наследник был мал, регентство переходило от одного к другому, казна пустела… на убийцу короля всем было плевать. Открой они правду, пришлось бы объявить Глассу войну, и потери бы стали огромны, они для тех, кто захватил власть, были неоправданы. А заговори об этом я при дворе, от меня бы давно попытались избавиться. Увечья и молчание дали мне время. – Время для чего? – Мы слишком далеко отошли от предания, – вдруг вспоминает мужчина. – Великая война. Две сотни лет минули с тех пор, и история теперь походит на красивую сказку. Дети Луны и дети Солнца погибли в междоусобице, и с тех пор воцарился мир. Демоны – чистое зло, а Фениксы… с ними людям удалось заключить союз. По крайней мере, брассилийские летописи все как одна твердят нам об этом. Свет разбил тьму в жестоком бою, а случился он на Эртере, на широкой степи, что зовется теперь Огненной долиной и служит пристанищем лисьим демонам. И Тьма отступила, скрывшись за морем… вся собралась над Глассом и сковала льдом его берега. Две долгие сотни лет… А затем, когда уже умерли те, кто был свидетелем тех сражений, Шед вновь прибыл в Эрат, чтобы забрать жизнь моего отца и мои глаза. И прибыл он тогда не один. С омегой. С Айселем. Это имя они уже слышали от жреца. Но Тэхен все еще не понимал, кому оно может принадлежать. – На Глассе, помимо общего, существует древний язык, – сказал Чонгук, обращаясь к омеге, – Айсель на нем означает “Луна”. Так что же… мой отец приплыл в Эрат, привезя с собой Демона? Как тот после поражения в войне смог остаться в живых? – Этого я не знаю. Являясь прямым потомком правителей, я связан с Эртерой, и она позволяет мне видеть все то, что сама видела и видит, но не более. Причины, по которым Демон был жив, остались для меня тайной, какую знает, вероятно, лишь твой отец. Мне же известна только причина, по которой Демон стремился попасть на Эртеру. – Какой была причина? – Кровь. Кровь короля той земли, на которой однажды Король Демонов испытал поражение, кровь земли, которая ему неподвластна, на которой у него нет никакой силы, которая свободна от него. Такая была у моего отца, и он получил ее вместе с шансом создать для себя новое, идеальное тело. Демоны эфемерны, бестелесны… им нужна плоть, в которую можно вселиться и которая будет для их тьмы достаточно сильна. Демон был слаб, он утратил бо́льшую часть своей силы и потому искал выход. И нашел его в тот день, когда умер мой отец. Я помню… я был еще совсем ребенком, но мне не забыть то, что видел последним. Твой отец в объятиях Демона, а под ними, вокруг них – королевская кровь. Ты был зачат на ней – потому Эртера тебя и слушает, потому и считает своим продолжением, братом, хоть ты и чужак. Тэхен наблюдает, как тяжелеет с каждым словом взгляд альфы, и Чонгук становится мрачен. Неверие борется с жаждой наконец-то узнать, кто он такой и зачем принесен таким в этот мир. Для чего отец двадцать лет держал его при себе? Для чего после отправил прочь, ни разу не послав к нему ни новых приказов, ни вестей. И что ему ждать теперь дальше?.. – Почему ты говоришь нам все это? Какова твоя цель? Наследник Эртеры склоняет голову, подперев рукой подбородок. Ненадолго он задумывается, поселяя в комнате неуютную тишину. – Я делаю то, что делаю, по многим причинам. Вы здесь, чтобы я смог взойти на законный престол, и правду, какую я отдаю вам, можно считать благодарностью… Однако, это не главное. Ты – угроза, Чонгук. Демон хочет подчинить твою душу и забрать себе тело, и если он до тебя доберется, у Эртеры против него не найдется больше защиты. Люди перед лицом тьмы на этот раз не устоят. Мир падет. – Но тогда где сейчас этот Демон? Ты знаешь? Почему столько лет о нем никому неизвестно совершенно ничего? Люди перестали считать его, как и Фениксов, правдой давным-давно. – Он жив, но, вероятно, сделался слаб после того, как произвел тебя на свет. Тело, в котором он вынашивал плод, не могло выдержать родов. Покинув его, Демон должен был вселиться в другое – в ребенка, который едва появился на свет и который в себе еще не имел сил сопротивляться. Должно быть, вы с ним сейчас ровесники, и он изо всех сил стремится воссоединиться с тобой. Он должен звать тебя, а ты – должен тянуться к своему создателю, вот только… – мужчина кивает головой, указывая в сторону Тэхена, все это время сидящего на краю чужой постели. Чонгук тоже смотрит на омегу и дает их глазам пересечься. – Только – что? – первым не выдерживает омега, которому кажется, что ответ он знает сам, и потому хочет убедиться. – Ваша тяга друг к другу, должно быть, не поддается контролю. Ни телом, ни разумом вам невозможно существовать порознь. У Демонов всегда будет долг перед Луной, как и у Фениксов – перед ее противником Солнцем. Этот долг вам диктует уничтожить друг друга, покой не наступит, пока не исполнится долг. Ты остаешься глух к родительскому зову, Чонгук, потому что тяга к Тэхену заглушает любую другую. – Но откуда тебе известно, что во мне есть кровь Фениксов? – шепчет Тэхен. Не понимает, как тайна, какую никто не ведал, может находиться в руках человека, впервые сегодня им встреченного. – Я лишен глаз и не могу видеть, как человек, но зряч по-своему, – говорит мужчина. – Шрамы на твоей спине ослепительно ярко горят. Тэхен не знает, что ответить на это. Он неосознанно заводит за спину ладонь и касается лопатки. Через одежду следов не чувствует, но знает, что они есть и как им получены. Родной брат лишил его крыльев… а он сам – лишил жизни собственную мать. День его рождения отмечен янтарем и золотом, обмазанными копотью. – Этим рассказом ты нас предупреждаешь, – догадался Тэхен. – Чонгук должен быть начеку, потому что из-за меня он не почувствует Демона, когда тот за ним придет. – Верно. – Это все? – Пока – да, – соглашается наследник Эртеры и кивает им, возвращая губам улыбку. – Вы истощены. Пусть не дорогой сюда, но испытанием водами. Грот – колыбель природы и человечества, здесь нет места никому иному. Внутри стен твердыни ваши истинные сути будут спать. Я советую отдохнуть, пока на это есть время. Из этой комнаты вас проводят к горячим источникам, а после – накроют ужин. – Мы так и не узнали твоего имени, – вспомнил Тэхен, вставая и подходя к альфам ближе. Мужчина приподнял голову, как будто смотря на него, но глаза его оставались все так же закрыты тканью. – Меня зовут Намджун, – ответил он. – Рад знакомству с Принцем Брассилии и бастардом из Гласса. Я надеюсь, со временем оно будет способно вырасти в дружбу.

