Облачный экспресс

— Ты останешься до утра? — Юра старался задать этот вопрос небрежно, но голос все-таки дрогнул. И чтобы скрыть это, добавил: — пить охота… тебе сок или кофе? Он суетливо поднялся и распахнул холодильник. — Сок, — Матвей подыграл, сделал вид, что не заметил Юркиного волнения, тем более, что уходить и самому не хотелось, но выражать поспешное согласие или напрашиваться, было как-то неловко, — завтра выходной… можно и остаться, только брату надо позвонить, чтобы не волновался. Юрка поставил перед Матвеем высокий и тонкий стакан оранжевого сока. И шутливо с деланным равнодушием произнес: — Ну, если ты, конечно, не хочешь оставаться, то ничего не поделаешь, мне пришлось бы связать тебя и трахать до утра. Потом бы отвязал, но ты все равно не смог бы шевелиться до вечера… И Матвею вдруг захотелось сказать правду, больше не прячась за вежливым равнодушием и шутками: — Я очень хочу остаться. — Здорово… — засиял смущенный Юрка и, кажется, впервые покраснел. — Но ты все равно можешь связать меня, — Матвей тоже улыбнулся. — Это мы оставим на потом, когда все-таки решишь уйти, а сейчас у меня идея получше. — Какая? — Да так, пустяки, — Юра хитро прищурился, — костюмированное шоу! Я тут кое-что заказал, на свой вкус. — Боюсь даже представить, что за костюмы, уж точно не лыжные… — Да ничего особенного, — как можно невиннее ответил Юра, — устроим маленькую ролевую сценку, битва добра со злом, так сказать. — Хм, интересно. И какая же роль мне достанется? — А какую сам хочешь? Мне лично все равно за что страдать. Там два костюма: красный латекс с рогами и ангельские крылышки со светодиодным нимбом. — Ты серьезно? — А что, всегда хотел посмотреть на это кукольное представление глазами людей. Почувствовать всю мощь вселенского зла или праведный гнев богов, неважно, главное, эмоции! — Ну ты и извращуга! — Мне действительно немного стыдно, — Юра несмело улыбнулся, — вдруг ты завтра свое желание загадаешь, а я толком и не успею похулиганить… Начиная с момента знакомства, Юрий держался уверенно и даже иногда слишком уверенно, подбодрял робеющего Матвея, мягко заставлял действовать. В общем, делал все, чтобы встреча человека с высшими силами прошла как можно спокойнее. Но чем смелее становился Матвей, тем больше Юрка напоминал обычного мальчишку озорного, веселого и ранимого. — Пожалуй, я готов немного подождать с желанием, к тому же я пока не решил, буду ли вообще его загадывать. — Круто! — расплылся Юрка, — то есть, я тебя не могу задерживать, твое право, но я рад, что ты не торопишься. Взвешенное решение — это лучшее решение! И обещаю, ты не пожалеешь о проведенном времени! Так к кому у тебя больше претензий, к добру или злу? К Свету или Тьме? Черное или белое? — Меня рвут противоречивые желания, но все же я бы хотел увидеть Ангела переодетого дьяволом, которого жестко трахает его давний белоснежный соперник. — А Ангела наряженного ангелом тебе бы не хотелось наказать? — За что?! Прости, но у меня примитивные стереотипы: ангела хочется любить, а не наказывать. — У, скукотища! Тогда я точно хочу быть злом. Надеюсь, ты сумеешь достойно отстоять сторону света. Заодно узнаем смысл фразы «добром не кончишь». Цепляй крылья и нимб. — Их ты тоже в сексшопе прикупил? — Обижаешь! Лучшие декораторы самого большущего театра днем и ночью перышко к перышку укладывали. Я бы сам такие носил, ей богу, как живые! Они даже складываются и раскладываются, там моторчик есть встроенный. — А тебе в твоем латексе не жарко будет? — Все от тебя зависит, — Юрка хитро подмигнул, — на моем костюме сзади молния есть от самого хвоста, только не вверх, а вниз. — Кто бы сомневался… — хмыкнул Матвей. — Хвост, кстати, крепкий, можешь его хоть на кулак намотать, выдержит. Никогда раньше Матвей не помышлял о подобных маскарадах, какие уж переодевания, когда и обычного секса было-то, раз-два и обчелся. Но сейчас он почувствовал от самой этой фантазии, такое желание, что намотанное на бедрах полотенце приподнялось спереди. Юра заметил эту активность и жадно сглотнул. — Ну