Исследовательский дух

Жилище старейшины племени Хулиганов находилась в отделении от большинства других домов. Её хижина стояла практически на отшибе, около лесной опушки. Так что Иккингу даже не требовалось светиться в деревне, чтобы попасть к дому Готи, он просто прошёл по хорошо знакомым тропинкам и вышел из лесу чётко рядом с хижиной целительницы. На его плече висела объёмная сумка с кучей карманов, внутри которой Хеддок нёс блокнот вместе с угольным карандашом, он предназначался на случай информации, которую Иккинг окажется не в состоянии запомнить, половину всех имеющихся у него ягод и тоже половину травы. Остаток он решил не выносить из лесу для перестраховки. Просто на всякий случай. Хеддок отряхнул верхнюю одежду, стряхнул грязь с подошвы сапог, шагнул на крыльцо и несколько раз стукнул во входную дверь из светлого дерева. Она открылась крайне быстро, буквально за долю секунды, словно Готи только его и ждала. Иккинг согласно древним обычаям склонился перед старейшиной в вежливым поклоне, произнеся приветствие. Стоило ему выровняться, как знаменитый своей ударной силой посох, ведомый тонкой и сухой рукой целительницы, зацепил его за одежду и тут же втянул внутрь хижины, моментально захлопывая за ним дверь. — Прошу простить за беспокойство, Готи, я… — Иккинг снова старался быть вежливым и усиленно пытался припомнить, не забыл ли он ещё каких-то традиций, но был беспощадно перебит. Естественно, перебит не словами, а ещё одним точным толчком посоха. Толкнувшая его Готи сделала несколько шагов назад, зачем-то задернула занавески, присела на треногую табуретку и скрюченным пальцем поманила юношу к себе. Он же уже, кажется, зарекался удивляться, но ей богу, при контакте со старейшиной это было крайне сложно. Оставалось только надеяться, что у него на лице не написано удивление или что оно по крайней мере не слишком сильное. Иккинг всё же подошёл к Готи и уселся на указанную табуретку напротив неё. Целительница ногой выдвинула из-под стола какую-то большую коробку с очень низкими стенками и поставила её на полу между двумя табуретами. Хеддок открыл коробку после явно намекающего взгляда старухи, решив не дожидаться точка от неё же. В коробке очень тонким слоем был насыпан обычный песок. Ну конечно, как он мог не догадаться?! Готи ведь утратила возможность говорить, она общается с людьми с помощью посоха, которым чертит на земле. Правда, редкий викинг умеет читать и писать, так что в деревне крайне мало людей, которые могут понять Готи. Ничего удивительного, что у неё и в доме есть возможность общаться с другими, с её стороны было бы просто глупо не постараться себе её обеспечить. Хотя как часто у Готи бывают гости? Иккинг о таком не слышал раньше. — Я бродил по лесу и нашёл кое-какие неизвестные мне ягоды и растения. — поймав на себе ожидающий взгляд выцветших глаз, объяснил он. Старушка вывела на песке в коробке «покажи», и Иккинг спешно достал из сумки свои трофеи.

***

От новой информации у Иккинга кипела голова, пока он в сгущающихся сумерках двигался к оврагу. Во-первых, он был прав, и Готи действительно рассказала ему про траву (это оказался подвид мяты, о её действии на драконов Готи естественно не знала) и ягоды (они действительно оказались очень ядовитыми, и Готи смотрела на него с сильным подозрением, выводя на песке: «На Олухе таких нет и не было.») Так что визит к ней был крайне полезен, даже в большей степени, чем Иккинг того ожидал. Главной неожиданностью для него стало предложение стать учеником Готи. Особенно учитывая, что она отказывала всем, кто хотел учиться у неё, сколько Иккинг себя помнил. А его взяла. Причём даже сама предложила. А это что-то да значит.