***

От встречи с Намджуном Тэхен испытывал привкус растерянности. Мысли в голове утягивали в свой суетливый поток, но разобрать их казалось задачей непосильной. Слишком много оттенков они в себе содержали, слишком много чувств, которые были одна другой сильней. Сердце в груди стучало встревоженно, руки цеплялись за подолы накидки, которую ему одолжили, чтобы добраться до источников в тепле. Грот оказался не просто городом. Покинув комнату наследника Эртеры, они с Чонгуком попали в длинный узкий тоннель , проделанный во льду и горной породе. Юная жрица встретила их у самой двери, передала одежду и молча повела за собой. Тоннель оборвался неожиданно, выгоняя прочь на открытое пространство – дно глубокой пещеры, такой широкой и необъятной, что у омеги, как только он посмотрел вверх, закружилась голова. Грот оказался не просто городом… а убежищем, спрятанным ото всех внутри вулкана, под водами ледяного озера в объятиях вечной мерзлоты. Пещера блестела от скопления влаги на острых солевых столбах, растущих с потолка и из земли, от кристаллов льда, что веками врастали в застывшую тысячелетнюю лаву, и от мерцающей воды, текущей тут и там паутиной мелких ручьев. Трудно было вообразить, насколько огромен подземный город. Часть его пряталась в тоннелях, часть была раскинута на пустых пространствах между водяными потоками, бирюзовыми озерами и природными колоннами. Вокруг было многолюдно, но тихо. Тэхен все время, пока длился их путь, ежился от висящего среди жрецов немого спокойствия. Ни смеха, ни споров, ни суеты… он невольно вспомнил, как шумно было в последний раз на улицах Виолы, когда они с Чонгуком сбежали в город по секретным ходам. Принц устал, должно быть… потому что от этого воспоминания ему вдруг захотелось домой. Но до Брассилии им еще предстоит завершить все взятые на себя обязательства. А сейчас – их ждет короткий отдых. И часы, когда они оба: и Тэхен, и Чонгук, – обращенные в людей. Их кожа имеет одинаковый цвет, и кровь не бурлит от тьмы или пламени. Тэхен боле не чувствует тяги… вернее, она к мужчине стала совершенно иной. Чистой, ничем не оскверненной. Пусть только на время, но любовь освободилась от ненависти, какую диктовал пылавший внутри огонь. Жрица привела их к еще одному тоннелю, и они затем долго спускались вниз по скользким ступеням сквозь белоснежный пар, что тянулся из прорезаемой светом ламп глубины. Внизу находился горячий источник. Белоснежная от соли пещера с россыпью жеод в породе была заполнена теплом, от которого продрогшие и истощенные тела вмиг невольно расслабились. Веки Тэхена затрепетали, и он глубоко вдохнул влажный воздух с запахом мокрого известняка. – Эта вода наделена целебными свойствами, она поможет прийти в себя. Оставайтесь здесь, сколько будет нужно, – наконец жрица, остановившаяся за их спинами, подала голос. Тэхен обернулся, чтобы взглянуть на нее. Их оставят одних? – Как закончите – поднимитесь на поверхность и любому скажите провести вас в трапезную. Вам не откажут. Принц кивнул, показывая этим жестом, что понимает. – Благодарим тебя. Девушка не ответила больше ничего. Развернувшись, она их покинула. Мгновение его и Чонгука окружала повисшая тишина. А после Тэхен услышал шаги, ведущие к нему. Шаги остановились, и плечи омеги осторожно накрыли ладонями, Чонгук приник к нему со спины, протяжно выдохнул в покрывшийся мурашками затылок. Тэхена всего пробрала дрожь, едва успевшее расслабиться тело встрепенулось, и внутри натянулись тонкие струны, от волнительной щекотки заставляющие омегу дышать судорожно. Спустя два месяца невыносимой разлуки они вновь оказались наедине. И к тому же… …теперь они могут без боли друг друга касаться. Потому, когда Тэхена мягко поворачивают за плечи, он прикрывает глаза и смотрит взволнованно под ноги сквозь свои дрожащие ресницы. Ждет. И дожидается – касание к его лицу осторожное, пальцы Чонгука – огрубевшие, но теплые – невесомо скользят по щекам, затем по скулам, большой палец проводит под нижней губой омеги, заставляя ее приоткрыть, и мужчина подается вперед уже не так сдержанно, сталкивается с Тэхеном носами, выдыхает… целует с жаждой, с чувствами и влажным языком, который запускает в чужой рот. Их поцелуй жадный, но отчаянно нежный. И пусть в крови Тэхена больше нет пламени – душа загорается пурпурным огнем. Кожу от него плавит, воздух делается вязким… – Такой мягкий и теплый в моих руках, – шепчет Чонгук, а затем целует снова единожды… дважды… он не может перестать, снова и снова захватывая желанные губы, пока его руки ласкают кожу омеги, запоминают, какая та на ощупь. Пока они могут. – Зайдешь