пошли, я тебе сейчас еще одну комнату покажу. — Сколько их здесь у тебя? — Ровно столько, чтобы не заскучать. — А может у тебя и сигарная комната есть или бильярдная? — Может и есть, надо поискать, — не заметив сарказма, серьезно ответил Юра. — Прошу, — Юра любезно открыл дверь. Так и вышло, то, что Юра скромно назвал комнатой, оказалось залом маленького театра. Были когда-то раньше такие залы во дворцах, вместо домашних кинотеатров, человек на двадцать не больше. Все как положено, сцена, занавес, софиты. Вот и здесь так же, только стулья в зрительных рядах не с мягкой бархатной обивкой, а жесткие, из темного дерева, как скамьи католического собора. Дальняя стена терялась в темноте, отчего нельзя было точно определить размеры самого зала. — Мы здесь не одни? — испугался Матвей, когда осознал, что стоит голым на сцене. Пластмассовый нимб и крылья на ремешках уверенности не добавляли. — Одни, — заверил Юра и смело шагнул следом, закрыв за собой дверь, — но если ты хочешь, можем добавить зрителей. Отчетливое эхо пустого помещения, как подтверждение его слов затихло где-то в темноте. — Нет, не стоит! — тут же отказался Матвей. Юра вышел на авансцену и оказался в лучах рампы. Его алый глянцевый костюм аппетитно заиграл разноцветными бликами. Он повернулся к зрительному залу лицом и неожиданно громко поставленным голосом продекламировал:

Вы вновь со мной, туманные виденья, Мне в юности мелькнувшие давно… Вас удержу ль во власти вдохновенья? Былым ли снам явиться вновь дано?

На мгновение показалось, что темнота полна любопытных глаз и зал забит до отказа зрителями, будто скрипнуло кресло, чей-то томный вздох. У Матвея часто забилось сердце. Упругие концы белоснежных крыльев щекотали икры. Странно, но на вид эти самые крылья должны были быть тяжелыми, а на деле они оказались легкими и не весили почти ничего. По спине пробежали мурашки. А Юра тем временем вдохновенно продолжал:

Из сумрака, из тьмы полузабвенья Восстали вы… О, будь, что суждено! Как в юности, ваш вид мне грудь волнует, И дух мой снова чары ваши чует.

Юра смиренно опустил голову, словно ожидал оваций зала. — Ну как тебе? — спросил он, сбросив с себя театральную серьезность. — Здорово! — честно признался Матвей, — это ты сам придумал? — Нет, — чуть снисходительно усмехнулся Юра, — это Гете. Фауст. — А я, если честно, немного испугался, — улыбнулся Матвей и робко шагнул из-за кулис на сцену, — думал, у тебя крыша чуть поехала… в хорошем смысле. — Теперь давай сыграем вместе. — У меня как-то с театром не очень, — признался Матвей. — Никогда не поздно начать, — Юра выхватил откуда-то из пустоты черную рапиру, ловко крутанул ее, и чуть наклонив голову, протянул эфесом Матвею. — Это еще зачем? — А ты что думал, зло тебе без боя покорится? — Да я и фехтовать-то не умею… — Это и будет твоим первым уроком, вдруг понравится. — А если я проткну тебя нечаянно? — Ну, для этого тебе придется сильно постараться, — усмехнулся Юра, — у меня самый последний разряд. Юра снова крутанул в воздухе свободной рукой и в ней также, как и в первый раз из неоткуда появилась еще одна шпага, только цвет ее уже был не черный, а серый, стальной. Юра словно прицелился острием в лицо Матвею. И Матвей почувствовал злую смертоносную силу, исходящую из клинка, словно взгляд змеи, глаза в глаза… — На первый раз тебя колоть не стану. Буду только защищаться, но расслабляться не советую. — Юра был серьезен, и все еще любезно протягивал черную шпагу. Матвей нерешительно взял протянутый клинок. Рапира легла в руку как влитая. — И как ей нужно тыкать? — Тыкать будешь членом, если победишь. А это оружие называется колющее. А следовательно им надо не тыкать, а колоть. Ан гард! — Чего? — не понял Матвей. — Ан гард — это команда, приготовиться к бою, — пояснил Юра, — а Алле — команда начала боя. — Слушай, Юр, я как-то себе этот поединок по-другому представлял… — Как? — Ну я не знаю, костюмы эти, крылья, хвост, разве этого мало? Хочешь, я могу тебя отшлепать… — Ан гард! — грозно перебил Юра. Глаза хищно сузились, а его