Облачный экспресс

Телефон тихо запиликал и осветил синим светом потолок. — Я тебя не отвлекаю? — спросил Данил. — Нет, что ты, — улыбнулся Матвей и, пытаясь унять частое дыхание, переложил смарт в другую руку, беззвучно поцеловал Юрку между лопаток и слез с него. Захватив полотенце со стула, он вышел из комнаты и только тогда наконец глубоко выдохнул. — Я давно хочу с тобой поговорить, — Данил помолчал, словно видел как Матвей выходил из комнаты, и с ноткой укора продолжил: — Но ты все еще не торопишься домой, а время уже не ждет. — Прости, — Матвей включил громкую связь, чтобы освободить руки и встал под душ. — Так о чем ты хотел поговорить? Напор был несильным, чтобы шум воды не заглушал голос брата. — В общем, я решил уехать. — К родителям? — догадался Матвей, глядя, как разбиваются о тело капли теплой воды. — Да, пока к ним, но думаю поехать еще дальше. Хочу получить европейское образование… Матвей выключил воду и дотянулся до полотенца. — Значит, ты надолго, — вздохнул он и, рассматривая отражение в зеркале, напомнил: — Но ты же говорил, что ни за что и никогда не уедешь. — Говорил, а теперь передумал, — просто и честно признался Данил, — обстоятельства изменились. — Понятно, — коротко ответил Матвей и даже сам удивился, насколько просто воспринял он эту новость. Данил помолчал, видимо ожидал едкого продолжения или вопросов и, не дождавшись, заговорил о главном: — Осталось решить… Как быть с тобой. — А что решать-то? — Матвей усмехнулся, — либо пристроить меня в хорошие руки, либо сдать в гостиницу для домашних питомцев. — Матвей, — с укором вздохнул старший брат. — Меня никто не спрашивает, если уедешь ты, то придется уехать и мне. Это же очевидно, одного меня здесь не оставят. — Вот поэтому я и начал этот разговор с тобой прежде, чем говорить с отцом, — терпеливо объяснил Данил, — я хочу чтобы ты знал: при любом твоем решении я буду на твоей стороне; если ты не захочешь уехать, то родители тебя уже не смогут заставить. — Вот как, — вдруг улыбнулся Матвей, ему даже стало стыдно за свою холодность, — спасибо. Все-таки брат есть брат, у них и в детстве были неплохие отношения, а после отъезда родителей, они и вовсе стали… по-настоящему братскими. — Ну, так что, — спросил Данил, — ты едешь со мной или остаешься? — Я должен ответить прямо сейчас? — Матвей вышел из ванной комнаты и по длинному коридору зашагал на кухню. — Нет, если хочешь подумать, я подожду до конца недели… — Так сегодня уже четверг, — возмутился Матвей, — вечер. — Угу, — отозвался Данил, — есть время до понедельника, но если решишь отправиться со мной, советую не медлить с ответом, тебе же еще нужно будет собраться, самолет во вторник в семь двадцать… Голос Данила хоть и оставался мягким, но Матвей уловил, что сейчас он стал абсолютно серьезным. — У тебя неприятности? — все же рискнул спросить Матвей. — С чего ты взял? — с излишней бодростью отозвался Данил, — просто так сложилось… — Если надо дать ответ раньше, ты скажи, — Матвей уткнулся лбом в темное стекло, глядя на вечерний город за окном. Он вдруг почувствовал, что прямо сейчас его жизнь меняется. Вот он стоит, ничего не делает, даже почти не дышит, замер, а жизнь все равно меняется. И возможно очень скоро, все что его окружает останется лишь воспоминанием. — Все нормально, я подожду, — заверил Данил. — А с дедом ты все-таки поговори, — улыбнулся Матвей, — он наш человек — не проболтается. Историю тебе какую-нибудь поучительную расскажет, шоколадом вкусным угостит, глядишь и передумаешь уезжать. — А ты значит, у него был недавно? — Да, я же обещал тебе. — Молодец! Хорошо, я тоже навещу, — смягчился Данил. — Был рад услышать тебя. — Я тоже… — в горле заскребло, — пока. Матвей нажал «отбой», все еще глядя на разноцветные огни города за стеклом. Буквально два дня назад Матвей и сам раздумывал над отъездом. Желание как-то появилось словно из воздуха без явных причин, и после недолгих