со мной в воду? – голос Тэхена не громче, чем плеск волн, танцующих в источнике. У принца щеки становятся пунцовыми, а губы – красными, словно летние маки, что неожиданно расцвели среди вечной зимы. Сердце бьется так, будто спешит убежать куда-то, и у Чонгука в груди его собственное стремится следом. Потому что раздельно им уже нельзя. Тэхен не дожидается ответа. Отстраняется, поворачивается к Чонгуку спиной и отходит к источнику. Медлит у самого края… потому что от мысли, что хочет сделать, душа в нем метается. Пальцы до белых костяшек стискивают меховую накидку, но затем все же та с глухим звуком падает наземь. Миг спустя рядом оказывается и остальная одежда омеги. Серебро распущенных длинных волос заслоняет шею и спину, голой кожи ласково касается жар, а вода, в какую он погружается осторожными неспешными шагами – словно парное молоко. Внутри трепетом мучает предвкушение… омега замирает, когда вода становится ему по пояс, пряча ноги и пах, который от мыслей, всю прошлую жизнь удерживаемых под обреченным контролем, сводит истомой. Мучительно… но не страшно. С тем человеком… мужчиной, кто стоит за спиной, Тэхену не страшно больше ничто. И потому, когда со стороны берега слышится плеск, омега выдыхает и послушно ожидает, когда к нему присоединятся. Ждать не приходится слишком долго. Чонгук останавливается, вновь как и на берегу, точно у него за спиной, носом касается волнистых локонов… ладони накрывают талию под водой, вскользь касаются границы, где внизу кожа спрятана под защитой из драгоценного металла. О чем мысли альфы?.. Мысли Тэхена в этот момент – лишь об этих касаниях, о силе, которую ради него держат в узде, выпуская лишь малость, чтобы слегка надавить пальцами, скользя вверх по впалому животу и груди, прижимая к себе ближе. Чонгук убирает его волосы с одного плеча и тут же касается открывшейся кожи губами, дарит мягкие влажные поцелуи, поднимается ими по шее и едва кусает за мочку уха, вызывая тихий смех. – Повернешься ко мне? Конечно. Тэхен оборачивается медленно… но сразу после ловит лицо Чонгука своими ладонями, порывисто целуя, жмется тесней, зарываясь пальцами в волосы, посылает капли со своих рук орошать голую кожу мужчины… а затем находит его ладонь на своей талии. Тэхен жмурится, разрывает поцелуй для того, чтобы судорожно выдохнуть. Переплетает с Чонгуком пальцы, ведет их ладони вверх по своему телу, пока сердце оглушительно стучит… и останавливает их у себя между ключиц, позволяя коснуться того, что давно хотел показать. Наконец время и шанс для них двоих наступили, слившись в одно. И они могут тоже стать едины. Тэхен этого хочет. Альфа застывает, когда его пальцы очерчивают украшение, ведя вдоль солнечных лучей на медальоне, который инкрустирован янтарем и розовым кварцем. Он его уже видел, он помнит, как Лисон снял украшение с шеи убитого Фиалкового Короля. Тэхен не говорит ничего, дает ему время самому разобраться с тем, что внезапно открылось глазам. Во взгляде омеги блестящими вихрями закручивается жидкое золото. Сам он горячий, хрупкий и мягкий, дышит поверхностно, то и дело проходится розовым языком меж распахнутых губ… он перед Чонгуком почти весь обнажен и перед ним таким так легко потерять голову. – Лисон сказал мне, что этот ключ открывает замок от королевской сокровищницы. Тэхен мягко усмехается, бросая взгляд вниз между ними, туда, где обоих скрывает вода. – Ты же его знаешь… нужно было уточнить, какую сокровищницу он имел тогда в виду. Чонгук рад бы тоже посмеяться, да не выходит – язык отнялся. Не понимает, почему вдруг перед омегой внутри распускается такое волнение, но пальцы его, что все не перестают касаться медальона и ласкать чужие ключицы, дрожат. Ведь если ключ сейчас буквально у него в руках, и Тэхен совсем рядом, это значит… – Мы не можем знать, когда в следующий раз выпадет шанс без боли друг друга коснуться, – шепчет Тэхен, будто читает его мысли. Омега укладывает руки на плечи мужчины, вжимает в кожу подушечки пальцев. – Пока он у нас есть, хочу стать твоим. Принц тянется к мужчине навстречу, податливо гнется и щекой упирается в ладонь, которую Чонгук подносит к его лицу. Прикрывает доверчиво свои золотые глаза, подставляет зацелованные губы под еще один поцелуй. Хочет стать его. Хочет его. – Когда мы покинем Грот, а наши сущности воскреснут и вновь возненавидят друг друга, я хочу, чтобы ты помнил, Мой Принц, – произносит Чонгук в губы омеги тихо, на грани шепота, пока руки его скользят вниз, к узкой талии. – Сильнее моей к тебе ненависти лишь любовь. Навсегда, Тэхен. – Навсегда, – повторяет Тэхен за ним отчаянным эхом.