собственный клинок взметнулся вверх и замер, как шпиль над крепостью. — Победитель не станет спрашивать чего хочет побежденный. Для этого он и побеждает, чтобы навязать свою волю… — Что ты хочешь сказать? — удивился Матвей, — то есть, если я проиграю… — Именно! — не дал договорить Юра, — поэтому советую драться как в последний раз. Алле! Шпага со свистом рассекла воздух, и снова хищно уставилась в Матвея. — Юр, я наверно не гожусь для таких… Матвей не успел договорить, как рапира еще раз метнулась вбок и оттуда нанесла скользкий удар самым кончиком по левому бедру. Юра зашипел от внезапной боли, а из ювелирной неглубокой царапины тут же выступила кровь. — Ты что, обалдел?! — возмутился Матвей. — Слащавое добро, и это все, на что ты способно? — Матвей еще раз рубанул небрежным ударом, как плетью и боль полыхнула уже на правом бедре. — Ах ты, сука! — разозлился Матвей. — Ну, держись! И он сделал размашистый выпад, целясь в самое сердце. Удар был неумелым, но Юра не успел ничего сделать, он даже не успел попытаться увернуться или защититься. Упругий металл чуть прогнулся и как-то неприятно ослаб. Матвей почувствовал, действительно почувствовал, как на острие его шпаги пульсирует беззащитное и обреченное сердце противника. — Альт! — бесцветно произнес Юра, его голова безвольно запрокинулась, и он медленно, словно сопротивляясь неизбежному, стал оседать. Глухо ударилась об пол его шпага и откатилась к самому краю сцены. Матвей подхватил Юру, на его груди отчетливо виднелась глубокая рана, а кровь идеально сливалась по цвету с латексным костюмом и только мелкие капли на полу быстро собирались в лужицу. — Как ты? — испуганно выдохнул Матвей. — Как шашлык, — еле слышно прохрипел Юра. — Ты же говорил, что у тебя разряд?! — чуть не взвыл от бессилия Матвей. — Ну какие разряды могут быть у Ангелов? — криво усмехнулся Юра, глядя куда-то в сторону остановившимся потухшим взглядом. — Блин, подожди, я скорую вызову! — Не уходи, — Юра вцепился в руку, — побудь со мной… скорая уже все равно не успеет… — Да как так-то?! — Матвей заревел, из глаз брызнули слезы. — Прости, я думал, это все не по правде. — Добро всегда должно побеждать зло, — обреченно прохрипел Юра. — Я хочу запомнить тебя. Где-то в темноте зала тихо-тихо хор мальчиков в сопровождении органа тоскливо, но бескомпромиссно запел Лакримозу Моцарта. Юра не глядя, дрожащей окровавленной рукой шлепнул по щеке Матвея и словно медленно ощупывая, размазал кровь по его лицу. Матвей не сопротивлялся, закусил губу и закрыл глаза, он терпел, пока по лицу блуждала липкая ладонь. Хор запел громче. — Как же больно… — опять прохрипел Юра, — как же больно впивается застежка под хвостом, расстегни ее. Матвей открыл глаза, недоверчиво дотянулся до молнии и немного расстегнул латексный костюм. — До конца расстегивай, — страдальчески попросил Юра. Матвей послушался. Костюм разъехался между ног Юры, обнажая его белую кожу и все интимные части. Наконец получил свободу его неожиданно вставший член. Он медленно и даже беззаботно раскачивался из стороны в сторону. Матвей растерянно смотрел на него как зачарованный. Было в этом что-то неправдоподобное, человек вот-вот кони двинет, а его детородный орган проявляет завидное жизнелюбие. — Сделай мне приятно, — еще тише попросил Юра, — хочу умереть от удовольствия, а не от боли и безнадеги. Матвей взялся за его член так же несмело, как только что сжимал рукоять шпаги, словно примеряясь и взвешивая на ладони. Слегка поворачивая кисть, он до конца обнажил головку, и из нее обильно потекла смазка. Это было так нелепо, так противоречиво, но даже перед лицом близкой смерти Матвей почувствовал, как и его собственный член тоже поднимается. — Я сказал, что хочу умереть от удовольствия, а не от онанизма, — прохрипел Юра. Голос его стал таким надломленным, таким страдальческим, что Матвей без промедления нагнулся и обхватил губами горячую головку. — О, да! — томно выдохнул Юра, словно это действительно придало ему сил, — чуть нежнее, пожалуйста, и не торопись. Матвей послушно сбавил