Голубая жемчужина

      На стене одного из домов было начертано большими буквами «Эльфов — в резервации!» — и Эсси брезгливо отвела взгляд. Лютик стыдливо опустил глаза и подумал, что зря они сюда пришли — Вызима отчего-то сразу вызвала у обоих менестрелей отторжение еще на входе в город, а потом, когда они добрались до Купеческого квартала, и вовсе начала раздражать.       «Эльфов — в резервации!» — мелькнула еще одна надпись       И не лень им это писать? Краску переводят, здания портят, чтобы вывести буквы — нужно время, а в любой момент может явиться городская стража. Разве что стража это и писала. Стражники, что встречались им на пути, все, как на подбор, выглядели более чем противно.       Aen Seidhe не были святыми, но люди оказались еще хуже — во всяком случае, для Эсси, которая не застала первые войны прибывшего на континент Народа Гор с краснолюдами и вранами. Зато Эсси точно была уверена, что в ней течет Seidhe Ichaer — ее бабушка была эльфкой. И Лютик это знал.       Он с первого взгляда понял. Кем еще могла быть девушка с волосами, похожими на чистое золото, и глазами, сияющими, подобно звездам? И если златокудрые девы были не такой редкостью, то глаза… таких глаз не было и не могло быть ни у кого. Лютик не сомневался, что Эсси носит длинные распущенные волосы, закрывающие один глаз челкой, не только ради красоты, но и чтобы прятать заостренные уши, однако выяснил, что уши у Эсси обычные. Не полуэльф, квартеронка.       Но все-таки.       «Эльфов — в резервации!» — третья надпись бросилась прямо в глаза.       Да что ж такое, они решили все дома этим украсить? И ведь никак не миновать Вызимы — можно, конечно, обходными путями, но зачем, если легче пройти по городу?       Оказалось — по городу идти сложнее.       — An’badraigh aen cuach! — проворчала Эсси, и Лютик потянул ее за руку, переключая внимание девушки на себя. Улыбнулся ей — натянуто и виновато. Рядом с Эсси в таких случаях Лютик ощущал себя виноватым — потому что он был человеком. Виноватым за весь человеческий род. Хотя эльфы однажды навредили ему лично, разбив барду нос и лютню, но потом дали другую лютню взамен, а нос — что нос, ерунда.       Лютик не рассказывал Эсси о той своей встрече с чертом и эльфами, хотя многое говорил о приключениях с Геральтом, но…       Он не знал, как звали бабушку Эсси. Эльфы стареют медленнее людей, и, кто знает — этого не могло быть, но в Лютике жил иррациональный страх, что бабушка Эсси окажется Торувьелью.       — Не будем здесь останавливаться, — предложил он. — Давай за пределами города переночуем? Лето, тепло, на земле не замерзнем, а замерзнешь — так согрею, — Лютик подмигнул Эсси и вызвал у нее тень улыбки.       — Давай.

***

      Они преодолели город чуть ли не бегом. Не стали заходить в таверны, не стали петь, чтобы заработать деньги — не хотела Эсси им петь, а Лютик закономерно опасался, что в ней могут почуять «остроухую».              Как только менестрели оказались за пределами Вызимы на большой дороге, Эсси выдохнула, и Лютик понял, насколько все это время она была напряжена. Он потянулся, чтобы обнять ее одной рукой за плечи, прижать к себе, как делал часто, но Эсси неожиданно оттолкнула его руку, чему будто сама удивилась, тут же взглянув испуганно и виновато.       — Вон под тем деревом должна быть мягкая трава, — сказал Лютик, кивнув на раскидистый клен.