Seven Devils – Florence + The Machine

Следующий их поцелуй – это нечто отчаянное. Чонгук склоняется к омеге, а Тэхен пылко подается навстречу, позволяя запрокинуть свою голову вверх и захватить губы в плен, чтоб терзать сладко и долго. Они очень громкие, заставляют воду идти волнами и рождать брызги, потому что руки не могут остановиться – скользят по телам, сжимают и дарят ласку, которую не дарили друг другу еще никогда. А она им нужна, они до этих мгновений даже не представляли величину этой нужды и теперь в ней потонули, обезумели. Лишились рассудка. В очередном страстном порыве Чонгук приподнимает его, прижимая друг к другу их распаляющиеся тела, заставляет схватиться за себя крепче, не перестает целовать и слепо шагает в направлении берега. Тэхен в это время исследует ладонями его сильные плечи, затем переходит на шею и напоследок зарывается пальцами в волосы, лаская затылок. Альфа от этой ласки шипит, крепче стискивает упругую мокрую кожу, заставляя омегу прогнуться сильней и в своих же действиях не узнать себя. Но он не пугается этого. Ничего ему не страшно рядом с Чонгуком. А тот садится на край каменистого берега, оставляя ноги в воде, придерживает Тэхена на своих коленях. Позволяет омеге рассмотреть себя всего, обнаженного, возбужденного, но продолжающего держать контроль над своими желаниями. Чонгук все еще нежен, целует теперь не спеша – не хочет напугать своим напором целомудренного принца, стремится, чтобы он в его руках чувствовал себя не только желанным, но еще и до дрожи любимым. Оберегаемым. Внутри у альфы совершенно не то желание взять и затем разорвать на части, какое он преследовал год назад, держа путь на Виолу. В нем теперь желание – слиться с омегой в одно. Быть с ним всегда рядом и принадлежать ему. Потому он скользит ладонями по хрупкому телу медленно, ласкает кончиками пальцев спину со шрамами на лопатках, ноги от основания бедер до мягких икр, бока и очертания ребер… он целует его ключицы и грудь, проводит языком вдоль увечья на шее, которое сам когда-то по неосторожности посмел оставить. А Тэхена от ласк этих гнет, как вереск под ветром. Он жмурит глаза и кусает губы, хватается за мужчину, который его загоняет в плен из множества чувств, никогда до этого не испытываемых телом. И он сгорает, прекрасно справляясь без привычного огня под кожей. Как уголек, осыпается искрами и тлеет, когда к нему прикасаются. Он чувствует руки внизу своего живота и решает, что настало время. Разрывает очередной поцелуй, глядит Чонгуку в глаза своими широко раскрытыми от вернувшегося волнения. Медленно заводит руки назад и снимает с шеи солнечный медальон. В молчании принц вкладывает его в ладони Чонгука и заставляет его сжать пальцы. Мягко прижимается губами к губам. Чонгук не сомневается и медлить не смеет. Тэхен обнимает его за шею, утыкается лицом в плечо, а он сам – вставляет замок в отверстие под него на поясе целомудрия и затем поворачивает по кругу до упора. Раздается щелчок. Пояс расходится, звеня металлическими прутьями, соскальзывает по ногам принца, а тот начинает громче дышать. Обнаженный. Он теперь для Чонгука полностью. – Мой Принц, – шепчет альфа, привлекая его к себе, возбужденного и смущенного, но все еще податливого и трепещущего от любого нежного касания. Чонгук очерчивает его лицо одной своей ладонью, а другой – ласкает бедро, скользит медленно все выше и затем сжимает мягкую ягодицу, срывая с зацелованных уст резкий выдох. Альфа притягивает его к себе, между ними теперь – лишь тесные объятия и раскаленная твердая плоть, которая, соприкоснувшись, дарит Тэхену столь сильные впечатления, что он, не сумев сдержаться, впервые стонет. Его красивый голос отражается от стен и воды мягким бархатом, заставляя Чонгука жадно прислушаться. Мужчина крепче прижимает к себе принца и перемещает их обоих дальше от воды, укладывает омегу спиной на скинутые ими меха. Нависает сверху, гладит ноги, которые от волнения Тэхен невольно свел вместе, но спустя миг он поддается – раскрывается, чтобы вновь подпустить к себе. Смотрит на Чонгука уязвимо, с долей волнения, и в глазах его от избытка чувств копятся прозрачные слезы. Влага мочит веер ресниц, холодит горячие щеки и когда достигает губ, заставляет принца их облизать. Целый Мир считает Цветочного Принца самым нежным, красивым и чистым созданием. Певцы рвут свои голоса, восхваляя то, насколько прекрасен этот венценосный омега, насколько глубок его взгляд, насколько движения изящны… но истинную степень его красоты познать может только Чонгук. Сейчас, когда смотрит на него такого, какого не увидит больше никто. И альфа касается пальцами его лица: от глаз ведет по щеке и обводит поплывший контур губ, повторяя путь слез, утирает холодную влагу. Забирает себе, заменяет собой. Заставляет глубоко вдохнуть и задержать дыхание, когда утягивает в новый поцелуй и рукой ведет по телу вниз. Дарит новую ласку, такую, от которой у принца на ногах поджимаются пальцы и бедра начинают дрожать. Между его ног тесно и горячо, дыхание все чаще срывается на тихие стоны, а губы густо испачканы в общей слюне. Кожа на шее пестреет цветами нежных пионов, а на спине Чонгука – тонкие красные полосы как свидетельство невыносимого удовольствия. Сливаясь наконец в одно, они смотрят в глаза друг другу. Тэхен в преобразившемся взгляде Чонгука, избавленном от тьмы, глубоко, Чонгук в нем самом – еще глубже. Делает омегу своим, как его и просили, овладевает телом, плавит собой и заставляет себя подпустить невыносимо близко. К сердцу, к залюбленной до беспамятства душе. Альфа ловит его вздохи губами, вдавливая в меха, собравшие влагу с их тел. Заставляет вспыхивать с новой силой, распробовав удовольствие, выгибаться навстречу, шире разводить ноги и дрожащими пальцами касаться… касаться его всего в попытках притянуть ближе, удержать рядом с собою. Дух в теле силится устоять, но грудь принца уже горит то ли от губ, страстно ее целующих, то ли от стонов, какие он от себя ни разу не слышал. Омега чувствует себя фигуркой из мягкого воска, податливо заводит ногу Чонгуку за поясницу, когда он направляет ее, сжимая упругую кожу на бедре. Выдыхает от того, что вместе с этим движением впускает альфу в себя еще глубже. Ему становится слишком много, слишком хорошо, так, что по щекам снова катятся слезы… Он разбивается, рассыпается, словно брошенный в ураган пепел. Искры обжигают все внутри, лижут низ живота, а после грудь, руки и ноги, и Тэхен жмурится, затаив дыхание. Чонгук останавливается, замирает в нем, притягивает к своему телу плотно, окутывает теплом. Человеческим. Чистым, какая и есть их любовь, свободная от тьмы и огня. Золото встречается с бирюзой… а затем погружается в миртую темноту.