***

Время шло, Иккинг становился с каждым днем всё взрослее, летал всё дольше, чаще и мог осиливать вместе с Ониксом всё большие расстояния. А это неминуемо приводило к тому, что на Олухе всадник проводил всё меньше и меньше времени. Хотя он исправно следил за тем, чтобы обязательно появляться в деревне как минимум раз в два дня и непременно попадаться в глаза хоть нескольким викингам. А то ещё вдруг решат, что он помер в лесу от голода чего доброго и забудут о его существовании. Такого ему пока не нужно. Ученичество у Плеваки уже наконец-то закончилось, так что торчать в кузне столько времени каждый день Иккинг больше намерен не был. Ну, он конечно заходил проведать кузнеца, каждый раз приходя в деревню Хулиганов, всё же тот был всегда добр к нему, но вот торчать там часами без необходимости Иккинг теперь не собирался. Да и у Готи ему требовалось появляться всего три раза в неделю на несколько часов. Потом целительница настойчиво прогоняла его из своей хижины, а Иккинг и рад был. Свободное время — это ведь настоящий подарок. А вот экспедиции и исследования участились. Значительно, надо сказать, участились. Минимум один раз в неделю Иккинг вылетал на поиски новых знаний и теперь не всегда успевал вернуться за один день. Периодически ему приходилось искать временный ночлег прямо на очередном заинтересовавшем его острове. Не то чтобы всадника это расстраивало. Говоря по правде, если бы не занятия у Готи (которые он абсолютно искренне считал полезными для себя и очень познавательными) он бы вообще по несколько дней отсутсвовал на Олухе. Но прогулов занятий старейшина не прощала, так что Хеддоку приходилось подстраиваться. В итоге из всей деревни, среди всего населения Олуха, у младшего Хеддока сохранились хоть какие-то контакты лишь с тремя людьми. Первой, что абсолютно логично, шла Готи, поскольку трижды в неделю Иккинг стабильно появлялся из лесу и шёл к хижине своей наставницы, где по несколько часов разбирался в видах и сортах лекарских трав, учился оказывать медицинскую помощь максимально эффективно и готовил для Готи некоторую часть лечебных товаров. Всё же она была достаточно стара и с истечением десятилетий её здоровье значительно сдало, что делало часть работы трудновыполнимой. Иккинг не был против, а даже старался задерживаться у неё подольше, чтобы успеть помочь с большим объёмом работы. Правда, Готи довольно-таки скоро фирменным толчком знаменитого посоха выпроваживала его прочь, но всё же. А вот исследования не получалось устраивать чаще двух раз в неделю ну просто никак. Во-первых, занятия целительству были через день и между ними Иккинг не мог летать на далёкие расстояния, так как просто не успел бы вернуться. Во-вторых, после каждого полёта на новые острова Иккинг несколько дней посвящал тому, чтобы максимально точно зарисовать их для будущей карты. А ещё он прямо-таки физически не мог оставить какие-то новые виды растений или ещё что-то найденное во время путешествий не изученным. Ему даже пришлось завести уже довольно увесистую записную книжку, куда Иккинг зарисовал травы вместе с их свойствами и животных или драконов, так же с короткой характеристикой. А это дело оказалось целым непаханным полем, ведь у викингов не было практически никаких теоретически знаний о драконах кроме записей Великого Борка. И то Борк все же, как и прочие викинги, специализировался исключительно на истреблении «жутких крылатых тварей». Записи Иккинга по сути являлись первыми и почти точно уникальными, поскольку знания о драконах, которые он излагал в своей записной книжке, до этого не были известны совершенно никому. Иккинг не писал о том, как эффективнее всего убить дракона, он совершенно этим не интересовался. Он писал о драконах как о разумных существах, чей уровень интеллекта не отличается от людского, а некоторых возможно и превосходит. Иккинг Хеддок писал о драконах с тем же восхищением и живым интересом, с которыми он наблюдал за ними и изучал их в жизни. Он восхищался драконами и приходил в полный восторг от новых уникальных знаний.