темп. Музыка по-прежнему рвала душу, навевая мысли, что все в этой жизни происходит не зря… — Мне кажется, творчество Моцарта люди сильно недооценивают в качестве фоновой музыки для любви… В ней столько эротизма! — совершенно обычным своим голосом заметил Юра. Матвей, не веря своим ушам, поднял голову и увидел, как умирающий довольно растянулся, закинув руки за голову, и как ни в чем не бывало, продолжил: — Ах, как это символично, когда на сцене, в лучах прожекторов, под траурное песнопенье, Добро отсасывает Злу! — Так ты уже не умираешь? — Матвей вытер губы и медленно поднялся на колени. — Ты так мило расстроился, что я решил пожить еще немного. — невинно хлопая глазками, вздохнул Юра. Матвей осмотрел Юркину грудь на ней не было никакой раны, мокрое красное пятно было, а дыры не было. Хотя он мог поклясться, что минуту назад видел, как хлестала кровь. — А где рана? — мрачно спросил Матвей. — Это всего лишь простенький фокус с фальшивой кровью, а ты купился, — Юра вытащил из-под спины плоский пакет с какой-то бурой жидкостью. И вообще, я жив, а ты не рад? — Значит, говоришь, фальшивая? — угрожающе переспросил Матвей. — Ну а чего ты ждал, Зло должно быть коварным и беспринципным, в этом вся его суть. Ты, кстати, чего остановился, мне очень нравилось, как ты доставлял мне удовольствие, даже не верится, что это твой первый выход на сцену. Актерский дебют, так сказать… Продолжим? — Ага, — Матвей медленно поднялся на ноги и отряхнул сбитые колени. — Сейчас я тебе устрою дебют и продолжение… — Ого! Зато я вижу ты теперь действительно готов к борьбе со Злом. — Юра в своем расстегнутом латексном костюме стал предусмотрительно отползать к краю сцены. — Стоять, гаденыш! — Ты зря так разволновался, — Юра уже проворно спрыгнул со сцены, — у меня есть боксерские перчатки, предлагаю честный поединок! У меня, кстати, разряд самый последний по боксу… Юра резво обошел несколько стульев в зрительном зале. Его расстегнутый красный латекс и этот нелепый хвост, манили, как алая тряпка манит быка. И жажда мести в Матвее все больше перерастала в банальное и дикое сексуальное желание. — Ты говорил, что у тебя хвост крепко пришит и можно его хоть на кулак намотать? — он следом спрыгнул со сцены, а Юра благоразумно на нее снова запрыгнул, сохраняя дистанцию. — Это неспортивно, Матвей, Добро должно быть добрым, такая у него природа, — Юра кинул в Матвея перчатками. От одной перчатки Матвей успел увернуться, а вторая попала ему в лицо. Матвей зарычал и прыгнул на Юрку, сбивая его с ног. Сцепившись, вдвоем они покатились по сцене. На удивление, крылья за спиной держались как влитые, выпало лишь несколько перьев. Под спиной чавкнул пакет с бутафорской кровью. Он лопнул, белоснежные крылья покрылись алыми пятнами, а спина стала липкой и скользкой. Матвей старался ухватить Юрку покрепче, но руки скользили, на мгновение Юрка высвободился и умудрился перепачканной ладонью влепить звонкую оплеуху. Светодиодный нимб слетел с Матвея, перекувыркнулся и подпрыгивая, словно прихрамывая откатился в угол. В глазах от боли и злости потемнело, Матвей стряхнул с себя Юрку, а дальше… Дальше Матвей как будто отключился, а пришел в себя, когда остервенело трахал своего переодетого в латекс Ангела. Юрка ритмично взвизгивал, но совершенно не собирался вырываться, скорее наоборот. Хор мальчиков давно стих, теперь вместо него слышался разудалый и игривый вальс Шопена До диез минор. — Вот это драма! — восхищенно протянул Юрка, лежа на спине и раскинув руки. — Я не слишком сильно тебе по щам съездил? — Нормально, — шмыгнул носом Матвей, — к тому же, я только что простил тебя, до сих пор отдышаться не могу. — Да уж, это тебе не банальные качельки из сексшопа. — Юрка придвинулся же и спросил: — Ты правда на меня больше не злишься? — Правда, — довольно вздохнул Матвей. — А то смотри, если злишься, можешь еще разок меня наказать. — Ну у тебя и аппетит… Дай хотя бы часик отдохнуть. — Конечно отдыхай, сколько хочешь… хоть все оставшиеся пятьдесят девять минут! — Ты точно с небес свалился или