сомнений решил пока не делать этого. Будто отъезд это эмоциональное желание, и что для подобного поступка требуются более веские причины. Однако сейчас об этом вдруг заговорил старший брат и даже какая-то досада взяла, словно кто-то настойчиво вынуждает его уехать. Словно в контрольной работе обнаружилась ошибка и работу вернули, чтобы Матвей ее исправил. Возможно, действительно пришло время принимать решения. Почему жизнь устроена так, что большую ее часть ты только и делаешь, что стремишься к своему счастью: ищешь его, мечтаешь о нем, но как только его находишь — выясняется, что непременно надо опять что-то решать. И с большой вероятностью любое из принятых решений превратит твое достигнутое счастье лишь в приятное воспоминание. Настоящее станет прошлым, а ты снова побежишь как заведенный в поисках вечного рая. — Все хорошо? — сзади подошел Юрка и обнял. — Да, — Матвей улыбнулся, очнувшись от своих мыслей, — брат звонил. — У тебя очень заботливый брат. — Ты сделал такой вывод, потому что он звонит мне раз в неделю и в самый неподходящий момент? — усмехнулся Матвей. — Нет, потому что он звонит именно тогда, когда он тебе нужен. Он оберегает тебя как ангел-хранитель. — Оберегает, — согласился Матвей, — но разве не ты мой ангел? — Я тоже, — мягко и почти неощутимо поцеловал в затылок Юрка, — иногда у людей бывает очень много ангелов. — А иногда и не одного, — грустно вздохнул Матвей. — А иногда и не одного, — эхом согласился Юрка. — А вообще существует вечное счастье, почему за ним надо постоянно бежать? — Ты имеешь в виду рай? — Мне не нравится это слово, — признался Матвей. — Почему? — Не знаю, — Матвей виновато пожал плечом, — наверное, потому, что если говорить о рае, то это означает признать и наличие ада, а тут уже хвостом вылазит вся эта длинная поучительная история о добре и вечных муках, о моральных принципах и слабостях. Какой-то добрый, но очень странный счетовод, который неусыпно ведет учет твоих поступков, почему-то называя их грехами. В общем, ни о каком рае после такого рассуждать не хочется. Юрка понимающе улыбнулся. — Ну хорошо, — вздохнул он, — и чтобы ты все-таки хотел узнать? — Для начала, есть этот самый рай или нет? — смущаясь, повторил свой вопрос Матвей. — Есть, — коротко ответил Юрка. Матвей немного подождал и все-таки спросил: — И как он выглядит? Юрка снова поцеловал в затылок. — Ты же понимаешь, что никаких специальных мест не существует, по крайней мере, в этом мире. — Понимаю, просто хотелось бы узнать, как это выглядит. В смысле, как оно ощущается, — Матвей почему-то покраснел, — или хотя бы на что похоже. — Угу, — скептически отозвался Юрка, — а потом ты опять скажешь, что ни капли не расстроился, а сам станешь печальным, сухим и хрупким как горелая спичка. — Обещаю, что не стану грустить, — Матвей хитро улыбнулся, — и даже не дам грустить тебе. Как раз собирался попробовать взбитые сливки, уж больно все их нахваливают… Юрка оживился и плотоядно облизнулся. — Ну, хорошо, — он на мгновение задумался и вдохновенно продолжил: — Тогда считай, что Рай — это пятизвездочный отель: красная ковровая дорожка, цветы, аплодисменты, фейерверки. Там тебя ждет президентский номер и все радости жизни! Там ловят каждый твой жест и готовы исполнить все, что ты пожелаешь… — Не особо впечатляет, если честно, — разочарованно скривился Матвей. — Это всего лишь метафора. Ты же сам просил. — Хорошо. А что же тогда ад? — Ад — это тот же отель, только со служебного хода, — как само-собой разумеющееся, не раздумывая, ответил Юрка, — видишь ли, кто-то должен обслуживать весь этот праздник: восторженно кричать и рукоплескать, стоя в толпе вдоль ковровой дорожки, восхищаться, поджигать салюты, готовить еду, стирать грязные полотенца, мыть сортиры, делать массаж, играть на арфе, даже когда этого не хочется… Особенно, когда этого не хочется. И главное — всегда улыбаться! — А как же вечные муки? — А разве