***

      Эсси сидела молча, перебирая струны. Лютик разжигал костер, ругаясь, если ранил пальцы огнивом или ветками. На ужин у них было всего-то немного хлеба, сыра и фляга с водой, но хоть так, а в следующем городе заработают больше — если там более лояльно настроены к Aen Seidhe.       Не все города людей настолько агрессивно поддерживали политику расизма.       Костер разгорелся, освещая ночь веселым оранжевым пламенем. Лютик вынул ковригу хлеба, сыр в тряпице и нож. Эсси продолжала молча перебирать струны, даже не поднимая глаз.       — Куколка, — умоляюще сказал Лютик. — Давай уже, ругайся. Хочешь, можешь меня ударить? Несильно только, и не по лицу, и не ножом.       Эсси шумно втянула воздух через нос — она не злилась. Она старалась не заплакать.       Она всегда остро реагировала на такие вещи. Каждый раз. Но в этот раз почему-то особенно остро — видимо, Вызима стала последней каплей.       — Мы поем так много песен — но мы ни разу, Лютик, ни разу не пели об этом! Даже я, потому что — какой смысл? Кто хочет слушать о правде? Кому нужна правда? Кому нужно слушать про Аэлирэнн и руины Шаэрраведда? Кому это нужно, если можно забыть, заткнуть уши и слушать про любовь, про принцев и принцесс, про рыцарей, про великие победы расы людей, про забавные случаи на ярмарках, про то, как один торговец обманул другого — про трагедии и комедии, которых не было? Про влюбленных, которых не существовало? Про потери и обретения, которые были выдуманы? Армия Редании убила всех эльфов в Loc Muinne и Est Haemlet — всех, и женщин, и детей! Aen Seidhe сами уничтожили Шаэрраведд, свою крепость, свою гордость — чтобы она не досталась людям! Там, на развалинах, до сих пор цветут белые розы, и с барельефа на них печально взирает лик Аэлирэнн… Я… я знала свою бабушку и знаю ее до сих пор, потому что она жива. Я не рассказывала тебе о ней. Даже не рассказывала, чья она мать — моей матери или отца. Я не рассказывала, а ты не спрашивал, как будто это что-то постыдное! — Эсси бросила на Лютика сердитый взгляд.       От души барда немного отлегло — пусть лучше злится, чем плачет. Возражать Эсси, что не спрашивал не из-за стыда, а не желая причинять боль, заставляя вспоминать острую для нее тему, он не стал — сейчас было то самое время, когда лучше промолчать и слушать дальше.       — Это случилось в Беллетэйн, — заговорила Эсси. — В ночь Беллетэйна, когда можно быть вместе, забыв обо всем. Моя бабушка выбрала себе в ту ночь мужчину-человека, он ей понравился — не больше, никаких трагических историй несчастной любви, о которых поют в балладах. Всего лишь красивый мужчина, которого она захотела, и который захотел ее. А после той ночи бабушка забеременела, чему была рада — она не знала даже имени отца ребенка, но ей был необходим ребенок, всему нашему роду они необходимы… Родилась моя мать. Она вышла замуж за моего отца, человека, который не считал, что эльфы должны быть в резервациях… А потом родилась я. И пусть моя мать всю жизнь прятала уши, мне не приходится так делать. Бабушка не жила с нами постоянно, но часто навещала, и я узнала от нее все… все, что знают и люди. Война. Лок Муинне. Эст Хэмлет. Шаэрраведд. Аэлирэнн. А до того… до того мы жили на этой земле, не считая веков, и весь мир был чудесен, как сон и мечта, а земля цвела от зеленых песен Dana Meabdh, Королевы Полей… Но пошла волна ваших, — она снова злобно посмотрела на Лютика. — Шла и шла, род за родом. Dh’oine калечили землю хуже злых метелей, а нас, вольный народ, превратили в тех, кто вынужден сражаться за свое право жить!       Эсси обхватила плечи руками, будто ей было холодно. Лютик не решился обнять ее — он молча сидел рядом и слушал.       — Что вам до Аэлирэнн? — горько сказала Эсси. В ее глазах отражалось пламя костра. — А я слушала о ней и мне хотелось плакать или кричать — может, она была не во всем права, и из-за нее народ Aen Seidhe стал вымирать, но она… она сделала ставку. И проиграла. Многие жизни тогда были перечеркнуты мечами, многие ушли в туман без права вернуться, многие не очнулись от вечного сна… Я слушала бабушку и в моей душе стыла не только горечь.       