все-таки с цепи сорвался? — Я же говорил о цели своего визита, так что, чем больше тем лучше… Кстати, мне кажется, твой час уже прошел. — Почти прошел, — усмехнулся Матвей, — еще пятьдесят восемь минут осталось. — Как бессмысленно тянется жизнь, — трагично вздохнул Юра, — тогда пошли объедаться. Это тоже часть моей программы. Матвей поднялся с пола. В луже крови лежали грозные шпаги, боксерские перчатки, пластиковый нимб, который все еще беспечно светился. — Ты чего улыбаешься? — спросил Юра и тоже, охая, поднялся. — Да так, — пожал плечами Матвей, в жизни бы не подумал, что все эти предметы могут оказаться вместе, и не просто раскиданы, а связаны одной историей… — Чем на вещи смотреть, ты бы лучше сейчас на нас со стороны посмотрел, — усмехнулся Юра, потирая раскрасневшиеся ягодицы, — вот это действительно занятное зрелище с историей. С этим словами он отдернул одну из кулис, за которой пряталась зеркальная стена. В ее отражении появился еще один темный пустой зал, и сцена стала как остров, посреди этой темноты, больше напоминала боксерский ринг. А на ней два странных субъекта. Один в разодранном латексе, что впрочем не контрастировало с телом, поскольку тело было выпачкано кровью. Второй персонаж был до удивления похож на первого. Он тоже был весь в крови, одно крыло съехало вниз, второе все-таки сломалось почти пополам. И оба крыла в багровых пятнах. Этакие кровавые демоны провинциального мясокомбината. — Да уж, — усмехнулся Матвей, — как-то я не очень теперь на Добро похож. — В этом и кроется главный аргумент, почему добро никогда не сможет побить зло. — И почему же? — Чтобы победить, добру придется следовать правилам зла и спуститься до его уровня, а после этого добро уже будет не отличить от зла. Что мы и наблюдаем. — Зато добро все-таки победило зло. — А что толку? Добро которое взяло в руки оружие, уже нельзя назвать добром. Даже победив в таком поединке, оно само становится злом, только еще более искушенным злом и еще более страшным. — Странно, когда я слушаю тебя, я возбуждаюсь, — улыбнулся Матвей, все еще неподвижно пялясь в зеркало. — Это всего лишь мои ангельские чары. — Как это? — Телевизор ничего не знает сам, но он может показать тебе того, кто знает… — Что ты хочешь сказать? — Ангелы тоже ничего не знают сами, но они подключены к всеобщему разуму, и могут мгновенно выдать тебе любой ответ на любой вопрос. И могут обстоятельно доказать любую точку зрения, даже самую нелепую. — О, Великий Всезнайка, тогда ответь, что мы сейчас будем есть? — Мы будем есть Карбонару и запивать сицилийским Шардоне. Знатоки рекомендуют к пасте сухое вино, но я рискну предложить полусладкое… — Звучит аппетитно, — сглотнул Матвей, — ты так любишь итальянскую кухню? — Все ангелы обожают итальянскую кухню, — назидательно сообщил Юрка, — потому что в Италии обожают ангелов. Нигде в мире нет столько изображений и скульптур Ангелов. А мы в знак признательности балуем их темпераментом и творческим вдохновением. У нас эта любовь взаимная и давняя. — Что же ты тогда не там себе пару искал, а здесь? — Ты слышал такое выражение «Браки совершаются на небесах»? Так вот, это не совсем правда, ну то есть метафорически, наверное, так можно сказать. Но все же с небес лучше видно того, кто тебе подходит… К тому же мы не ищем легких путей, — гордо задрав нос, ответил Юра. — Элемент случайности добавляет перчинки. — Как это мило! — усмехнулся Матвей, — ты с небес выискивал того, с кем можно было бы зависнуть на пару дней, взамен на одно желание, которое почти наверняка имеет денежный эквивалент. У нас, людей, к продажной любви относятся проще. — Не спеши с выводами, мы можем быть друг другу гораздо полезнее, чем это кажется на первый взгляд. Матвей промолчал, тень обиды все же осталась — ощущение, что его используют, но ссориться не хотелось. Ему действительно нравился Юрка. А тот словно подслушал его мысли: — Пошли мыться, мой победитель, — предложил он, — а то у нас руки по локоть в крови! А я потру тебе спинку. Загадывать желание, надеюсь, ты еще не надумал?