Скажи, когда будет не страшно

      В этих стенах так удивительно мало жизни. Хотя именно здесь их спасают ежедневно. Непрерывно вытягивают из цепких лап голодной смерти. В кого-то вцепилась так жадно, что уходят все силы, чтобы отобрать. Кого-то достаточно лишь слегка потянуть. Он видел улыбки на бодрых лицах, слезы радости и счастья. Но ему почему-то совсем не было весело.       Изо дня в день он думал как в ту ночь эти ненасытные лапы чуть не утащили его. И чем он заслужил то, что не заслужили другие. Право быть живым. Фантомные касания беспощадных когтей теперь чувствуются везде: в царапинах на бедре, гематомах на коленях и животе, на свободно гуляющем воздухе там, где была здоровая кисть руки. В стальных звездах на форме полицейских. И в извещениях о похоронах.       В этих стенах так очевидно мало жизни для беснующейся внутри жаркой стихии юности. Пусть иногда кажется, что постарел в одно мгновение и понял за считанные часы то, что не поймут многие за годы, а иногда — что все еще мягкотелый, наивный и безнадежно слепой ребенок в огромном колесе бытия, несущимся на бешеной скорости.       В этих стенах так нелепо мало жизни, а внутри него ее еще меньше. Все это время никто так и не звонил, и он очень скучал. По тем, кто мертв и по тем, кто жив. В особенности по одному, кто жив. Так удачно и счастливо, бесконечно радостно, жив.       Дилану хотелось рисовать плавными линиями короткие черные кудри и одной точной точкой ставить родинку над губой. Но он не умел рисовать. Дилану хотелось писать в стихах о карих глазах, теплых, вдумчивых и всегда спокойных; о проблесках предзакатного солнца сквозь жалюзи, ложащихся полосами на темную матовую кожу. Но он не умел писать стихи. Оставалась только музыка. Много музыки. О любви, сочиненной в разные эпохи, но твердящей каждый раз все о том же. Оставалась только музыка, несбывшиеся фантазии и беспокойные сны.       Он плотно зашторивал окна, потому что больше никогда не хотел видеть луну. И засыпать, ощущая прикосновения ее холодного света. Тошно. Тошно, страшно и больно. Теперь очень больно. Теперь всегда будет очень больно.       Дилан перевернулся на правый бок, поправляя запутавшийся провод от наушников. Скользнувший по дверям в палату рассеянный взгляд зацепился за стоящую в них фигуру. Сердце бухнуло в горле.       — Райан?       — Прости, я стучал, просто ты не…       — Э-э, да, я не слышал… — Чтобы не вдохнуть слишком громко и показаться чересчур взволнованным, пришлось сделать два маленьких, попеременных. — Заходи.       Райан прошел вперед и присел на краешек кровати. Слишком близко, чтобы случайно не потревожить, но достаточно далеко, чтобы Дилану показалось, что ему теперь неприятно находиться рядом с ним. Появление подобных мыслей крайне не нравилось.       Райан кивнул на его левую руку:       — Выглядит уже куда лучше с тех пор, как мы виделись.       Две недели. Прошло всего две недели. Словно была прожита еще одна жизнь.       — Выглядит-то да, но лучше бы она просто не болела, как тогда. А теперь, после операции… В общем, жесть.       — Как думаешь, может мне лучше в хирурги податься? Если у меня получилось отпилить тебе руку бензопилой так, что она еще и не болела… Представляешь, что будет, если я выучусь?       — Хах, ну, не уверен насчет выучиться, но… Более чем уверен, что ты будешь чертовски горяч в белом халате.       — Мм-м… — Райан слегка нахмурился и дернул щекой. Кончики пальцев закололо. — Впрочем, для того чтобы надеть белый халат необязательно становиться врачом.       Нет, померещилось. Пока можно расслабиться. Тряхнул головой, прогоняя спонтанно навязчивый образ.       — Пожалуйста, не давай моей фантазии разыграться. Лучше закроем эту тему, пока не поздно.       