всегда делать только то, что тебе велено, это не мука? — Юрка удивленно вскинул брови. Даже вы, люди, если хотите кого-то наказать лишаете его свободы, что может быть еще хуже? — А как же геена огненная и раскаленная сковородка? — Кому это нужно? Где ты видел столько любителей пережаренных стейков? Ад — это не наказание ради наказания. Ад — это, скорее, школа, точнее, группа продленного дня для отстающих, место, где учат любить и радоваться тех, кто почему-то не делал этого добровольно, пока был жив. — Значит, если все станут праведниками, то некому будет подтереть им зад? — Пожалуй, это слишком грубо… — Это всего лишь метафора, — передразнивая, невинно пожал плечами Матвей. Юрка понимающе улыбнулся, но продолжил серьезно: — Этого не случится, все не могут быть первыми. — Почему? — Потому что даже среди лидеров найдутся аутсайдеры. Потому что рано или поздно каждому необходимо пройти свои уроки и сделать выводы. — То есть, всегда будет существовать лучшие и худшие? — Это не соревнование, Каждый идет свой путь и каждый должен его пройти полностью, а уж раньше остальных он это сделает или позже — неважно. Само общество в целом станет более… — Юрка неопределенно покрутил в воздухе пальцами, — духовно-продвинутым, так кажется у вас говорят. — За общество я, конечно, рад, но какая польза отдельному человеку от всей этой возни за первенство? — Ну, ты же не хочешь, как ты выразился, подтирать другим зад. — Да, но я бы не хотел, чтобы это делали и мне. — Так вот в этом как раз и кроется главное отличие, рая от ада. Матвей вопросительно посмотрел на Юрку. — В раю ты можешь выбирать, захочешь — подотрут, скажешь не надо — поймут, а в аду ты делаешь только то, что должен… — Похоже, мы все живем в аду, — грустно усмехнулся Матвей. — А вот в этом ты как раз не прав. Жизнь — это не рай и не ад, а уникальный шанс, попробовать и то, и другое. Да, у тебя есть обязанности, ответственность, но вместе с тем почти всегда остается выбор, хотя бы маленький. — Иногда бывает такой выбор, что лучше бы его вообще не было. — Все что ни делается, все к лучшему. В этом и кроется смысл жизни. — В чем именно? — Жизнь — это не существительное, жизнь — это глагол. И когда ты это наконец поймешь все станет гораздо проще. — Юрка неожиданно включил свет, и мягкий полумрак исчез, подчеркнутые светом идеально-точные линии мебели и плитки не располагали к меланхолии. Юрка торжественно достал сверкающий нож и поднял его как меч, а в другую руку взял стебель сельдерея, взглянув на него так, будто собирался вступить с ним в поединок. — Значит, смысл жизни в самой жизни? — все еще привыкая к свету, спросил Матвей. — Ответ верный, но… — по армейски отчеканил Юрка и сделал драматичную паузу. — Но? — …но он не единственный, — Юрка положил стебель на доску и тут же рассек его вдоль, — именно множество правильных ответов и сбивает человека с толку. Пока ты спишь — смысл во сне, ты занимаешься сексом — смысл в сексе, когда ты грустишь — смысл в печали. Смысл жизни там, куда ты смотришь, в том, что тебе интересно. Смысл жизни в каждом ее мгновении, на что ты ее тратишь, то и становится ее смыслом. — Хм, — почему-то пряча глаза от неловкости, усмехнулся Матвей, — интересно. Над этим стоит подумать… — Люди привыкли, что ответ на важный вопрос может быть только один, ну максимум — два, и поэтому пытаются выбрать единственный, самый правильный. Отсюда и споры, что дескать эти живут правильно, а те неправильно, и вообще ничего не смыслят… А правильного ответа нет! Точнее есть, но только здесь и сейчас, и только для тебя, в другом случае, это будет уже другой ответ, может даже противоположный. Нож уверенно забарабанил по доске, тонкие небольшие ломтики сельдерея, послушно укладывались в ровную полоску. Что на это ответить Матвей не знал, да и не требовалось. В который раз Матвей ловил себя на том, что разговаривать с Юркой нравилось даже больше, чем заниматься с