Сага о последнем Фениксе

Королевство Флат, берега у подножия Грота

Юнги

Obscura – Power-Haus, Christian Reindl

– Юнги! Проясняющееся сознание от постороннего голоса будто срывается в пропасть, и он жадно глотает воздух сквозь распахнутый рот, силясь выпутаться из удушающей неизвестности. Глаза распахиваются, но ничего не видят толком – бушующий ливень безжалостно заливает их, мешая свои воды с холодной рекой, в которую Юнги оказывается по грудь погружен. Вода повсюду, она пропитала насквозь одежду, ослепила, залилась в ноздри и рот. В глотке от нее остро першило, и Юнги закашлялся, дергаясь и ударяясь затылком об острые камни, какими был устлан пологий берег. Вокруг все шумело: скрипучие стволы деревьев и их лиственные кроны, дождь, река и водопад неподалеку… Водопад. Слабое тело движется неповоротливо, но омега все равно, сцепив зубы, заставляет себя подняться. Он цепляется пальцами за валун рядом с собой, опрокидывает себя на него грудью, наполовину еще в воде, сносимый течением, и дрожащими руками подтягивается изо всех сил, чтобы полностью оказаться на суше. После он пытается отдышаться, замечая, как перед глазами разрастаются вязкие черные пятна. Голову пронзает тупая боль, топящая в себе половину встревоженных мыслей. Но Юнги помнит про водопад. Он задирает голову и сквозь бушующую непогоду силится разглядеть хоть что-нибудь на вершине крутого обрыва, с которого не так давно спрыгнул. Он ведь должен был умереть… – Юнги. Омега затаивает дыхание и озирается по сторонам. Голос ему незнакомый и странный – невозможно понять, откуда тот исходит, будто… По телу проходит озноб, когда догадка настигает Юнги. Он замирает на мгновение, глаза окончательно теряют способность видеть – застилаются подступающим к разуму ужасом. Он боится обрести подтверждение, боится, что не выдержит правды. Побледневшие губы распахиваются, беззвучно шепчут имя, которое раньше слышал из других уст: – Пирит?.. – Ты не ошибся. Три слова становятся ему приговором. Разъедают кожу, плоть, кости и заставляют гнить отравленное тревогами сердце. – Почему ты не с ним?! – Юнги знает, что Пирит сейчас внутри его тела, и увидеть духа нельзя, но все равно озирается. Зрачки его глаз – бездонные, пустые, – извергают наружу отчаяние. – Почему я слышу тебя в своей голове?! Он вскакивает на ноги и тут же запинается, словно зверь, какому нанесли смертельную рану, омега силится кинуться то в одну сторону, то в другую, но слишком растерян, чтобы наконец-то выбрать для себя направление. Он ждет ответа. В нем все еще тлеет надежда… Почему Пирит здесь? Почему покинул тело своего хозяина? – Ты знаешь ответ. НЕТ. – Нет, - шелестит Юнги, будто за один миг успел обезуметь. - Нет! Ум помутился, мысли рассеялись, и осталось одно лишь неверие. Ледяное оцепенение вонзилось в тело, пробрало до самой души, оглушило. Глаза вновь обратились к обрыву, дыхание на миг замерло, а после – сорвалось, как и омега сорвался бегом. Кинулся. Он кинулся прочь от реки, бесстрашно нырнул в густой неприветливый лес, позволяя ногам увязнуть в дождливой трясине. Пирит звал его, просил услышать, образумиться и спасаться от той угрозы, какая еще не покинула эти места, но Юнги больше не способен был слышать, не способен был думать. И чувствовать. Все силы, что еще наполняли его маленькое, промокшее тело, обратились в уродливое нечто. Оно пробурило дыру по центру груди, края ее обуглились, а внутри сердце коптила ярость. Отчаянная, дикая, безумная ярость, с какой Юнги отказывался верить. Он не верит. Не может, пока не увидит все своими глазами. Не увидит его. Зубы стиснуты вместе, а ноги забиваются от долгого бега. Под ребрами сухо, как от пожара, потому что дыхание вырывается и врывается в тело обратно беспорядочными остервенелыми толчками. Холм, на который он в обход взбирается – скользкий и плотно заросший бурьяном. Колючий кустарник режет омеге пальцы, по лицу хлещут свесившиеся вниз от воды древесные ветви. Больно. Как же чудовищно ему сейчас больно. Никогда еще боль не была так сильна. Никогда еще он так не цеплялся за неизвестность. Холм становится все круче, все больше каменной породы выступает из-под земли. Юнги запинается, падает, стестывает ладони об кору и острые валуны, но встает и снова бежит, бежит, бежит… разбиваясь с каждым шагом, крошась и трескаясь. Но только ни за что не останавливаясь. Ему нельзя. Никак нельзя, пока цель его не достигнута, и он не видит ее своими глазами, в которых слезы собрались мутной пеленой, но так и не решились пролиться. Лишь пресность дождя орошает бледные щеки, увитые племенными узорами, студит, пробирает до дрожи, будто пытается изгнать огненного духа у Юнги из-под кожи. Он возвращается в лагерь. Тот разрушен и обезображен: всюду лежат брошеные вещи, и потухшие кострища темнеют, так и не прогорев прошлой ночью до конца. Здесь холоднее – за резкой полосой деревьев виднеется морское полотно, и Юнги замечает, как по нему к берегу скользят два валиссийских корабля. Их братья вскоре прибудут… но сейчас омеге не до них. Он не может останавливаться ни на жалкую секунду, ноги попросту его не слушаются. И он бежит. Прочь из лагеря, как бежало вчера воронье племя, спасаясь от настигшей угрозы, как бежал Хосок, спасая Юнги. Вдоль шумящей реки по грязи, в которой виднелись глубокие рытвины от торопливых шагов. Все ближе и ближе к вершине гремучего водопада. Глаза скользят по округе, омега стискивает руки в кулаки и подавляет в них крупную дрожь, когда замечает то тут, то там лежащие в дождевых лужах тела. Бездыханные. Все, что осталось от его сестер и братьев. Тьма пришла и забрала их, отняла. Юнги все еще не верит. Нет. Это не надежда сражается в нем… а знание, что если он лишится Хосока – то умрет. Он умрет без него. В ту же секунду. Он не выдержит этой боли. Последний рубеж из кустарника остается между ним и вершиной обрыва. Снова ветки ранят, снова листва хлестко скользит по лицу… Но вот перед Юнги больше ничего нет. Нет больше для него ничего во всем мире. Потому что на прогалине, рядом с тем местом, где река срывается в пропасть и с ревом устремляется вниз, лежит одинокое тело. Еще одно бездыханное. Тело Хосока.