Оба засмеялись, невольно подавшись вперед. Дилан поднял взгляд и на миг все дурные мысли вылетели из головы. Дурные, жуткие, неправильные, болезненные… Нет, не только они. Просто все.       Райан пришел к нему. Райан здесь. В черно-белой кофте с широким воротником, открытыми ключицами, и вечно свисающими наушниками. Он не покрыт кровью, он все еще человек и он улыбается. Все здесь пропитано формалином, а он пахнет ежевикой. В мире из металла и пластмассы, самый прекрасный цветок. Самый настоящий, самый живой.       Дилан слегка понурился, понимая, что портит момент, но не может не спросить:       — Не к слову будет сказано, конечно, но… Как прошли похороны?       Райан был краток:       — Тяжело.       — Ты был один?       — Нет, еще Эмма.       Дилан слабо дрогнул. Он не знал, нужны ли ему подробности.       Вашего друга похоронили. Совсем недавно. Вы вместе ели, ночевали в одной комнате, играли в монополию и карты, плавали в озере, танцевали и смеялись. Жили, создавали воспоминания. Затянутся ли эти раны хоть когда-нибудь? И когда они будут лишь зудеть на непогоду, а не непрерывно болеть?       — Меня так быстро забрали, я даже не успел увидеть, как…       — И правильно. Дилан, это не то, на что хочется смотреть, правда.       — А Эби.?       — Ее прошли раньше.       — Как? Почему я не знал?       — Закрытые. Только для близких родственников. В принципе, я могу понять, почему они приняли такое решение.       На несколько мгновений каждый погрузился в свои мысли. Вспоминали о разном, но об одном и том же.       — Ты тоже думал об этом?       В ответ Райан лишь вопросительно вздернул бровь.       — О том, могли ли мы что-то сделать. Поступить иначе. Что-то изменить, чтобы не было так… Так много смертей.       — Даже если и могли бы, то что?       Обычный, не окрашенный яркой эмоцией тон, от которого похолодело только-только размякшее сердце.       — Прости?       — Зачем? Зачем думать об этом сейчас? Что произошло, то произошло, Дилан. Может, это цинично, но это правда. Даже если бы мы и могли что-то изменить, то уже никогда об этом не узнаем.       «Вранье. Вранье. Ты лжешь. Это ты оставил его, ты оставил. И сам об этом знаешь. Ты можешь врать ему, но как долго сможешь врать себе?»       Райан глубоко вздохнул через сцепленные зубы и продолжил:       — У нас и без постоянного чувства вины будет достаточно своих травм, которые со временем может и перестанут нас мучать, но мы о них никогда не забудем. Не надо отравлять себе жизнь тем, на что уже не сможешь повлиять.       Дилан лишь грустно насупился.       — Не понимаю…       Райан озвучил факт:       — У меня вчера был первый сеанс у психотерапевта.       — А-а, теперь понимаю.       Мысли верные, но Дилан чувствовал, что для них еще рано. Слишком рано. Как мазь для заживления на кровоточащую рану, которую еще не обеззаразили. Можно только навредить. Надо дать себе время и возможность просто погоревать. Понять, что больно лишь тем, кто остался, а не тем, кто ушел. Лишь бы вовремя остановиться и продолжать жить свою жизнь, не оплакивая вечность чужую.       — Я ни в коем случае не хочу показаться грубым и спрашиваю исключительно из интереса: как ты сюда попал?       — Твои родители провели.       — И ничего не спросили?       — Спросили. «Ты ведь Райан?» Я ответил «Да». И вот я здесь.       — И что, все?       — Я тоже удивился. Но твоя мама сказала, что ты обо мне все уши прожужжал.       Дилан театрально опрокинулся на подушки, надеясь, что сейчас не покраснеет до кончиков ушей.       — Мм-м, класс. Спасибо, мама. Никакого уважения к приватной жизни в этой семье. Ни-ка-кого.       Райан улыбнулся и ненароком сжал его ногу под одеялом. Не вышло. Все-таки покраснел.       — Сам виноват.       