ним сексом или, правильнее сказать, разговоры были как бы приятным продолжением секса. Его голос, интонации, все это вводило Матвея в какой-то сладкий транс, медитативное состояние из которого не хотелось выныривать в реальность. Матвей ощущал себя защищенным и удивительно спокойным. Проще сказать, счастливым… — Так что там с твоим желанием? — Юрка отбил еще одну короткую дробь ножом. — Ничего, — со вздохом отмахнулся Матвей, словно очнувшись от своих мечтаний, и взялся мыть помидоры, — все еще не могу решить, чего мне больше хочется… — он помыл овощи, вытер руки, но остался стоять рядом, с уважением глядя на быстрое лезвие ножа. — Может, я могу что-нибудь посоветовать? — опять короткая дробь шеф-ножа. — Нет, это мое желание, я хочу решить сам… — Твое право, — признал Юрка, — просто время идет, и я боюсь… — Чего? — не дал договорить Матвей, — что я останусь без своего желания? — Именно. — Нож вновь отбил короткую дробь. — Если я правильно тебя понял, это желание в корне изменит мою жизнь, а я не уверен, что хочу этого, — виновато, но не натурально улыбнулся Матвей, и словно подлизываясь, встал сзади как совсем недавно стоял Юрка, — желание может быть прекрасным, а жизнь после окажется невыносимой. Ведь, так? Юрка хотел повернуться лицом, но Матвей мягко удержал его за плечи и стал массировать ему шею. — Да, такое вполне может случиться, но к этому может привести любое событие в жизни. И если бояться всего… — Юрка прикрыл глаза от удовольствия, позабыв о нарезке. — А я и не боюсь всего, я боюсь только упустить главное. — Главное, — усмехнулся Юрка, — хочу предупредить, что если ты решил таким образом оттянуть время, то все действительно может внезапно закончиться. Ты же знаешь, я больше не властен над своим временем… — Дорогой мой Ангел, — назидательно усмехнулся Матвей, — да будет тебе известно, что никто из живущих здесь людей не властен над своим временем, и ничего — живут. Любят, ждут, страдают, радуются, теряют, уходят… Ты же сам говорил, что у жизни нет смысла, кроме самой жизни… — Значит, я все-таки прав, — вздохнул Юрка, — ты нарочно тянешь время… — Может, и нарочно, а может, и нет… — Матвей коротко поцеловал Юрку в затылок и сел на пол, — может, я правда не знаю, чего хочу. Или ты торопишься от меня избавиться? — Нет, что ты, — Юрка сел напротив, уткнувшись подбородком в его колени, — просто, по правилам, это я должен исполнять твои желания, а не наоборот… — Почему? Кто так решил? — Прости, но из нас двоих Ангел я, а не ты, и поэтому я должен… — Ты мне ничего не должен, и я не хочу тебя терять… Повисла странная и тревожная тишина. Любой нормальный человек давно ответил бы на такое признание хоть что-то, а этот непрошибаемый ангел молчал. Матвей не выдержал и закрыл лицо руками. — Ну что ж, по крайней мере, ты уже знаешь, чего не хочешь, — грустно улыбнулся Юрка и сел рядом. Матвей быстро взял себя в руки. — Я так понимаю, насчет взбитых сливок напоминать как-то не вовремя? — дурашливо поинтересовался Юрка. — Прости, я несчастная горелая спичка, — виновато улыбнулся Матвей. — Не бери в голову, — отмахнулся Юрка, — честно говоря, я и не очень-то рассчитывал на эти сливки, да и не съешь их много. слишком жирные. Поэтому приготовил свою программу, пойдем, пошалим? — Опять будешь читать со сцены древние стихи, а у меня от этого член растарабанит так, будто порно на большом экране включат и вместо попкорна стакан виагры выпишут. — Не угадал, но, то что встанет — не сомневайся! — У меня между прочим горе, — доверительно вздохнул Матвей, окончательно возвращаясь к жизни. — Какое? — участливо подыграл Юрка. — Представляешь, меня мой ангел не любит. — Он тебя очень любит, — грустно улыбнулся Юрка, — просто немного не так, как ты это себе представляешь. — А как? — Закрывай глаза и все увидишь сам, — пожал плечами Юрка. — С закрытыми глазами? — недоверчиво уточнил Матвей. — Именно! Я покажу тебе… еще одну мою