Experience (Orchestral) – Daniel Hope, I Virtuosi Italiani, Cosimo Maria Palopoli

Юнги рушится. Колени разбивает об землю и своею душой обращается в прах. Рот его сам открывается, и глотка, сокращаясь болезненно, рождает из себя звук нечеловеческий. А страшный, мертвый, низкий и хриплый, трескающийся, будто карканье ворона. Звук выходит, унося с собою последние крохи воздуха, и Юнги задыхается после, дрожа, корчась, впиваясь пальцами в грязь. Его крючит от боли, рвет на части и прибивает все ниже, ниже… он иссякает, из него вытекает всякая жизнь, и он перестает ощущать себя человеком, превращаясь в агонию. Кроме нее, в Юнги больше ничего нет. Он горит, шипит, плавится и продолжает грубо хрипеть, глотая урывками воздух. Его губы от натуги посинели, иссохли, а лицо – обескровилось. Сирень в глазах превратилась в две бездонные страшные пропасти. Он ползет вперед. Ползет к телу на онемевших коленях. Ползет к нему. Горбясь в спине, сцепив зубы, ползет, пока рука не касается чужого неподвижного плеча, и у Юнги от касания, от холода, осевшего на кончиках пальцев, дыбом встают волосы. Хосок лежит на животе, окруженный дождевой водой. Его темные косы с вплетенными в них пестрыми перьями все разметались и испачкались, одежда, которую только вчера Юнги ему помогал надевать, вымокла до последней нитки и стала ледяной. Омега, превозмогая себя, тянет его за эту одежду, опрокидывает навзничь себе на колени, хватается за плечи, притягивая как можно ближе, и сердце его останавливается от страха, когда он видит наконец родное лицо своего мужа. Бесстрастное, бледное, с закрытыми глазами, по которому стекают капли дождя. На коленях Юнги Хосок уснул вечным сном и плачет теперь пресными слезами. Юнги плачет тоже. Больше не может держаться… больше ему и не надо. Дыра, что в груди, становится такой глубины, что черная неизвестность ее заставляет омегу ослепнуть, оглохнуть, оцепенеть. Слезы горькие. Ядовитые. Они жгут ему глазницы и губы, заставляя оскалиться от того, насколько становится невыносимо быть. Он молит богов о том, чтоб исчезнуть. Чтобы никогда не рождаться, чтобы не жить никогда, раз жизнь в один миг способна обратиться в настолько уродливое нечто. В нечто… а сам он – в ничто. В эхо надсадного, жалкого крика, в шепот, который обращает сам не помнит к кому: – Помоги ему, помоги, оживи… Ты ведь можешь, ты можешь помочь, ты ведь можешь помочь… Юнги мелко дрожит в лихорадке, его разум внутрь себя пускает безумие, потому что разуму слишком страшно сейчас хранить трезвость. В трезвости он больше себя не находит, он потерялся и пропал без вести внутри самого себя, на прогалине рядом с высоким обрывом, в луже воды, под дождем, которому нет конца. На руках своих баюкая успевший окоченеть труп, у которого наблюдать может до отчаяния знакомые, любимые, драгоценные черты. Цепляется за некогда самое дорогое сердцу… а теперь у него сердца нет. Теперь у Юнги ничего нет. И Юнги нет. Юнги рыдает и воет, к груди прижимает Хосока, гладит по лицу, по шее, ладони прижимает к неподвижному сердцу. Омега плачет громко, а сам даже не слышит. Он срывает свой голос и сипло молит Пирита вселиться обратно в смысл всей его жизни, он умоляет, согнувшись над телом, прижимаясь своим лбом к чужому холодному лбу. Но Пирит здесь бессилен. Дух своей силой способен лишь заживлять раны, но не воскрешать. А жизнь давно покинула тело Хосока. От смерти у духа спасения нет. Хосок все свои дни отдал Юнги. Все до последнего, что еще ему были отведены. Вороний Король сдержал свое обещание. За спиной у Юнги нарастает шум, земля сотрясается от ударов бегущих ног. Вороны, что высадились на берег с запоздавших кораблей, видимо, обнаружили брошенный в спешке лагерь и по следам двинулись на поиски братьев. А нашли Юнги, который, словно ребенка, в своих хрупких руках баюкал Хосока. Их вечного бога, который наконец их покинул. Юнги не может справиться со скорбью, не может отпустить мужа от себя. Он обнимает его, будто тот и впрямь спит всего лишь, доверчиво предавшись мирной неге в любимых объятиях. Берет за руку, подносит к своим губам и целует… а затем разжимает его пальцы, чтобы сплести со своими, но в зажатой крепко ладони вдруг находит то, что колет на миг горячей трезвостью. Хосок в ладони своей до последнего вздоха прятал синее фазанье перо.

***

Грот, поселение в горах Флата

Чонгук

Hold on for your life (feat. Sam Tinnesz) – Tommee Profitt, Sam Tinnesz

Чонгук приподнимает согнутую в локте руку, и Эхо, хлопая крыльями, взлетает к небесам. Альфа же остается на своем месте, запрокинув голову, он наблюдает, как белоснежная птица все сильней сливается с бледным полотном утреннего небосвода, удаляясь от поселения к морю. Эхо с собою уносит вести для Вороньего Короля и его людей: наследник Эртеры найден, дела идут по плану. Со дня на день к предгорью, где глассийцами разбит лагерь, должен был подойти и Хисон с отрядом из подконтрольного ему Эрата. Чонгук познакомит брата с Хосоком и Джином, передаст Намджуна им троим под сохранность, а сам с Тэхеном и своими людьми направится в Гласс. В место, где когда-то был его дом… но сейчас Чонгук в этом уже не уверен. Тоска по снежным просторам и вечной ледяной ночи не трогает, не заставляет болеть собою, ее будто и нет вовсе. Все, о чем способен думать мужчина, сосредоточено отныне рядом с ним и пахнет южным полуденным солнцем. А солнцу, как это известно, нет места на его родине. Но пока что альфа просто стоит на открытом пространстве посреди огромного, занесенного снегом и обледенелого кратера, наблюдая за полетом своего ворона. Всюду здесь по земле тянется паутина прозрачных ручьев, посылая в воздух эхо хрустального звона. Рассветное солнце слепит глаза, а морозный воздух, которым Чонгук дышит сейчас особенно жадно, изморосью схватывает все внутри. Бледная кожа, которая осталась не скрыта одеждой, у него раскраснелась, по ней тысячью игл бегает холод, и Чонгук чувствует себя в этот момент как никогда живым. И свободным. Здесь он снова простой человек, без черной кожи, клыков и когтей, без жажды убийств, что согрели бы руки, без ненависти и ядовитой тяги к тому, кого любит. Грот своей светлой магией отсекает темную суть альфы, сажает зверя на прочные цепи, заглушает его голодный рев, и внезапная чистота, которая теперь озаряет сознание, непривычна до легкой растерянности. Чонгуку нужно время наедине с ней, чтобы привыкнуть… но стоит ли привыкать?.. Альфа крупной темной фигурой здесь выделяется, но окружающим его жрецам, занятым своим делом, совершенно неинтересен. Они убедились, что в нем для них нет угрозы, и потому даже не удостаивают Чонгука взглядом своих диковинных белых глаз, в которых навеки застыло бесстрастие. Проходят мимо и хранят тишину, как хранили ее и вчерашним днем, а затем укрываются от лишних глаз в пещерах и, должно быть, совершают там свои ритуалы, исписывают бесконечные свитки, молятся древним богам… Чонгуку их быт тоже неинтересен. Ему гораздо больше нравится теперь стоять вот так под скользящим по небу солнцем, щуря непривычно чувствительные глаза от его яркости и от того, как лучи отражаются на белом снегу. На входе в одну из пещер, проделанных в заледенелой горе, альфа видит Джина и Намджуна. Грифон поддерживает своего господина, помогая тому беспрепятственно выйти наружу, и они переговариваются о чем-то между собой. Грифон хмурится, медленно двигает губами, которые время от времени поджимает и закусывает верхними клыками. Самого разговора Чонгук не слышит. Он решает, что узнавать ему и не надо. Вместо этого сам мужчина разворачивается и все еще незамеченным уходит прочь, попадая под своды другого тоннеля, из которого не так давно вышел, чтобы проводить в полет Эхо. Он возвращается в комнату, которую с минувшей ночи делит с Тэхеном.