***

Юнги

Anchor – Skillet

Поток реки весь идет рябью из-за капель проливного дождя, что накрыл все побережье плотной небесной чернотой. Юнги не заметил даже, село ли солнце, потому что сквозь завесу свет проходил едва-едва. Вместо него лес, в котором вороний клан разбил лагерь, озаряется молниями, и гром мешает людям уснуть. Юнги тоже не спится. Дождь напоминает ему о Валиссии, рождает чувство, будто они не смогли покинуть ее пугающих берегов, не спаслись, и опасность все еще прячется за плечами. Но ведь того не может быть, правда? Они теперь далеко, на другом краю огромного Мира, за океаном, и вскоре уйдут вглубь материка, чтобы там начать новую жизнь. Наконец-то им больше нечему угрожать. Страх не тревожит мыслей омеги… в отличие от планов о мести, про которую ему сегодня напомнили, разворошив память, будто осиное улье. – Ты очень тихий весь день, – за пояс Юнги обнимают чужие руки, и спина приникает к груди. Тепло. Хосок всегда очень теплый и пахнет дымом. – Я могу понять почему, можешь не объяснять… Просто знай, что я рядом. Юнги не может сдержать слабой улыбки, когда слышит эти слова. Молчит, раз позволили, и накрывает ладони мужчины своими. Пальцы Хосока выводят круги по низу его живота, немного щекочут, и от этого омега смеется, поднимая лицо к нему. – Как твоя тошнота? На суше прошла? – Будто не было, – подтверждает Юнги. – Морская качка на этот раз была ко мне жестока. Хосок сухо целует его в лоб, а затем обнимает крепче, укладывая подбородок на маленькое плечо. Омега же возвращается к наблюдению за дождем. Полог их шатра открыт, и из него видно широкую реку, лес и совсем вдалеке – вершины заснеженных гор. Юнги никогда не видел снега и раньше думал, что за всю жизнь так его и не увидит… судьба порою слишком непредсказуема. Ты никогда не узнаешь, что может случиться мгновение, день или месяц спустя… остается лишь надеяться и молиться всем богам о том, чтобы те не были слишком жестоки, больше никого не отбирали, больше над ним не смеялись. Когда-то Юнги мечтал о такой любви, какую познали родители… теперь у него есть Хосок, и о большем он не смеет мечтать. Только пусть альфа остается с ним рядом как можно дольше, пусть не разлучается с ним никогда. – Когда мы вернем наследника Эртеры в его замок и станем наконец свободны от всех обязательств, мы осядем где-нибудь, построим дом, в котором будем жить, и больше не станем скитаться по лесам, – раскрывает Хосок для Юнги свои мечты шепотом, и омега слушает его очень внимательно. Он – неотъемлемая часть этих фантазий, и ему очень хочется знать, что же еще ждет их в общем будущем. – Мы заведем хозяйство, если захочешь, или будем зарабатывать на жизнь чем-то другим. Можем вдвоем быть охотниками, ловить рыбу… у нас появятся дети… скольких бы ты хотел? Юнги пожимает плечами. Он не знает скольких, но точно хотел бы когда-нибудь встретиться с тем, в ком будет жить продолжение его и Хосока. – Я бы хотел сначала девочку, – отвечает он, смелея и тоже открывая альфе свои сокровенные мечты, пока ему мало знакомые, потому что мечтать он позволил себе лишь недавно. – Маленькую девочку с длинными косами, как у тебя, и такой же улыбкой. – Как мы ее назовем? – Ариадна, – Юнги улыбается теперь широко, пробуя на слух придуманное имя. – Сокращенно Ари. Тебе оно нравится? – Очень нравится. Хосок не может удержаться и поворачивает его к себе, чтобы прижаться к губам, раскрыть их своим языком. Мужчина не настойчив сегодня, не склоняет к более откровенной близости, которая между ними происходит довольно часто. Сейчас уединение окутано иными чувствами – предвкушением совместного будущего, которого осталось ждать недолго. – Я люблю тебя сильней собственной жизни, – шепчет