***

Это был довольно приятный как для Олуха и почти тёплый день. Ветра практически не было, драконьих налётов на этой неделе пока что тоже. Недавно закончился обед, так что кузнец Плевака, а это был именно он, был сыт и доволен идя по улице к себе в кузню. Работы было полным полно, викинги в последние дни умудрились поломать и погнуть удивительно много оружия, но и это не могло омрачить настроение кузнеца Олуха. Свою работу он любил и искренне ею наслаждался, та что учитывая все вышеперечисленное, этот день для Плеваки был очень хорошим, вероятно, даже одним из лучших. И ничего не могло его омрачить. — Плевака! — а вот и голос старого друга догнал кузнеца посреди улицы. И Плевака был рад встретить его сегодня, хотя в последнее время у друзей появлялось достаточно неприятное количество разногласий. В основном конечно это были разногласия относительно бездарного и абсолютно недостойного сына Стоика, по его же, Стоика, мнению. Кузнец же находил парнишу вполне приятным, даже в большей степени, чем викинг может таким быть и уж точно довольно талантливым. Особенно если учитывать одну новость двухмесячной давности. — Здравствуй Стоик, все никак не разберёшься с овцами Гнильца? — Плевака звучал крайне добродушно. — Нет, с этим стариком я уже зарекался дело иметь. — сказал вождь и его друг понятливо кивнул, ведь Гнилец и правда был человеком в высшей степени неприятным — Я вот никак не могу взять в толк, где Иккинг шляется все это время? Все не могу его в деревне найти, куда запропастился этот паршивец?! — вопрошал Стоик Обширный трясёт своей не менее обширной, чем он сам, рыжеватой бородой. — О, — глубокомысленно выдал кузнец — Я вроде видел его буквально этим утром. А зачем он тебе нужен то? — Да? И как только от меня ускользнул… Я его третий день ищу и никак нигде не встречу! — Да, Стоик, парень он юркий, всюду проберется и уйдёт незамеченным, так зачем же ты его ищешь а? — он все пытался докопаться до истины. А потом нахмурился заприметив стремительно исчезнувшую в тени дома макушку сына вождя на другой стороне улицы. Вот же ж, стоит увидеть ему Стоика, так сразу тикать начинает. И небось послушать не побрезгует, коли уж о нем говорят. «Да и не виню я его, наверное, можно понять парня…» — подумал он подняв взгляд на скорчившего лицо друга. «На месте Иккинга мне бы тоже не хотелось попадаться Стоику на глаза сейчас… Да и в любой другой момент, скорее всего, тоже.» — отношение вождя к сыну было одной из немногих тем, которые ему в старом друге категорически не импонировали. Скрипя сердцем Плеваке пришлось мысленно признать, что отец из Стока далеко не такой хороший как друг. К сожалению. Тем временем тот наконец-то ответил: — У других детей скоро начнётся заключительный этап учений, ну ты помнишь, — о да, Плевака помнил, конечно он помнит, он ведь сам эти испытания и проводил — после которого мы решим наконец кто из них достоин чести. И я вот хочу, чтобы Иккинг принял участие в этом этапе, да. Только не найду его никак. Клянусь своим топором, ещё неделю его найти не смогу и уже поздно будет Иккингу на испытания приходить! «Да уж, Стоик, теперь то Иккинг точно не найдётся за неделю.» — Плевака снова заметил за углом макушку младшего Хеддока. Подслушать решил, засранец. Но ответил другу он, конечно же, совершенно другое, хоть и правду: — Как ты можешь не знать?! — непритворно изумился он, позже пояснив — Он подался в ученики Готи, целительство изучает. — Во как? И давно это с ним? На самом деле это была та самая новость двухмесячной давности, которая по мнению Плеваки полностью опровергла бездарность Иккинга. Странно вообще, что Стоик не узнал об этом один из первых. — Да больше двух месяцев будет уже. Я был у Готи вчера, она говорит, мол, со своей задачей отменно справляется и ученик он талантливый. Так что можешь гордиться, Стоик, целителем станет! — Могу — могу… Занялся бы он нужным чем-нибудь, так вечно то в лесу шляется, теперь вот, в знахари подался. Нет бы на арену, на тренировки пойти! — он неопределенно махнул широкой ладонью. Плевака хотел было сказать, что целительство — это как раз очень полезно, но просто махнул на это рукой. Если Стоик не хочет слышать никаких доводов, он и этот тоже не услышит. Поэтому кузнец произнес лишь: — Подумай, Стоик, Готи ведь не бралась учить никого за последние пару десятков лет. Вон Хофферсон просилась к ней в ученики и Рыбьеног пытался, и ничегошеньки, Готи им всем отказала, только нашего Иккинга взяла. — Да что там, Астрид и Рыбьеног видимо просто были недостаточно убедительны, вот и все тут. — вождь упрямо стоял на своём — Кстати как они, кто делает успехи на арене, какие твои ставки? — на его лице появился самый что ни на есть живой интерес — Расскажи мне все, дружище! Плевака выдохнул. Ладно, возможно, этот день все же не так хорошо, как ему казалось еще каких-то минут двадцать назад. — Ох, ладно… Пойдём присядем, это будет долго.