Over the love – Florence + The Machine

Небольшая келья, грубо вырубленная в горной породе, встречает альфу жаром неустанно горящего в ней очага. Огонь танцует, лаская яркими языками обугленный камень, и пожираемое им с аппетитом дерево тихо потрескивает, изнутри тлея насыщенным рубином. Тэхен, который обнаруживается у самого очага, по плечи завернутый в меховую накидку, тут же оборачивается, стоит двери в комнату приоткрыться. Его глаза мимолетно вспыхивают, отражая всполохи пламени, но затем так же быстро и потухают, а сам омега будто становится сразу мягче, его хрупкие плечи опадают, и он замирает, оставаясь вполоборота к Чонгуку, чтобы пронаблюдать, как тот закрывает за собой дверь и скидывает с плеч тяжелый плащ, от которого все еще веет уличным холодом. Серебряные волосы омеги не собраны, струятся по спине дикими волнами, кудрявясь сильнее обычного после вчерашних купаний, на голой шее алеют следы, и у губ контур настолько размытый, что не смотреть на них практически невозможно… и эта накидка, какую он спереди прижимает к груди… Чонгук становится перед ним, склоняет лицо, чтобы зависнуть над омегой и дать их взглядам утонуть друг в друге. Принц тихо вздыхает, едва заметно качнувшись навстречу. – Я проснулся и не нашел тебя, – упрекает, но мягко, шепотом, боясь нарушить их вновь обретенное единение, спугнуть то, что они вдвоем для себя вчера открыли. Пальцы сильней стискивают мех накидки, Тэхен лижет губы. – Где ты уже успел побывать? – Отправил Эхо к берегу, а после сразу вернулся сюда, – послушно отвечает Чонгук, и его руки тянутся внизу, находя талию омеги, скользя по ней и притягивая хрупкое тело ближе, – к тебе, – добавляет, получая затем в награду нежную улыбку, и даже пугается от того, с какой легкостью эта улыбка на губах принца способна поставить его на колени. – Когда мы отсюда уйдем? – Скорей всего, завтра. Хисон должен быть уже на подходе. – Значит, у нас совсем мало времени, – омега хмурится, но всего на мгновение, а затем тянется к Чонгуку губами, прося о поцелуе. Мужчина отвечает, старается сделать это осторожно и мягко, проводит ладонями по спине Тэхена, чувствуя, как тот сам жмется к нему тесней, но затем альфа отстраняется, распрямляясь. – Должно быть, вчерашняя ночь тебя утомила. А вскоре нас ждет дорога не из самых простых. Не лучше ли будет вернуться в постель? Отдохни еще… Тэхен изгибает брови и тянет вверх уголки зацелованных губ. И будто бы даже слушается, на шаг отходит от Чонгука, а затем отвечает: – Вернусь, разумеется… но один этого делать не стану. Накидка падает на пол, выпущенная из его рук. Обнажает омегу полностью, открывает всю красоту нежного тела перед тем, для кого и цветет, кого манит мягкостью и теплом. Тонкие пальцы проворно цепляются за широкие плечи, не терпя возражений – Тэхен всегда был особенно упрям, если целью его становился Чонгук. Он готов был с него требовать, спорить, сражаться… но альфа в этот раз к противоборству сам был совсем не готов. Он сдавался заранее, он капитулировал и отдавал всего себя в чужую власть. Он склонился, подставил губы под чужие, горячие и нетерпеливые, а после, когда его толкнули к кровати, повиновался вновь, опускаясь поперек нее и ловя тело поверх себя в крепкие тесные объятия. Сухие широкие ладони прошлись по нагой коже бедер, по бокам и лопаткам, очертили вертикальные линии старых шрамов на спине, заставляя Тэхена, затаив дыхание, выгнуться. Пальцы утонули в копне непослушных волос, притянули к себе, чтобы поцелуй сделался глубже. По распахнутым губам заскользили влажные языки, и первые громкие вздохи раздались в маленькой, озаренной огнем комнате. Тэхен в спешке расшнуровал и дернул вверх рубаху, заставляя Чонгука ту снять, а после голодно впился губами в шею, вонзаясь в оголенные плечи ногтями. Он опрокинул мужчину на спину, прижался грудью к сильному торсу, горячо дыша в кожу, покрытую шрамами. Принц что вчера, что на этот раз водил по ним пальцами, губами, языком, он любил их так же, как и все, из чего состоял его мужчина. Он лелеял их и ни разу не испытал отвращения перед отражением чужой жестокости и боли – перенесенной и, очевидно, в ответ нанесенной. Его направляли, не отпуская и не отнимая рук, ласкали спину, ноги и ягодицы, целовали, пока тела распалялись в поиске единого ритма, тесно сплетясь друг с другом. Жар нарастал, становясь полноправным соперником пламени, томящемся в очаге неподалеку. А когда тот стал невыносимым, когда последняя одежда скользнула вниз, и терпеть было уже нельзя, Чонгук наконец проник глубоко в тело принца, ловя его томный стон губами, а руками – нетерпеливые бедра, уберегая от резких движений навстречу в погоне за удовольствием бо́льшим, чем уже им получено. Требовательный, как это и положено монарху, но такой хрупкий… В ответ Тэхен, несогласный с задержкой, укусил альфу за нижнюю губу, но впрочем, сразу же после разжал зубы и, сместившись, прижался лицом к напряженной горячей шее. Он расслабился, расплавился, разомлел, позволяя Чонгуку раскрыть себя шире, направлять и толкаться, дарить им обоим ощущения столь яркие, что внутри принца кровь бурлила, а душа – трепетала. Омега рассыпался в сильных руках и все поверить не мог, что судьба решила сделаться к нему такой благосклонной, подарив хотя бы на время возможность превратиться с Чонгуком в одно существо. Познать высшую степень любви между альфой и омегой, отдаваясь и забирая. Он чувствовал на себе пылкие касания, что дарили не боль, а наслаждение. Он переплетал с Чонгуком пальцы и, поднося их соединенные руки к губам, целовал ладони альфы, теплые и бледные. А после, когда голос принца успел стать хриплым, свидетельствуя об удовольствии, его уложили на спину, устраиваясь между дрожащих ног. Тэхен вновь впустил Чонгука в себя, подался навстречу, покорно завел руки за голову, утопая пальцами в мехах. Стройное, нежное тело прогнулось, все затрепетало. Он задохнулся и распахнул губы, пока глаза его неотрывно смотрели в чужие... и на следующем глубоком толчке упал в пропасть. Чонгук брал его еще какое-то время, пока тело мужчины тоже не насытилось и не замерло в кульминации удовольствия. Губы омеги, подрагивая, пустили на лицо улыбку, пока внутри него растекалось даримое альфой тепло. Они еще были едины, и сердца их против друг друга успокаивались в общем ритме, деля одно тихое счастье. Два дыхания шумным эхом ложились на холодные стены, а тела, покрытые испариной, постепенно остывали. Тэхена освободили от тяжести, и он повернулся на бок лицом к огню, чувствуя, как Чонгук прижимается к нему сзади. Руки альфы обняли, накрыли плечи и впалый живот, губы легли на шею, целуя след шрама от острых когтей, будто в извинение, что посмел осквернить идеальную красоту. И так они замерли, все еще обнаженные в своем хрупком недолгом счастье. – Пройдет время, и я не отпущу тебя больше из своих рук, – дал Чонгук обещание, шепча его в золотую кожу, по которой не переставал водить губами. – Ты все еще веришь мне, Мой Принц? Внутри что-то больно кольнуло Тэхена, и горечь осела у него на языке. Хорошо, что альфа не мог видеть, как на мгновение лицо омеги исказилось тоской и страхом. – Я всегда буду верить, – откликнулся он все же и, отыскав руку альфы своей, переплел с ним пальцы и прижал их к груди. Они друг у друга останутся. При любом исходе. Будут вместе до самого конца… даже если конец их окажется друг в друге.