омега, лаская шею и плечи. – И мечтаю о том будущем, какое ты для нас готовишь. – Не жалеешь, что в нем тебе не надеть короны вновь? – Никогда не буду жалеть, – обещает он. И себе, и своему мужу. – Пусть не стану вновь зваться Сапфировым Принцем, мне достаточно быть супругом Вороньего Короля. Ведь с ним я счастлив. – Я постараюсь, чтоб это счастье сохранить навсегда. – Я знаю. Он знает. И верит Хосоку, давно отдал и себя, и сердце, и душу… не отдал лишь обещание позабыть о мести, но этого альфа никогда у него не попросит, потому что отомстить за боль своего возлюбленного, за угнетение своего народа желает и сам. Впереди их ждет счастливое будущее, но вслух они не говорят о не менее важном: впереди еще один бой. На пути к мечте они должны пролить еще много крови, без этого им обоим не видать покоя. Но пока у них есть эта тихая ночь, растворенная в шорохе дождя, теплая постель в шатре и крепкие объятия. А мечты они приберегут для того дня, когда их будет возможно воплотить. И они до этого дня обязательно вместе дойдут, нужно лишь быть терпеливее. – Ляжем спать, – Юнги тянет Хосока за руку. – Я что-то совсем за сегодня устал. Его слушают, идут следом и закрывают полог, отрезая их двоих от дождя, от леса, от зябкости сгустившейся ночи. Лишь гром все еще доносится приглушенно до слуха и затем еще долго его эхо тревожит Юнги сквозь некрепкий сон.

***

Вдруг среди ночи раздается оглушительный крик. Юнги вздрагивает и резко садится в постели, в потемках подается вслед за Хосоком, который уже на ногах. Они переглядываются, но не тратят времени на лишние разговоры. Кто-то кричит неподалеку, и голос ни одному, ни другому совсем незнаком. Нужно узнать, что стряслось и с кем. За пределами шатра к коже липнет предутренний холод. Дождь так и не унялся, стучит по листьям и прибивает к земле молодую траву, побеги которой стоят в глубоких лужах. Юнги, бегущий вслед за Хосоком на голос, что призывает кого-нибудь помочь, с трудом не поскальзывается. Волосы быстро намокают, лезут в глаза и противно липнут к лицу. Они спускаются в канаву у шумящей реки. И видят. – Помогите! – это Чимин. Он сидит на коленях, испачканный в вязкой грязи, лицо красное от слез, а на горле выделяются напряженные жилы, когда его вновь душат рыдания. – Помогите ему!.. – Он что-то еще лепечет сиплым голосом, даже не смотрит на ворон, которые столпились вокруг него. В руках омега укачивает тело своего близнеца. – Он не дышит… – Дайте пройти, – приказывает Хосок, и ему все уступают дорогу. Юнги следует за альфой тенью, но останавливается за его спиной, когда они добираются до Чимина. – Юнги, – Хосок обращается к нему мягче, кивает на омегу, просит помочь успокоить. Юнги не мешкает, притягивает Чимина к себе, обнимает его тело и без труда ставит на ноги, уводя в сторону. Это сделать легко – друг совсем слабый и от отчаяния не в себе. Только все повторяет имя своего брата, а руками цепляется за Юнги, утыкается в грудь мокрым лицом. Юнги держит его, не давая упасть и отстраниться, а сам следит за Хосоком, который в это время склоняется над телом Риса. Альфа касается его шеи, надеясь почувствовать пульс, но обнаруживает совершенно другое. – Он… обескровлен, – произносит тихо, будто сам не верит в то, что говорит. Среди ворон его слова тут же разносятся встревоженным гулом. Никто не представляет, кто бы оказался способен это сотворить. Хосок пальцами очерчивает рану, будто от укуса, у убитого на шее – артерия прокушена. Проверяет, нет ли других ран на теле, но все остальное цело: голова, грудь, руки… Альфа добирается до кисти, сжатой в кулак, раскрывает ладонь… медлит всего лишь мгновение, а затем встает на ноги, отшатнувшись от Риса, заснувшего вечным сном.