комнату. — Фу, как неромантично. — Еще как романтично, — возразил Юрка и бодро поднялся на ноги, — эта комната особая. — Сколько их у тебя, — вздохнул Матвей и уцепился за протянутую ладонь, — не квартира, а дырявый пакет из супермаркета, и как только все это влезает. — Не ворчи, немного волшебства оказалось бы не лишним в любой вашей квартире. Особенно в столице. Юрка вывел Матвея за руку в коридор, и вдруг в боковой стене обнаружилась дверь. Матвей осторожно шагнул за нее и кожей ощутил совсем иное пространство. — Открывай глаза! — довольно сказал Юрка. Матвей пару раз неловко моргнул, привыкая к свету, и удивленно огляделся. Вытянутая комната была полна зажженных свечей. Свечи были самые разные: тонкие, толстые, высокие и низкие. Они стояли повсюду: на подоконниках, на полу, на столе, массивный канделябр горел десятком огоньков не меньше, свечи стояли даже на массажном столе… Хм… посреди комнаты действительно стоял самый настоящий массажный стол частично задрапированный алой тяжелой тканью. Этот стол поразил даже больше чем нелепый золотой канделябр. В такой обстановке он сильно смахивал на жертвенный алтарь. Рядом с ним небольшой сервировочный столик на колесиках, плотно заставленный банками и флаконами, видимо с маслами для спа-процедур, еще несколько горящих свечей и три фаллоимитатора, их размеры хоть и были разными, но все выглядели вполне правдоподобными без крайностей и гротеска. И от этого они смотрелись еще более устрашающе, их явно поставили сюда не для декора. По крайней мере, если на массажном столе все же предполагалось принести жертву, то теперь становилось понятно кому, за что и чем. По стенам перемигивались бесчисленные тревожные древние тени свечей, и всю эту мрачную картину разбавляло нелепое огромное пластиковое сердце на стене. Оно вульгарно подмигивало розовым, потом медленно затухало, даря надежду, что погасло навсегда… И вдруг снова радостно разгоралось, не оставляя никаких шансов не замечать его, а в центре пульсировало красным слово «LOVE». Если не отрываясь смотреть на эту инсталляцию хотя бы минуту, из глаз, наверное, потекут слезы. Такая вывеска даже в придорожном борделе смотрелась бы низкопробной. В общем, обстановка в комнате заставляла испытывать тревожную растерянность и волнение. Одно можно было сказать точно, здесь явно намечался секс, много секса, но каким он будет, хозяин комнаты и сам еще не решил: то ли быстрые потрахушки в азиатском публичном доме, то ли цивилизованное европейское БДСМ с полной фиксацией конечностей и очищением кишечника. В воздухе сильно пахло индийскими благовониями и еще чем-то горелым, видимо, инквизиторским воском. — Тебе нравится? — тихо спросил Юра, явно довольный собой. — Ну как тебе сказать, — замялся Матвей, — попробую угадать: мы попали на распродажу в средневековой пыточной — Черная Пятница. Угадал? — Черная Пятница, — растерянно переспросил Юрка, — это какой-то древний ритуал, где люди обнажали свои пороки и на радостях жгли рыженьких красоток? — Не совсем, — усмехнулся Матвей, — но про пороки это ты верно подметил. — Я не очень силен в вашем фольклоре. В общем, я хотел создать романтичную атмосферу: вино, свечи, массаж, сюрприз, короче… — Ты же вроде утверждал, что нужные знания и умения сами подтягиваются вовремя, — осторожно напомнил Матвей. — Не, — гордо заявил Юрка, — это я все сам, без всяких подсказок, для тебя старался. Ты же расстраивался, что устал от моего незаслуженного совершенства, вот я и решил ощутить себя человеком. Развить в себе чувство вкуса, так сказать. Нравится? — И каждую свечу ты зажег лично? — Матвей вдруг почувствовал, что вместо смеха и растерянности, он уже был готов заплакать от умиления и счастья. Все эти Юркины старания казались теперь милыми, как неказистая детская поделка, сделанная самым дорогим человеком лично для тебя. Голова кружилась от сладкого запаха и духоты. — Да, — улыбнулся Юра, — но это не