***

Юнги

Он плохо понимает, где находится и почему шум водопада в какой-то момент обрывается, прекращая тревожить, а вокруг становится сухо. Дождь все еще льет, но над головой растянута плотная ткань шатра, по которой настырно и зло барабанят холодные капли. По щекам Юнги все равно струится соленая вода, в глазах от нее уже начинается резь, и все за пеленой из слез у него размыто… но видеть ему и не надо. Руки чувствуют холод и твердость, а ноги – тяжесть окоченевшего тела. Душа чувствует собственную смерть. А разум же в тщетных попытках себя защитить не перестает биться в яростном отрицании. Не может этого быть, не может, не может… Хосок не погиб, ему нельзя оставлять Юнги, они же так много еще не успели: не привели своих людей в новое место, не обрели свой дом, не родили детей… Так не может остаться, это несправедливо, это слишком жестоко! Юнги не мог потерять его, не мог остаться совершенно ни с чем… – Мы должны… отнести его в Грот, – голос омеги тихий и напоминает тресканье льда, однако его слышат все, кто грудится с ним рядом. Его братья-вороны, перенесшие их с Хосоком на время обратно в разрушенный лагерь, чтобы решить, куда дальше теперь держать путь, тут же обращают внимание на омегу их почившего Короля. Два бывших советника Хосока, которым выпала задача возглавлять отставшие корабли, опустились перед Юнги, готовые слушать. – Мы должны идти в Грот, – снова повторяет Юнги, жмуря глаза и пытаясь разогнать туман, сгустившийся в собственном разуме. – Здесь все еще небезопасно, здесь тот, от кого мы и бежали сюда. Я не знаю, что именно ему нужно, но если мы останемся на берегу, он придет опять и расправится с нами. Нужно уходить, в Гроте нас защитит магия. – Даже если попытаемся, мы не сможем отыскать город, – возразил один из советников, осторожно накрывая холодную руку Юнги своей, чтобы тот обратил на него внимание. Омега слабо качнулся в его сторону, но глаз так и не поднял. – Город спрятан в вечных снегах, и никто здесь не знает к нему дороги. Мы затеряемся и уже этой ночью замерзнем насмерть. Лучше вернуться на корабли. Пока лед не успел сковать северный берег, двинемся на восток, обплывем континент и присоединимся к остальным валиссийцам на Эртере. – Хосока нужно доставить в Грот, – повторил Юнги, и на этот раз голос его никому не казался хрупким льдом, но сковал холодом каждого. Сиреневые глаза поднялись на альф и впились в них, не терпя споров. – Там вашему Королю смогут помочь вернуться. Жрецы Грота обладают древней магией, они живут вечно, они не позволят мне потерять его. – Юнги, – мужчина, что говорил с ним, смотрел с искренней скорбью, его бледное лицо исказила боль от потери, и печать этой боли лежала на всех, кто столпился у него за спиной. – Мы не знаем, куда идти. И вдруг ветка на рядом стоящем дереве заскрипела, потревоженная чьим-то приземлением. Юнги дернулся, оборачиваясь на резкий звук и последовавшее за ним хлопанье крыльев. Ощущая, как неимоверная тяжесть срывается с груди и как всхлип рвется из горла, омега встретился глазами с черным, необычайно разумным взглядом знакомого ворона.