Enemy – Tommee Profitt, Beacon Light, Sam Tinnesz

Хосок оборачивается и первым делом смотрит в упор на Юнги. И у омеги сердце с немыслимой тяжестью ухает в пятки. Страх. В глазах его мужа разливается искренний ужас, пока их взгляды сосредотачиваются друг на друге, а вокруг виснет тишина. – Уведите Чимина и проследите, чтобы он переоделся в сухое. Иначе скоро последует за братом, – говорит Хосок, а сам стискивает руки в кулаки. Юнги совершенно ничего не понимает, но разрешает подошедшим к нему воронам забрать у него Чимина. Тот, ушедший в себя от горя, не противится. Хосок тем временем приближается к нему, сжимает плечо и тянет ото всех в сторону, оглядывается, будто ищет в потемках, где может скрываться угроза. Маска бесстрастия на его лице идет трещинами с каждой истекшей секундой. – Он среди нас, – шепчет Хосок ему на ухо, но не дает от себя отстраниться, как только Юнги пытается, чтобы заглянуть ему в глаза. Держит, впервые применяя к нему силу. Так надо. – Мы не смогли убежать, потому что он всегда был рядом, я такой глупец, Юнги... Нужно бежать! – Хосок… – Прямо сейчас иди и возьми трех моих советников, прикажи что бы ни случилось быть рядом с тобой. Я скоро объявлю тревогу, велю всем спасаться. Как только я это сделаю – с советниками уходите от нас в противоположную сторону. Среди всего племени будет слишком опасно. Ты все понял? Хосок наконец отпускает его, дает заглянуть в свои глаза, и Юнги задыхается от того ужаса, который вновь видит там. Мужчина не врет, ему открыта правда, которой омега не смеет перечить. Он должен доверять мужу, помочь ему и сделать так, как он хочет. – Я сделаю то, что ты сказал мне, – обещает. – Только поклянись, что после мы встретимся снова. – Конечно встретимся. Знаешь ведь: с Пиритом мне никакая смерть не грозит. Хосок целует его торопливо, но с чувством, гладит мимолетно по бледной от волнений щеке и подталкивает в нужную сторону. Юнги уносит с собой тепло их прощального поцелуя, ощущая, как альфа продолжает глядеть ему вслед.