самое трудное… — А что же было самым трудным? — Застегнуть на спине все эти кнопки и пряжки… И только сейчас Матвей оглядел Юрку, тот уже был одет в такие замысловатые кожаные ремни, что было действительно непонятно, где они начинались и где заканчивались. А самое удивительное, когда он успел их нацепить. Но выглядели они потрясающе и очень сексуально, особенно впечатлили удобные плетеные ручки на бедрах. — Офигеть… — Тебе нравится, — смущенно заулыбался Юрка. — Очень! — натурально облизнулся Матвей, — только давай это сердце на стене выключим, а то оно… выбивается из общего стиля. — Зачем выключать? Там много разных режимов, — Юрка тут же взял со столика пульт и несколько раз щелкнул скрипучими кнопками. Пластиковое сердце вдруг стало изумрудно-зеленым, потом синим и наконец, потухло. Но почти сразу же редкие разудалые желтые огоньки побежали по контуру, их становилось больше и сердце победно трижды озарило голубым светом мрачную комнату и слово «LOVE» снова ударило по глазам как баллончик со слезоточивым газом. Юрка счастливо повернулся к Матвею, — так лучше? — Намного, — вдохновенно соврал Матвей. — Там еще музыку можно включить, но я подумал, что это будет перебор, звук как из мятой кастрюли… — Да, с музыкой точно был бы перебор. — Я быстро учусь, — самодовольно хмыкнул Юрка, — а теперь ложись на стол. Будем пробовать на тебе утерянный древний массаж названный по имени одного испанского графа. Он так обожал мельчайшие нюансы секса, но при этом был так трогательно скромен, что история не сохранила его имени, а вот подробнейшее описание массажа я сумел отыскать. — И как же звали этого графа? — Увы, история не сохранила его имени. — Ты же сам сказал, что массаж называется его именем… — Все верно, но поскольку имени мы не знаем, то процедуру я так и назвал, массаж имени испанского графа. — А может он и графом то не был? — Может и не был, — легко согласился Юра, — возможно, он был бароном или даже маркизом. — Уж не тот ли это маркиз, который придумал то, что и окрестили потом в честь него садизмом? — Ну что ты, — Юрка уже обильно облил свои руки каким-то охристым маслом, — я же сказал, неизвестный. Знаешь, сколько в средние века было всяких затейников и выдумщиков. Большинство из них не делилось своими секретами и находками, а уж тем более скелетами в шкафах, прости за каламбур, поэтому зачастую, одни и те же открытия в плане чувственных удовольствий у самых разных исследователей случались по много раз. — Надеюсь, это не больно. — Не будь ханжой! Еще скажи, что ты настолько избирателен и нетерпим к чувственности, что отрицаешь боль. — Я допускаю, что кому-то это может нравиться, но я сам… — Бла-бла-бла, — Юрка устало закатил глаза и подбоченился, став в контрапост, по его бедру с пальцев побежал тонкий ручеек масла, — звучит, как неприкрытый расизм по отношению к потребностям собственного тела: «Я весь прогрессивный, но признаю только зефирки и сахарные удовольствия, а с темной стороной пусть разбираются другие». — Скажи прямо, надо бояться или нет, — оборвал его Матвей. — Бедняга, так ты еще и сюрпризов не любишь, — с жалостью протянул Юрка, — подарки на день рождения перед тем как вскрыть, рентгеном не просвечиваешь? С одной стороны, Юра старался сделать приятное, это конечно не могло не трогать, и Матвей был готов простить ему все. Но с другой стороны, Юра и не скрывал, что хотел бы попробовать в этом мире как можно больше, и чувство меры ему бы только мешало. И потом, все эти приготовления выглядели как минимум пугающими… реально пугающими. И все же, Юрка стоял весь опутанный тонкими кожаными ремнями со сверкающими люверсами и заклепками, и отказаться от него было просто невозможно. Матвей уже даже не пытался притворяться равнодушным, его влекло к Юрке неудержимо. Страшно даже представить, куда могли бы завести такие отношения, но как ни странно, этот страх туманных перспектив тоже был весьма возбуждающим.