Slip away – UNSECRET, Ruelle

Время перестает существовать. Оно затапливается дождем и становится вязким, как грязь под ногами. Вороны бредут сквозь густой темный лес, следуя за белой птицей, прилетевшей из Грота. Эхо, к счастью, терпелив с ними и не спешит покинуть племя, понимая, что от него хотят. Юнги следит за вороном, идя во главе остальных. Рядом с ним на самодельных салазках двое альф тащат тело Хосока. Юнги не отпускает его руки, держится за нее так крепко, будто лишится опоры под ногами, как только отпустит. Или мужчина вмиг исчезнет, обратившись прахом. И заберет остатки хрупкой, больной надежды из сердца своего несчастного мужа. Поэтому омега не может расцепить с ним рук, не отпускает от себя, держит и держится сам. Холодную кожу согревает своей, которая теперь холода не чувствует и всегда теплая из-за силы Пирита. Не знает, как жить дальше, как встретить новое утро завтра, если то будет утро, в котором не найдется места улыбке его Короля. Как встретить утро одному в холодной постели? В мире, где не будет Хосока? Нет. Юнги настырно не пускает мысли в свою голову, даже Пирита упорно не слушает, хоть дух и пытается время от времени заговорить с ним. Юнги не может сейчас внять ему – боится… Дух огня, по рассказам Хосока, честен и справедлив, он не позволит Юнги искать спасение в неведении, он донесет истину, которой владеет. Которая может разрушить. Юнги очень боится, что даже одно-единственное слово от духа огня лишит его способности дышать. Очень боится услышать ответ на вопрос: почему тот покинул Хосока?.. Дух может выйти из тела человека лишь в ответ на его предательство … или же если человек решит умереть. И тогда природный дух, лишаясь хозяина, обретает свободу. Но зачем же тогда Пирит вселился в Юнги? Почему вместо свободы выбрал путы нового тела?.. – Он попросил меня тебя защитить, – голос Пирита все-таки просочился в сознание омеги, заставив задрожать и до боли прикусить губу, чтобы ни звука не издать. – Он научил меня, что значит кому-то быть другом… а друзьям в просьбе не отказывают. Особенно в последней. Теперь я буду защищать и хранить тебя. Юнги на миг закрывает глаза, силясь пережить новую, непомерно сильную, волну отчаянной боли. Кажется, что его ребра оголились, с них слетели плоть и кожа, и воздух иссякает сквозь кровавые дыры. Вместе с ощущением жизни. Скорбь поселяется в черных зрачках, врезается морщинами в щеки, натягивает жилы на шее. Говорит забыть обо всем человеческом, обернуться зверем и, запрокинув голову, выть. Стенать. Рычать. Сожрать себя заживо. Но все, что Юнги делает – продолжает идти через лес, ведя людей за собой. Продолжает держать за руку весь свой хрупкий мир. Уже неживой, но… среди вечных снегов, ждущих их впереди, для омеги призраком еще теплится надежда. Все, что осталось от того счастливого будущего, которое он рисовал не один, зависло на волоске. Успеть бы, пока тот еще не оборвался. На окраине леса они встречают глассийский отряд, который был оставлен Чонгуком дожидаться людей из Эртеры. Вороны убеждают воинов пойти вместе с ними, и число путников заметно возрастает. Темными рядами они вторгаются на белоснежное поле и движутся в горы мимо студеной реки. Все выше. Все глубже в вечную зиму. Пока солнце неумолимо сокращает самый ненавистный день в жизни Юнги. Слезы высушили глаза, разодрали глотку. Ноги утопают в свежем снеге, который в себя проглатывает, глухо скрипя. А ветры принимаются завывать над головой, будто призрачные волки, невидимые, но не менее хищные, чем их собраться из плоти и крови. Хватают путников за одежду и треплют, мешая идти, глодают раскрасневшиеся, покрытые инеем лица. Но все идут вперед. Всех их ведет он – маленький, хрупкий Юнги с зияющей раной в груди, прямо напротив разбитого сердца. По каменным ступеням они продвигаются к своей цели и понимают, что та уже близко, когда позади них густой лес протягивается к снежной равнине длинными лапами-тенями. Закат наступает, солнце собою уже подожгло тонкие нити ледяных облаков, и задул пронзительный ветер. Сумерки зависли в секунде от своего падения. Тишина зазвенела и рассыпалась от звуков мягких грациозных шагов. Путников вышли встречать. В Юнги не найтись места страху. Он пустотой смотрит в ответ на серьезный изучающий взгляд стражника, облаченного в светлые одежды и держащего лук в своих руках. Хищный зверь с густым мехом под наездником скалится, но стоит смирно, ожидая команды своего человека. Но команды нет. Жрец молча окидывает взглядом многочисленную толпу путников, а затем возвращается к омеге и смотрит на его руку, которая все продолжает цепляться за руку Хосока. – Мы пришли просить помощи, – произносит Юнги, и его голос звучит неожиданно резко, как звучал когда-то очень давно, в другой его жизни, уже совершенно позабытой и будто чужой. Жизни, в которой ему доводилось отдавать приказы, повелевать и требовать. И сейчас его просьба к стражу отнюдь не кажется таковой, требовательность Юнги непоколебима… он готов зубами вырывать единственный шанс сберечь своего любимого. Он будет приказывать, кричать, рычать и бороться за право вернуть то, что у него отобрали. Отчаяние в нем претерпевает метаморфозы и обращается в дикое упорство. В ярость. Он напрягается всем своим маленьким телом, будто и не видит, что точно в него направлен наконечник чужой стрелы… Но страж вдруг опускает оружие. Он тянет время в раздумьях, однако затем кивает Юнги, соглашается на просьбу-приказ. – Любой человек может попросить в Гроте спасения, если больше ему идти некуда. Мы, защитники человечества, не в праве вам отказать, пока чисты ваши намерения… Птица вам больше не нужна. Идемте – я проведу вас. Юнги отпускает Эхо, позволяя тому наконец вернуться к хозяину, и дальше их по лабиринтам, затерянным среди скалистых гор, ведет молчаливый страж. Время трудно сосчитать, но дорога их наконец подходит к концу, обрываясь у подножья обезглавленной одинокой горы, из которой голубым серебром бьет исток северной реки, вдоль русла которой они ранее проходили. С вершины горы к ним стремительно приближается темная точка. Постепенно в ее очертаниях становится различим размах широких крыльев… Джин бесшумно приземляется в снег прямо рядом с Юнги. Вначале находит его взгляд, а затем замечает и все остальное… замечает тело Вороньего Короля и, не сдержавшись, испускает из себя нечеловеческий низкий звук. Боль. Так звучит боль грифона. Боль потери, которую не ожидал и с которой столкнулся. – Его еще можно спасти, – голос Юнги глухой и торопливо рвется сквозь зубы, сведенные брови умоляют не спорить с ним, ничего не говорить, а дать пройти, дать попытаться. – Магией жрецов, что населяют Грот. Они помогут… они вернут мне его. Джин вздыхает, будто хочет ответить что-то, но затем лишь сжимает плотно губы и протягивает свою руку омеге, чтобы тот схватился за нее своей свободной. Молча увлекает за собой ко входу в ледяную цитадель, где для Юнги и остальных людей найдется безопасное место… где Юнги сможет наконец рассыпаться, упасть и разбиться, где небезразличные к нему люди успеют подхватить его. Магия жрецов сильна… они, как и эростенцы, способны обманывать смерть, избегать ее касания и жить долгие сотни лет… но никому в мире еще не было открыто таинство воскрешения. Никто не был возвращен с того света. Джин продолжает утягивает Юнги за собой, осторожно держа его за окостеневшие пальцы. И сам начинает каменеть от внезапно окутавшей боли. На санях лежит тело Хосока, в котором уже нет души. В котором успела замерзнуть кровь. И утрата ранит так, что дыхание стопорится в горле. И хочется с кровью его выхаркать, но у Джина ничего не выходит. Лишь со временем от этого перед глазами все расплывается, становится мутным… резко холод полощет кожу на щеках кривыми мокрыми дорожками. Джин встречал на своем веку множество королей… но достойных среди них было немного. Сегодня мир одного из таких потерял. А сам Джин – потерял друга.