***

Хосок

Heavy in your arms – Florence+ The Machine

На грудь что есть мочи тяжестью давит предчувствие неизбежного. И всякое прожитое усилие кажется мужчине криком в пустоту. Как же слеп он был, как же наивен… пытался увести своих людей, спасти стольких из них, скольких сможет, но был слишком беспечен. Растерял бдительность. И вот она – расплата. Он ее видит перед собой и крепко сжимает челюсти, чтобы не выдать ужаса, поразившего мысли. Это все? Конец для каждого из них? Он потеряет людей, которые доверили Королю все, что у них есть. Доверили жизни. И он сам… какой же идиот, что посмел возомнить себя богом для них. Посмел себя назвать Королем… Нет. Он не был ни тем, ни другим. Просто мальчишка, который давно должен был сгинуть потерявшимся в диких топях. Продолжение своей жизни он получил в подарок по чистой случайности. Другие такого подарка уже не получат. – Прекрати, – просит Пирит, пытаясь пробиться к Хосоку сквозь жижу густого отчаяния. – Не смей опускать рук, когда они еще дышат. И ты дышишь тоже. Хосок не может говорить с духом вслух, потому использует мысли, пока взглядом водит кругом. Замечает, как Юнги с советниками скрывается в темноте узкого пролеска. – Твоей силы хватит, чтобы вернуть меня к жизни, если..? Пирит медлит. – Не знаю. Раз может скрыть от меня свою сущность, значит он очень силен, значительно превосходит меня. – Он тебя уничтожит? – Если захочет. Но мы не знаем, каковы его помыслы. Раз он все еще не раскрыл себя, значит есть причина скрываться. Но… Пирит не продолжает мысли, но Хосоку этого и не надо. Он горько усмехается, понимая, что имелось в виду. Благодаря духу мужчина тоже ощущает – тьма грядет, растет, приближается. Скоро она их накроет. Пора. Хосок переводит дух, ладонь опускает на рукоять своего клинка, глаза жмурит… – Всем просыпаться! – он кричит так громко, как только может, раздирает легкие, озираясь на своих людей, которые замирают, услышав его. – Будите тех, кто спит, нужно бежать! Быстрее! Уходите в лес, бегите в горы! Он все еще их Король, все еще их божество, и вороны исполняют приказ, верят ему, хоть в своих глазах Хосок этого уже не достоин. Он не знает, спасется ли теперь из них кто… спасется ли он сам… Поднимается шум, лагерь встает на дыбы, словно стадо переполошенных лошадей. Тревожная буря сносит шатры, топчет костры и оставленный скарб. Люди кричат, ищут друг друга и нестройным потоком скрываются между толстых древесных стволов. Начинается бегство, но что страшнее… Для него объявляется охота. И страшен зверь, который заметил, что добыча пытается спастись от него. Люди кидаются врассыпную, по тропам, огибая деревья, рассекают густой лес, что омыт холодным дождем. До снежных равнин еще долго, но никто из них, подгоняемых приказом вожака, не смеет остановиться. Слова сказаны, а значит, им нужно следовать. Значит, по-другому нельзя, а если продолжают бежать – есть еще надежда. Но не для всех. Потому что время проходит, и Хосок, затерявшийся в глуши среди остальных ворон, слышит первые крики. Тьма оживает и, бестелесная, причиняет удушье несчастным, которым случилось провалиться в нее. Тени преследуют людей по пятам, скользят по морщинам древесных стволов, шелестят листьями и рыхлят напитанную влагой почву. Их не убить, от них не убежать. Не обмануть, не умолить. Тени пришли не за ними, но за своим повелителем. А он сам – за кем пришел? – Все к реке! – кричит Хосок, направляя людей, чтобы те, сбитые страхом со всех ориентиров, не сгинули среди непроходимой ночной глуши. – Берите левее! И двигайтесь вдоль нее. Выйдем на равнину, и там доберемся до Грота! Он сам не верит своим же словам. Путь до города, затерянного в горах, в точности не известен ему и очень далек. Их настигнут и убьют гораздо раньше, чем они даже ступят на снег… но остановиться и сдаться сейчас мужчина не может. Он не знает, как это сделать. Как еще больше их всех предать. Бороться, так до последнего вздоха. Рядом с теми, чьи судьбы взял под свою ответственность. Он их не бросит, не оставит одних, словно жертву тому, кому никогда не согласится молиться. Тьма, губящая невинных, недостойна молитв. Ни один бог недостоин, если проявляет жестокость к своему народу. Потому Хосок и не верит в богов. Только в людей. Только в жизнь, даже если той осталось длиться недолго. Река близко – он ее слышит. Бежать становится тяжело, потому что дорога поднимается в гору. Вода впереди шумит, падая с высоты, ударяется после о камни, и по округе призывом разносится шум. Впереди водопад, и если обрыв его слишком высокий, то он сослужит непреодолимым препятствием. Хосок чувствует, что они самих себя загоняют в угол, а ноги – все равно бегут. Бегут, потому что тьма не отстает и лишь нагоняет. Крики слышатся Хосоку отовсюду, заставляют слезы собираться по кромке ресниц и туманить взгляд. Сердце Вороньего Короля, одного за другим теряющего своих братьев, стонет и плачет. Кровоточит. И от нескольких десятков ворон до водопада в живых добирается всего ничего. Хосок одним из первых тормозит на самом его уступе, в шаге от альфы стремительным потоком, набравшим мощь после длительного дождя, гремит река, торопясь сорваться в пустоту. Над пустотой мороком разверзается небо, под ней же, далеко внизу – каменистое дно неглубокого озера и речные пороги. Прыгнешь – не переживешь приземление. Останешься стоять – отдашь душу тьме. Он видит, как некоторые его братья, становясь свидетелями того, как других поглотила озверевшая неизвестность, добежав до обрыва, не останавливаются. В отчаянии прыгают, чтобы вскоре разбиться. Для них такая смерть становится выходом гораздо лучшим, чем быть растерзанными хищной чумой, от которой пытались сбежать на другой конец Мира, да не смогли. Ничего не вышло. Хосок может тоже прыгнуть сейчас, и тогда он, в отличие от собратьев, спасется. Пирит его возродит, как делал это не раз, альфа вновь будет дышать. Да вот только… Взгляд ненароком чертит по другому берегу реки и замечает там движение, а после мужчина осознает – на него смотрят тоже. Сиреневым, испуганным взглядом. – Юнги. Омега весь вымок до нитки и перепачкан в грязи, в руке сжимает кинжал, но как только видит Хосока, роняет оружие их своих пальцев, которые неприкрыто дрожат. Он один. И он в ужасе. Дергается, пытаясь понять, нет ли кого у него за спиной. И Хосок понимает, что те, кто отправился в бегство с омегой и должен был его защищать, тоже уже мертвы. Все мертвы, никого, кроме них, не осталось. Тьма вскоре подберется и к ним. А они замирают в отчаянии на краю высокого водопада. Из-за шума воды не могут услышать друг-друга. Но Хосок видит, как губы Юнги шевелятся… Они шепчут Хосоку прощания. – Нет… Нет, Юнги! Он знает, что его не услышат. Стихия все отберет. Не сжалится и продолжит наблюдать безучастно за их отчаянием. Хосок тянет к нему свои руки, но между ними двумя расстояние – пропасть. Омега вытягивает свою руку тоже, а сам оглядывается вновь, на деревья за его спиной, сквозь которые прорастать начинает вязкая тень. Альфа знает, что и к его собственной спине уже подкрались Демоны. Они дышат ему в затылок могильной стужей. Но он не может заставить себя обернуться и перестать смотреть на Юнги. Сиреневый взгляд – вот, что запечатлевает Хосок в своей памяти перед тем, как омега совершает последний шаг и его тело срывается в пропасть. Альфа кричит, ощущая, как сердце в его груди останавливается… И жизнь его в следующий миг наполняется тьмой.

***

– Юнги...