С Райаном время текло незаметно. С ним было хорошо говорить и с ним было хорошо молчать. Дилан думал, молчать неловко. Всегда и со всеми. Даже более неловко, чем взявшаяся из ниоткуда скабрезная шуточка. Но, как оказалось, нет. В тишине рождался удивительный феномен понимания друг друга без слов. Ощущение кожей, что мысли сходятся. Что-то тайное и прекрасное, о чем он раньше не подозревал и не разделял ни с кем.       Но часы посещения, как и все хорошее, рано или поздно заканчивались.       На улицу решили выйти вместе. Дилан выпутался из одеяла, но, встав на ноги, перед глазами все поплыло. Не удержав равновесия, он качнулся в сторону и налетел на тумбу. С резким грохотом посыпалось на пол все, что было. Особенно звонко упали медицинские ножницы и подставка под телефон.       — Ой…       Не успел Дилан нагнуться, чтобы собрать вещи, как он увидел Райана, съежившегося в стороне с прикрытыми от явного дискомфорта глазами.       — Бля, прости.       Тот спокойно выдохнул и повел плечом.       — Ничего страшного.       — Громко было, да?       — Не то чтобы. Особенно в сравнении с «The Cure» прямо у меня над ухом.       — Да, я… Прости за то.       — Уже в пятый раз, Дилан. Прощаю.       Собрав вещи и накинув поверх пижамы ветровку, Дилан методично стал натягивать новую обувь. Нежно-розовую с нарисованной ромашкой на внешней стороне. Заметил, что все еще рефлекторно пытается помочь себе левой рукой.       — Клевые кроссовки.       — Скажи? Мама купила на липучках. У меня теперь со шнурками будут натянутые отношения.       — А я думал тебе будет нужна помощь с завязыванием.       — Да нет… Но если ты хочешь помочь, то…       Ответных слов уже не последовало. Райан опустился на колени — Дилану перехватило дыханье. Вот так просто: одним молчаливым жестом вытолкнуло из груди весь воздух. Как завороженный, притих и замер. Райан обратил внимание на его кроссовки, — сначала на правый, потом на левый, — оба раза скользнув пальцами по голым лодыжкам. По три липучки на одном и на втором. Двигаясь от ближней к дальним, бережно придерживая за подошву, не затягивая слишком туго; так, чтобы концы находились четко на одном уровне, не выбивались из ряда. Для этого пришлось пару раз переклеивать, но вышло даже идеальнее, чем на рекламном фото. От проявления столь же необязательной, сколь и до дрожи волнующей заботы, вспотела ладошка. Райан, еще не поднявшись на ноги, встретился с неморгающими глазами напротив.       — Дилан?       — А?       — Вдохни.       Точно. Уже и забыл.       — Мгм, спасибо, что напомнил.       Проходка от входных дверей больничного комплекса до ворот не маленькая. Одна дорога прямая и центральная, посыпанная гравием, расширяющаяся из-за старого, но весьма изящного трехуровневого фонтана, и сужающаяся обратно до самого конца. Две других дороги по бокам: витиеватые, проходящие сквозь деревья. Более узкие, длинные и крученные. Стоило выйти на улицу, как Дилан без малейших колебаний свернул направо. Райан ничего не сказал и просто пошел за ним. Как минимум, пара дополнительных минут у них теперь есть.       Ходили и другие люди, но, на диво, их было не так уж и много, как обычно бывает в это время. Разговор Дилана и Райана, приобретающий все более откровенные нотки, неторопливый и спокойный, как и их прогулка, оставался приватным.       — Я больше ни с кем и не связывался. Только с тобой и Эммой. Так что ты правда зря беспокоился. Никто о тебе не забыл.       «Забудешь тут, конечно»       — Просто нам всем нужно немного прийти в себя.       Пять шагов Дилан молчал. Через шаг ему привиделся в траве еж. Еще через шаг оказалось, что это просто ветер гоняет листья. Последние три шага он думал, откуда знает, что у ежа в среднем пять тысяч иголок и как ученые считали их количество. На одиннадцатом шаге он неожиданно для самого себя спросил:       — А как же Лора?       Вырвалось. Впрочем, это вопрос, который его искренне беспокоил. Даже больше, чем вопрос о ежах.       — А что она?       — Ну, просто я думал… Мне показалось, что... Да и не только мне… — Язык заплетался сам по себе и Дилан ничего не мог с этим сделать. — Ох, не важно, забудь.       — Лора уехала почти сразу после тебя. Понятия не имею, куда. И все.       — Ты прям больше ничего не знаешь?       — Прям не знаю.       — И не хочешь узнать?       — Я просто надеюсь, что она тоже в порядке. Думаю, этого будет достаточно.       Его ровный и бесстрастный голос играл с Диланом злую шутку. В один раз хотелось верить, что Райан и вправду ничего не чувствует, в другой — что это лишь его особенность, которая не имеет связи с реальными эмоциями.       — Оу, ладно…       Внутри зашевелились мотыльки. Их лёгкие крылышки приятно щекотали внутренности, но когда они бились об стенки грудной клетки, стараясь вырваться наружу, сердце нестерпимо кололо.       Дошли до ворот. Зеленым навесом укрывали их раскидистые ветви; уже почти не греющее солнце мельтешило меж крон, перепрыгивая с листка на листок.       Стоило бы прощаться, но Райан не двигался с места.       — Не будет ли слишком самоуверенно с моей стороны предположить, что ты ревнуешь?       Дилан аж всполошился.       — Нет!.. То есть, «нет» не в том смысле, что не слишком самоуверенно, а в том смысле, что я не ревную.       — Правда?       — Правда! Конечно, правда.       Дилан сделал глубокий прерывистый вздох и сжал решетку на воротах так, что побелели пальцы.       Если до этого плотина в его бесконтрольных мозгах уже еле сдерживала поток чистых и первозданных чувств, еще даже не успевших приобрести словесную форму, то в эту секунду ее окончательно прорвало.       — Блять, какую же хуйню я несу. Послушай, я не хочу, чтобы мои… К-хм, мое отношение хоть малейшим образом тебя смущало. Чтобы между нами не происходило, я ценю тебя, ценю нас и нашу дружбу… И очень-очень сильно боюсь потерять. Это я особенно хорошо усвоил тогда. Мне сложно понять, о чем ты на самом деле думаешь, и я не могу насильно в душу лезть, но если-       Поток внезапно прервался. Поцелуем. Бессовестным, бесчестным, низменным. Вторгающимся сразу глубоко, не оставляющим и крошки мысли остановиться. Ошеломляющим. Абсолютно безумным в этой ситуации. Пронизывающим. Единственно верным.       От бурного восторга и непримиримого ужаса у Дилана застучали зубы. Райан отстранился. Он впервые ощутил своего высокого и широкоплечего Дилана таким маленьким, словно его можно сунуть в карман. Несколько секунд они смотрели молча, стараясь отыскать ответ на вопрос в лицах друг друга. Но, как бы не старались, сейчас феномен понимания без слов не работал. Это нужно было проговорить. Вслух.       — Совсем что ли с ума сошел?! Здесь же людей полно!       — Прости. Решил, что сейчас это будет правильно.       И он был прав. Прав, как никогда.       — К тому же, самый удобный способ тебя заткнуть.       Дилан игриво отскочил, снова возвышаясь в росте.       — Ой, зря ты это сказал.       — Почему?       — Я же теперь вообще никогда рот не закрою.       Когда смех затих, Райан таки вышел за ворота. После того, что случилось, высыпающееся меж пальцев их время хотелось продлить всеми усилиями. Но где-то внутри Дилан понимал, что не будет лучшего момента, чтобы закончить эту встречу. После которой уже точно ничего не будет, как прежде. Не должно быть как прежде.       Теперь всегда будет очень больно, да, и рано или поздно он с этим смирится. Но рядом с Райаном может боли будет хоть чуточку меньше?       — Увидимся, как тебя выпишут?       — Да. Да, безусловно.       Распрощались. Дилан следил за удаляющейся темной фигурой, пока она окончательно не скрылась из виду.       В этих стенах и правда очень мало жизни, луна постоянно светит именно ему в окно, а смрад формалина уже въелся под кожу. Но еще немного потерпеть ничего не стоит. Особенно, когда рядом с кроватью все еще пахнет ежевикой.