***

Чонгук

Für Elise (Epic Trailer Version) – Hidden Citizens, Ludwig van Beethoven

Чонгук, стоя на вершине разрушенной горы, хмуро следит за тем, как его люди и вороны узким потоком заходят под своды Грота. И пусть ранее Эхо донес ему новость о том, что Король ворон мертв, альфа не верил до последнего, пока собственные глаза не увидели на белом полотне снежной равнины Хосока, чье тело тащили на самодельных санях. Король мертв. И Чонгуку неведомо, как смерть забрала его. Но ведомо, что остальные теперь бегут от нее прочь, стремясь укрыться в твердыне жрецов. И валиссийцы, и люди Чонгука теперь здесь, и Юнги, до последнего отказывающийся отпускать руку мужа, хоть та его уже не держит в ответ… Что прячется за их спинами? Что гонится по пятам?.. Солнце карминовым ободом касается горизонта, но пламя заката вдруг тлеет, угасает, рассеиваясь под занавесью затянувших небо облаков. Сумрак сгущается, чувствуя близость ночи, и луна уже сняла путы своего забвения, бесстрашно выплывая на небосвод. Чонгука до самых костей пробирает озноб, пронизывает стылый ветер, и он с усилием держит себя от позорной дрожи. Голубой взгляд щурится, вдруг что-то замечая вдали. Там, у самого леса, что над пустотой, припорошенной снегом, громоздится пугающей темной стеной, возникает одинокая фигура. Маленькая, тонкая, ее беспощадно треплет крепчающий северный ветер: раздувает полы сорочки… и длинные светлые косы. Совершенно один, человек приближается медленно, не поднимая головы. В установившейся с его появлением тишине бредет по недавно оставленным на снеге следам. Чонгук будто и не дышит вовсе. Каждая капля крови в нем – застывает, и чувства обостряются, обращаясь на широкую равнину. Сердце с тяжестью сокращается, пульс в ушах кажется альфе созвучным с чужими невесомыми шагами. Он идет, он приближается к ним… Смерть в обличии жалкого мученика. Под безобидным лицом, в субтильном теле омеги. Стремится настичь беспечных слепцов, добраться до желаемого, что сейчас беззащитно и слабо́. Чонгук видит, как из Грота навстречу юноше, который уже преодолел половину своего одинокого пути, устремляются стражи. Горные пумы стремительно несут их вперед, и жрецы настигают юношу, когда тот все же поднимает голову, чтобы взглянуть на них, проходит жалкий миг, и… тьма, будто из ниоткуда взявшаяся, тут же хватает несчастных. Слышатся звериные рычание и вой, слышатся крики людей, познавших высшую степень агонии, тьма вихрями беснуется вокруг юноши, который продолжает неспешно шагать к подножью Грота, а затем вдруг рассеивается, впитываясь в землю под ногами омеги. И оставляет кровавый след из остывающей плоти и расколотых костей за его плечами. Фигура вдруг останавливается. Мальчишка задирает голову к небу. Смотрит на вершину горы, и улыбка растягивает его полные губы. Чонгук ощущает ту кожей. Жилы на его шее в ту же секунду начинают гореть, эта нестерпимая боль заставляет альфу зажать шею рукой… он ощущает холод под пальцами и изгиб неровного рваного шрама, который не помнит, как получил… Но боль позволяет Чонгуку избавиться от наваждения, возвращает телу подвижность, заставляет кинуться, не тратя время на раздумья, прочь с вершины, все ниже и ниже, к тоннелям цитадели. Он ощущает опасность, он не уверен, что магия жрецов устоит перед мощью древней силы. Он… чувствует, с чем им придется сразиться. Он знает, что по ту сторону каменных стен к ним приближается его отец-Демон. Чонгук понимает, что родитель пришел сюда за ним. Случилось то, чего он опасался, оставшись без своих сил простым человеком. Раньше тьма была его щитом даже против того, кто его породил. Теперь же здесь, в Гроте, над Чонгуком щита больше нет. Его дух человеческий, его плоть уязвима и слаба, а силы – ничтожно малы. Впервые он решается позорно бежать. Принять этот бой – значит проиграть, позволить Демону завладеть собой и предать смерти всех, кто укрылся подле него за стенами Грота… Тэхен все еще где-то там, ждет его в келье, тоже абсолютно беззащитный перед угрозой, что создана, чтобы таких, как он, истребить! Чонгук должен бежать, увести Демона и их общую тьму за собой. Он затеряется с ними в снегах и непроходимых лесах, а после… Чонгуку придется умертвить себя. Вот, как он поступит. Только так он сможет спасти Тэхена и мир уберечь от господства вечной ночи. Он пытался отыскать другой путь, обещал, что тот существует, Своему Принцу, и верил в это сам… но теперь на поиски у него нет времени. Есть время только решиться и отдать себя в жертву ради того, кого полюбило сердце. Весь ворох мыслей проносится в его голове суровым, непоколебимым порывом, накрывает и затмевает собою все остальное, словно снежная лавина, сошедшая с высоких гор… но снега эти вдруг топятся буквально за считанное мгновение. Топит их янтарный взгляд, внутри которого полыхает пламя, неугасимое с самой первой встречи Чонгука с ним. Тэхен возникает перед ним, будто чувствовал верное место, где сможет встретиться с альфой. Хватает цепко обеими руками голую ладонь, смотрит отчаянно и так, будто читает все его мысли. – Не смей меня покидать, – говорит ровным и низким голосом, в котором напряженной тетивой повис возмущенный гнев, грозящий обрушиться на альфу. – Оставь свою жертву кому-нибудь другому и останься со мной. Не дай мне себя потерять! – Ты не знаешь, о чем говоришь. Тэхен… – Чонгук переводит дыхание, всем собой ощущая, как время на побег истекает. Но он не может заставить себя вырваться из рук омеги, не смеет его оттолкнуть. – Мой родитель идет за мной. За моим телом… И за твоей жизнью он тоже придет, если я… Тэхен прерывает его, толкая к ледяной стене, и в отчаянном порыве поцелуем сливает их губы. Заставляет проглотить все несказанные слова, а после кусает, до боли оттягивая нижнюю губу. Смотрит в глаза альфы хищно, непоколебимо, показывая, какой неусмиримый пожар полыхает у него внутри. – Я видел, что случилось с моим братом. Видел, что смерть способна сделать с сердцем того, кто лишился своего любимого. На такую жизнь ты планируешь обречь меня своей жертвой? Не поступай так со мной… не смей поступать так со мной! Чонгук перед Тэхеном готов разрушиться. Он знает, о чем тот говорит ему, он видел Хосока… он и сам не представляет, как смог бы… – Идем, – шепотом Тэхен зовет его, голос делая на этот раз в сотню раз мягче, гладит альфу по щеке, целует в последний раз. Тянет за руку. Чонгук перед Тэхеном больше воли не имеет. Они друг другом покорены окончательно и без пути назад. Отныне только вместе: и в жизни, и в смерти. Двигаясь по заледенелым тропам вдоль ручьев, они устремляются к остальным, столпившихся у входа в цитадель.