***

Хедер Вереск жила на острове, прилегающем к острову Берсерков, который был для неё, наверное, самым противным и неприятным местом во всем мире и иногда ей даже казалось, что она просто ненавидит этот клочок суши посреди океана всеми фибрами души. У этого острова даже не было своего названия. Все просто говорили «прилегающий к Берсеркам» вот и все тут. Таких прилегающих островов было на самом деле несколько, конкретно три, и по скромному мнению Хедер, её остров был худшим даже из этих трех. Леса на нем не было, только скалы, серые камни и одна единственная гора, в которой по легенде жил Шёпот Смерти. Вереск всегда считала, что жители острова выдумали эту легенду без каких-либо реальных оснований, просто стремились сделать остров чуть менее скучным. Хотя, говоря по правде, Хедер было особо не с чем сравнивать. Единственное место, где она бывала кроме своего родного острова — остров Берсерков, который так же не был местом интересным или хоть красивым. Сама Вереск родилась и росла в самой среднестатистический семье для её местности. Мать девушки почти всегда была дома, следила за хозяйством и постоянно пыталась хоть что-то вырастить в заднем дворе их дома, хотя почва на острове для этого не подходила категорически. Отец же был воином и нес караул, включаясь в битву во время драконьих налетов. Ещё у Хедер был родной старший брат, но она практически не помнила его, поскольку тот попал под обвал в шахте ещё когда Вереск была совсем маленькой. Это позже Хедер узнала, что он отправился туда дабы найти следы по легенде некогда жившего в шахте Шёпота Смерти. Удачей его экспедиция не обернулась, а сам он вместе с парой своих товарищей оказался навечно погребенным под обвалом тяжеленных камней, которые позже так и не удалось сдвинуть. Так что росла девушка как единственный ребёнок в семье, а родители старательно делали вид, что у них все в порядке, по крайней мере, на людях. То есть траур по брату Хедер, конечно же, был. Но он успел закончиться ещё до того, как ей исполнилось четыре года, поэтому она практически ничего об этом не помнила. Она росла, из девочки постепенно превращалась в девушку, а вокруг так и не было обнаружено ничего любопытного. У неё было всего три варианта будущего и ни один из них совершенно не устраивал брюнетку. Она могла пойти в воины, как отец, и защищать остров от драконов и других вражеских армий. Но чужая боль не доставляла ей удовольствия, отнюдь, ей было неприятно и противно приносить другим людям или вообще любым существам вред. Она могла бы пойти в защиту как отец, не из желания драк, а из-за повышенного чувства справедливости и желания эту самую справедливость совершить, но у неё не было подобных желаний. Причинять боль для неё слишком противно. Ещё Хедер могла бы пойти работать в шахту. Вообще, шахтерский промысел был чуть ли не единственным на чем держался остров и такая работа была довольно популярна. Среди всего населения в пару сотен человек половина работала в шахте, причём и мужчин, и женщин. Может, сказывался печальный опыт брата, но и такой вариант девушке не шибко нравился. Третий и последний вариант был чуть ли не неприятнее работы в шахте и противнее причинения боли другим. Это был вариант жизни как у её матери и ещё кучи женщин острова. Сидеть дома, блюсти хозяйство и дожидаться своего мужа со смены в шахте или карауле. Готовить для него, убирать и очень-очень долго горевать когда тот скончался в битве или под обвалом, а подобное происходило очень часто. Сущий ужас. Хедер Вереск было уже почти пятнадцать, а она так и не смогла окончательно выбрать один из этих путей. А потом, буквально за пару дней до ее дня Рождения, отец девушки умер в бою во время потасовки. Он скончался даже не как достойный воин, то есть на службе. Просто у кого-то под рукой невовремя оказался нож и Хедер стала наполовину сиротой. И Хедер бы погрузилась в пучину грусти и уныний скорбя по отцу, но не тут то было. Мать девушки — Герда Вереск внезапно решила полностью оправдать свое имя, которое в переводе означало «крепкая». Вот Герда и взялась за воспитание дочери в то время неожиданно крепко. Они практически не скорбели по отцу, просто Хедер сразу же отправили на тренировки, где она должна научиться драться и в будущем стать достойным воином. Мнения Хедер, естественно, Герда не спросила. Она твердо решила сделать из дочери бойца и даже не думала отступать от своих решений. А то, что Хедер не хочет этого и после некоторых тренировок даже плачет у себя в комнате — это ничего, это пройдёт, просто возраст такой, истеричный. Во тогда, после смерти отца жизнь Вереск стала по настоящему тяжёлой. Если до этого ей было просто скучно, а сам остров она не любила, то теперь она чувствовала саму себя, ужасающе противной. Каждый раз, когда на тренировках наступало время спаррингов, Хедер приходила домой побитая и долго плакала забившись в темний угол, потому что таки нанесла тому парню тот удар. Она не хотела его бить, ни в коем случае! Просто у неё не было другого выбора и Хедер пришлось ударить. Она ненавидела такие моменты. Ей было неприятно каждый раз идя на тренировку и жутко больно когда она возвращалась домой. В зале Хедер могла думать лишь о том, как бы поскорее убраться прочь из этого проклятого места, а потому постоянно пропускала удары и ходила потом в синяках и ссадинах. А Герда словно бы ослепла и не хотела видеть ничего из мучений дочери, хотя та буквально погасала на глазах. Хедер похудела, даже её волосы, которыми девушка так гордилась из-за их непопулярного оттенка воронова крыла, и те потускнели и утеряли часть своей привлекательности и уникальности. Шли дни, недели сменялись месяцами и легкая неприязнь к острову из-за его скуки постепенно оставалась в прошлом. Теперь же Хедер казалось, что она люто ненавидит остров, все, что на нем происходит и тренировки в особенности. Она это ненавидит и с каждым днем это ощущение только растёт.