Эсси затихла. Лютику показалось, что вместе с ними у костра сидит смерть — но это не пугало. Смерть, если и была здесь, то гостьей, отзвуком прошлого, частью сказаний.       — Не только горечь, — продолжила Эсси.       Лютик прекрасно знал, что еще.       — Ненависть. В моей душе стыла ненависть, и этот лед не тает. Не может растаять. Мы хотели жить, просто жить, мы оплатили право на жизнь кровью, мы были вынуждены разрушить свой дом и больше не вернемся туда… И мы не задолжали вам ничего! Ничего!       Глаза Эсси выглядели так, словно в них застыли века. Она не могла быть свидетельницей тех событий, но переживала их, словно сама была Аэлирэнн, словно это она вела эльфов в последнюю страшную битву, сжимая в руках верный лук и надеясь на удачу.              Лютик вынул свою лютню из заплечного мешка — ту самую лютню взамен сломанной Торувьелью. Тронул струны.       — Время не стерло с камня твой светлый лик, — он не запел — заговорил, извлекая из струн еле слышную пока мелодию.       Эсси напряглась, но не перебила. Лютик не просто говорил — он сочинял песню.       — Роз твоих не коснулась гроза над миром.       Розы… Белые розы… Эсси любила белые розы, но ей всегда казалось, что они ранят ее ладони — даже когда она не касалась стеблей с шипами.       — Имя твое — молитва, предсмертный крик…       Откуда тебе знать, хотела закричать Эсси, как ты можешь понимать, что это такое — идти на смерть с именем Аэлирэнн на устах? Как Dh’oine может понимать чувства Aen Seidhe?       Она не закричала.       — Я преклоняю колени… о Аэлирэнн.       Тихий звук лютни повис между ними. Эсси смотрела на Лютика так, словно видела его впервые.       — Прости, — наконец сказала она. — Я не должна была. Ты этого не заслужил.       — Заслужил, — мрачно ответил Лютик. — Каждый dh’oine заслужил, неважно, истреблял Aen Seidhe или нет, желал им зла или нет… Я видел скоя’таэлей. Они подарили мне эту лютню. И то, что происходило с ними…       Он рассказал Эсси про тот случай и теперь она молча слушала, впитывая каждое слово.       Когда Лютик закончил, она восхищенно протянула:       — Dana Meabdh! Ты видел Dana Meabdh!       — Она была прекрасна, — честно сказал Лютик. — И Aen Seidhe не заслужили такого.       — Aen Seidhe тоже творили не лучшие вещи, — печально вздохнула Эсси. — Я знаю историю. Aen Seidhe истребили вранов и прогнали в горы краснолюдов, а теперь сами пожинают то же самое.       — Потому Aen Seidhe должны отвечать перед вранами и краснолюдами, — пожал плечами Лютик. — Но не перед людьми.       Эсси подумала, что иногда замечала, как Лютик смотрит на лица людей со стыдом, и в ее душе шевельнулось тепло. Он понимал. Не полностью, но понимал — и в его крови тоже была хоть капля крови Старшего Народа. К тому же, он видел Королеву Полей.       — Мы отвечаем не перед людьми, мы отвечаем людям, — сказала она. — И мы все же отстояли Шаэрраведд. Я знаю, dh’oine говорят, что мы его разрушили, чтобы никому не достался… но мы его отстояли.       Лютик согласно кивнул. Все можно отстроить — а земля, где находился Шаэрраведд, людям не досталась, поэтому в любой момент Aen Seidhe могли вновь вернуться туда. Лучше уж так, чем допустить, чтобы люди захватили их символ. Они гибли за мрамор и камень, но… для них это было важно.       — А… как звали твою бабушку? — спросил он, внутренне напрягаясь.       — Ауриэль, — ответила Эсси.       Лютик вздохнул с облегчением — другая. Не та. Может, бабушка Эсси живет лучше, чем Торувьель — по крайней мере, он на это надеялся.       Остаток ночи Эсси пела ему — она сочиняла песни на ходу, музыка лилась из-под ее пальцев, слова складывались сами по себе. Можно было подумать, что Эсси придумала эти песни раньше, но Лютик видел по ней — сочиняет. Только легко, еще легче, чем обычно.       Она пела об Аэлирэнн, об ее ненависти, о крови, что бежала рекой между пальцами, о мертвых зрачках, в которых отражалась луна, о ночи, поглощающей крики отчаяния, о страхе смерти и силе любви.       Она пела о Исенгриме Фаоильтиарне и скоя’таэлях, о мечте возвратить удар, о жажде мести, о счастье эльфов, разрушенном людьми, о Шаэрраведде, и снова — о любви.       О войне, о ненависти — но и о любви.       Она пела, а Лютик слушал.