Тэхен

My songs know what you did in the dark (Light em up) – Fall out boy

У Тэхена внутри вместо сердца – пурга. Буря мечется по всему телу, побуждает и его метаться в поисках – только неизвестно чего. Вернее… цель его пока что невидима глазу, она еще недоступна ему… а он недоступен ей. Она там… за барьером магического водопада, что способен обглодать тебя до костей, испив душу и очистив ее от примешанной скверны. Но спасет ли их это..? – Демону сюда не пробиться, – вдруг Тэхену ответом на неозвученный вопрос громогласно по Гроту разносится женский голос. И из тени под сводом высокой центральной пещеры на свет выходит Верховная жрица. Ее тело и ее лицо обманчиво молоды, а взгляд затянут бельмом. Бледные кисти рук – единственное, на что открывают вид расшитые хрусталем церемониальные одежды. Белые губы покрыты потрескавшимся льдом, а на голове высокая тиара мерцает кристаллами силы, в числе которых нашлось место и янтарю, и сапфирам Эростена. Тэхен, зная о жрице, но ни разу до этого не встречавшись с ней, узнает ту мгновенно. Чувствует постороннюю силу, пусть даже в настоящем и лишен своей полностью. Чужая энергия касается его кожи, и принц в ответ ей вспыхивает невидимыми искрами, неровно дыша. Жрецы дают Верховной пройти к озеру, в которое ниспадает с вершины горы водопад. Во́ды его – граница между цитаделью и остальным миром, преодолеть их не дано никому, кроме людей и существ, сотворенных природой. Демоны – порождения тьмы, им сквозь воды дороги нет. – Если Демон попытается сюда проникнуть – он сгинет, – произносит Верховная жрица, а жрецы обступают ее, не смея перечить уверенным словам. – Для него не существует лазеек. Чонгук рядом с Тэхеном вдруг дергается, хватаясь за шею и приглушенно рыча. Он крепко жмурится, привалившись спиной к стене и ломая покрывающий ее хрупкий лед. Тэхен, ощущая, как на них обоих обращаются взгляды, обеспокоенно подается к нему, пытается рассмотреть, что у альфы с местом, которое тот зажимает ладонью, и омеге все же удается заставить Чонгука убрать свою руку. Там, на бледной шее… – Тьма вернулась, – шепчет принц онемевшими губами, а затем глядит испуганно в глаза мужчины, которого так отчаянно любит… и чувствует сейчас, как это отчаяние обращается в страх. – Он придет на ее зов, пока ты слаб, пока я слаб… Чонгук борется с дрожью в собственном теле и с болью, полосующей горло. Он распрямляется, сцепив крепко зубы, встает и возвышается над Тэхеном. Берет его за руку и заводит омегу себе за спину, встает перед ним, чтобы до последнего заслонять собой. Что бы ни случилось дальше, Тэхен останется за его спиной, под его защитой. Где-то рядом сейчас в напряженном ожидании так же, как они, замерли их друзья и родные: Джин подле Намджуна, Юнги, что так и не отпрянул от тела мужа, глассийцы, вороны… над краем кратера беспокойным белым вихрем кружится Эхо. Но все становится неважным, их остается как будто лишь двое. Омега хватается за плащ мужчины, зарывается пальцами в мех, припорошенный колючим снегом, и затаивает дыхание. Страх за Чонгука заставляет оцепенеть и обратить взгляд на завесу, где за серебристо-голубой водой ничего не разглядеть. Но омега вдруг ощущает… Его. По воде бежит рябь… на ее светлых бликах вырастает хрупкая тень… и вдруг маленькая бледная рука проникает сквозь. Та дрожит, пальцы скрючиваются, и животный вой раздается снаружи, заглушенный водой. Тэхен видит, как кожа на человеческой руке становится черной, как на пальцах вырастают длинные когти… Тень растет, и вместе с ней возрастает волнение толпы. Жрецы окружают озеро, звеня обнаженным оружием, которое едва ли спасет, если будет пущено в ход. Но они все еще силятся верить в несокрушимость своей обители, все еще ждут, что Демон вскоре не выдержит и падет. А тот, будто насмехаясь над ними, играя, прячет руку обратно за грань водопада, после бьет по воде, перебирает водяные потоки, как струны. И шагает наконец-то вперед, позволяя водам себя поглотить. Омыть полностью, с головой… обнажить безобразную истину. Тэхен грудью жмется к Чонгуку, а сам глаз не сводит с фигуры некогда безобидного юноши, которого, как думал, знал. Знал. А теперь едва узнает. Тот, кто раньше назывался Чимином и был несчастным сироткой под опекой у брата, отныне на мир смотрит непроглядной чернотой в безжалостном, затопленном голодом взгляде. Его кожа отдает серостью, а все вены и жилы – черные, даже из волос ушла пшеница – тьма окутала их, напитала и явила истину. Опасную, смертоносную, безжалостную. Которая многих уже погубила, а теперь пришла и их погубить, получив то, что так долго хотела, кого вдали от себя терпеливо взращивала. Чонгука. – Не дайте Демону приблизиться к бастарду из Гласса! – отдает приказ Верховная, и существо вдруг стремительно обращает на нее свой взор, склоняет голову к плечу, улыбается. Демон шагает по неглубокому озеру: один шаг, второй… и от ног его по дну разрастается тьма. Клубы черного дыма просачиваются на поверхность, бестелесная разумная масса обрушивается на людей, что стоят у самого берега… и начинается бойня. Тэхен слышит, как от стен цитадели отражаются крики, как Грот наполняется звуками тщетных сопротивлений, видит кровь на белоснежном снегу, лежащем вокруг, и ее же ручьи, что собой осквернили чистейшие воды. Но сам он будто не здесь, будто нет вокруг него людей – только лишь его давний сон: тишина в нем, белоснежная пустыня, холод, пробирающий до костей… и его сердце, которое вытащили из развороченной груди, чтобы пронзить и поглотить. Его спина кровоточит в том сне, и на снег под ним падают капли раскаленного янтаря. А в воздухе парит серый пепел, мешая дышать… и кто-то есть в этом сне рядом с ним. Всегда. И это не Демон. Это Чонгук следует за ним, отказываясь оставлять. Держит на своих руках, раз Тэхен не может летать. Согласный гореть вместе с ним. И Тэхен чувствует, как отголоски огня изнутри опаляют кончики его пальцев. Делают больно, но трезвят. Он видит Демона, который неумолимо приближается к ним двоим, устраняя на своем пути препятствия из чужих жизней. Демон не замечает омегу, всем своим существом он стремится скорее воссоединиться со своим сыном, которого ждал так долго. И вскоре он его наконец поглотит. Ничего не оставит от человека, ничего не оставит от имени Чонгука и его души, не оставит в его теле тепла, от которого сам Тэхен уже, кажется, стал зависим. Ноги хлюпают по густой свежей крови, улыбка на губах Демона все разрастается по лицу безобразной трещиной, черные глаза обездвиживают альфу, руки протягиваются к нему, готовые вонзиться длинными острыми когтями в плоть. Но Тэхен не может позволить тому случиться. Пусть пламя в нем потушили, но угли все еще тлеют, и этого достаточно, чтобы искры ярости смогли наполнить омегу, лишив страха. Что-то внутри него приказывает рукам и ногам, кидает тело вперед, чтобы принц, вырвавшись из-под защиты альфы, встал между ним и Демоном. Черный взгляд впивается в неусмиримо пылающий янтарь, Демон рычит, в гневе кидаясь на Тэхена, но тот, будто сам обращенный в дикого зверя, подается к нему навстречу… и пронзает янтарным клинком утонувшее во тьме сердце. И тогда Демон вдруг заходится оглушительным воплем. Из его тела на руки омеги льется черная кровь, и вниз по нему начинает струиться темный дым. Тьма ускользает, в страхе бежит, пораженная лезвием клинка, а сам принц не дышит, пораженный и оглушенный внезапно настигнувшим его страхом. Он все еще смотрит в глаза Демона, который прожигает омегу своим искренним животным гневом до последнего, пока тело, в котором он жил, не валится с ног. Плотная черная тень устремляется ввысь и растворяется в пласте вечерних облаков. Тело юноши, повалившегося безвольно прямо в холодный ручей, вновь обретает человеческий облик, а из груди его толчками начинает бежать темно-красная кровь. На обескураженного Тэхена, оставшегося стоять, сжимая оружие в руке, с болью и слезами обращаются незнакомые зеленые глаза.

***

Юнги

Hero (feat. Mike Mains) – Tommee Profitt, Mike Mains

Юнги чувствует, что скоро сойдет с ума. Слишком много ран этот день нанес его сердцу и разуму. Слишком много страха заставил испытать: за себя и за других. Слишком много правды открыл и слишком много забрал. А Юнги не просил… Юнги готов умолять об обратном, но некого. Он один. Сейчас – как никогда один. Среди многочисленных белых жрецов, ворон и глассийцев, рядом с братом и его возлюбленным сам он – будто призрак, опустошенный сосуд. И даже огненный дух не способен даровать ему достаточно тепла и жизненной силы… Омега растерянно смотрит, как у его ног в предсмертной агонии корчится Чимин. Вернее, теперь перед ним незнакомец, которого он раньше видел, но знал – едва ли. Лицо его знакомое, черты почти что родные, но вот взгляд… взгляд совершенно другой, он принадлежит человеку. Отчаянный, испуганный, отражающий боль и понимание скорой смерти. А ведь этот мальчишка едва пожил… жил ли он вообще хотя бы день?.. Или Демон, засевший в теле, не позволял ему этого? Не давал воли человеческой душе. Юнги содрогается, когда между губ у Чимина брызгает кровь. Зеленые радужки глаз закатываются, прячась под веками. Это его последние секунды. Неужели никто не поможет ему? Неужели… Юнги оглядывается вокруг и видит, как мало в Гроте осталось целых и невредимых жрецов. Остальное же большинство – теперь просто тела, неподвижно лежащие на земле и пестрящие красными безобразными пятнами. Демон не щадил, когда шел за своим. И тогда омега сам подается к Чимину, склоняется над телом, на миг даже позабыв о том, что сам полумертвый внутри… он не может сегодня потерять еще кого-то, он не позволит себе упустить шанс спасти. – Исцели его, – просит тихо, уверенный в том, что Пирит его слышит. – Вселись в тело Чимина и не дай умереть. – Юнги, для тебя самого потеря меня сейчас может стать… – Сделай, что я прошу! – Юнги не может держаться больше, не может хранить спокойствие и тишину. Он ударяет кулаком об воду рядом с тем местом, где сидит, травмирует кисть об лед, и слезы срываются с его ресниц. Сквозь них он говорит снова: – Помоги ему! Вот тебе моя последняя просьба, мой последний приказ! Спаси этого человека от смерти, которую он не заслужил – и убирайся! Оставь меня! Будь отныне свободен! И как только Юнги произносит последнее слово, он кричит, пригибаясь к земле, от пронзительной огненной боли, с какой дух покидает тело. Пирит опаляет его вены и нутро, выбираясь наружу и перебираясь на тело Чимина, уже едва подающее признаки жизни. Огонь впитывается в омегу и быстро исчезает с чужих глаз. Чимин вдруг шумно вздыхает, обретая ясность во взгляде, и его всего выгибает от возвратившейся в тело жизни. Юнги же болезненно прикрывает мокрые глаза и больше совершенно ничего кругом себя не чувствует. Нет в нем ни боли, ни облегчения… только усталость и пустота. На Грот тяжелым черным пологом спускается молчание.

***

My love – Seattle song

Юнги никогда не чувствовал в себе огня. Ему была чужда эта неукротимая мощь. Он, скорее, ощущал родство с водной стихией: он был чистым душой, тихим, пластичным. И не останавливался, направляясь к своей цели, огибал любые препятствия на пути вперед, зная, куда ведет его дорога. Но водопад подстерег его неожиданно. И заставил разбиться миллионами брызг, которым никогда уже не собраться воедино. И теперь, когда он разбит, – не может уже ничего… и надежда его утекает сквозь пальцы, потому что у омеги нет сил сомкнуть их и стараться держать. Жрецы обессилены… да и будь они все целы, ответ их Юнги был бы тот же самый, который он слышит теперь посреди беспросветной ночи: они не владеют магией, что способна бы была воскресить человека. Если тело мертво, а душа из него ушла – свершившееся не обратить вспять. Грот не в силах помочь и вернуть Юнги Вороньего Короля. Все, что жрецы могут – это позволить оставить тело Хосока среди ледяных вод, где на глубине, под хрустальной толщей, в коей струится магия, оно сохранилось нетронутым. Кто знает, возможно, где-то в мире и найдется такая сила, которая сможет воскресить мертвое… а пока Юнги ее не отыщет, Хосок будет его ждать среди нескончаемых зим. В пещере под Гротом стоит морок, и горячее дыхание клубится у лиц собравшихся здесь седыми облаками. Людей немного: две жрицы, которым Верховная отдала приказ показать дорогу, Джин, на себе несущий тело, Тэхен и Чонгук, крепко поддерживающий омегу поперек талии – после того, что случилось между Демоном и принцем Брассилии, переживший большое потрясение Тэхен все еще стоял с трудом. Сил в нем осталось немного. Но для Юнги здесь и сейчас существует только Хосок. Остальные будто незнакомцы, он не узнает их лиц, не помнит имен и голосов. Он не хочет их видеть и узнавать, ощущать на себе чужие взгляды. Ему бы только одного хотелось – чтобы Хосок вновь открыл свои глаза. Теплые, карие. Заметил бы лицо Юнги напротив своего, коснулся щеки ладонью… Омега заходит в воду и как будто вовсе не чувствует, насколько та холодна. Он шагает на глубину и за собой увлекает тело мужа, что легко поддается и скользит по прозрачной глади. Погружается так по пояс, прижимая к себе Хосока, убирает с его лица непослушные мокрые пряди, что выбились из растрепавшихся кос. Глаза Хосока закрыты. Синие губы – распахнуты. Юнги, затаив дыхание, припадает к ним в последний раз. И шепчет в их поцелуй обещание – он вернется, вернется за ним. И вернет ему все до последнего дни, что были отведены. Потому что ему самому больше не нужно такого страшного подарка. Не так, не так он их хотел получить… Помедлив еще всего лишь мгновение, Юнги отстраняется. Отпускает. Тело, лишенное жизни, медленно погружается на дно. А омега стоит, коченея в воде, и наблюдает безотрывно, как лицо его любимого поглощает глубинная тьма. Это все. Другие решают покинуть пещеру, не зовут Юнги с собой, позволяют ему наконец остаться одному. Он не рад этому, не благодарен… он сейчас – ничего. Не способен понять свои чувства, ведь для этого придется вынырнуть из всепоглощающего оцепенения. Его душит скорбь, и кажется, что дышать, как прежде, он не сможет уже никогда. Теперь лишь урывками, не тратя силы на то, чтобы двигаться, думать, жить… Он кое-как достигает берега и забирается на узкий каменный выступ, который облизывают редкие мелкие волны. Юнги стискивает худые колени обеими руками, весь сжимается в едва живой комок, невидящим взглядом смотря в пустоту… и замирает, чувствуя, как внутри его тела что-то разрывается. Тонкой струйкой из-под него в контраст окружающему холоду в озеро начинает бежать теплая кровь. Дрожащей ладонью омега накрывает низ своего живота и без каких-либо сил жмурит тяжелые веки. Юнги остался совсем один.