Исследовательский дух

Прошло ещё какое-то время, Иккингу исполнилось пятнадцать. И сейчас ему казалось, будто его дружеские, считай, братские отношения с Ониксом — нечто неотъемлемое, необходимое для жизни словно вода, еда или кислород и при этом полностью естественное и привычное. Как будто и не было у него воспоминаний о том периоде жизни, который прошел без чешуйчатой спины под боком. Как будто такая жизнь и не была возможна вовсе. Со временем и огромным количеством практики дракон привык к наезднику на своей спине, Иккинг окончательно привык к нахождению в воздухе и больше не вздраговал поднимаясь в облака или замечая вдали блеск молнии. В воздухе Иккинг и Оникс все больше начинали походить на один слаженно работающий механизм. Стоит ли говорить, что при таком развитии их дружеских отношений полеты и исследования никак не могли остановиться или хоть стать менее частыми. Он все так же летал на соседние и не очень близко расположенные острова, исследуя все, что хоть как-то его интересует, все, что выбивается из привычной картины мира или кажется новым. Правда, с Готи насчёт своих открытий Хеддок консультировался все реже и реже, постепенно становясь все самостоятельнее. Со временем ее советы и вовсе перестали требоваться ему. Учения целительству закончились ещё до пятнадцатилетия парня, так что сейчас он заходил к Готи чуть реже, просто чтобы проведать её. Учитывая все это, принципы Иккинга относительно частоты его появлений в деревне тоже потерпели некоторые изменения. Сейчас Хеддок не обременял себя необходимостью бывать в деревне раз в два дня и остановился на том, чтобы просто стабильно навещать Плеваку и Готи дважды в неделю. Ну и попадаться на глаза ещё кому-то из викингов. Чисто для перестраховки. Скрипя сердцем парню так же пришлось принять необходимость мелькать где-то в поле зрения Стоика, так как кузнец ему после того самого двухнедельного отсутствия парня весьма прозрачно намекнул, что вождь мол переживает. А переживать ему, конечно же, не стоит. В основном потому, что нервничающий из-за чего-то вождь становится бедой всей деревни, а заодно и самого Иккинга. А все это делает раздражение Стоика крайне нежелательным. Вот и вчера младший Хеддок в очередной раз пришёл в селение викингов, с целью помозолить глаза нескольким случайным прохожим и наведаться в кузницу к Плеваке и в хижину Готи на отшибе. В последние время в его голове особенно часто зарождались некоторые неожиданные мысли, но конкретной формы пока не имели, лишь приводя парня в задумчивое состояние. Что его сильно нервировало поначалу, поскольку нечто похожее Хеддок испытывал перед «приступом глупости» и попыткой подружиться с викингами. Снова выкинуть нечто подобное ему совершенно не хотелось. Но тщательно пораскинув мозгами и находясь в периодичной задумчивости уже около двух недель Иккинг все же решил, что эти переживания и предчувсвие ничего общего с пробудившимся сознанием «прошлого» Иккинга и имеют. Ощущалось это по разному. Не как тревога и ощущение чего-то надвигающегося, как тогда, а скорее как участившиеся сомнения и размышления о жизни в целом в куче со странным предчувствием. Облегчённо выдохнув, когда стало ясно, что «приступ глупости» точно не нагрянет, Иккинг снова напрягся. Все же предчувствие было, а ему Хеддок доверял, так как шестое чувсво подводило его крайне редко, если вообще подводило. Так что в ближайшее время он ждал. Просто ждал и постоянно думал. Точно он знал только что что-то произойдёт, но абсолютно не был уверен, какого рода это что-то будет. В прошлый раз предчувствие настигало Иккинга перед самыми разными проишествиями. Причём это не обязательно касалась каких-то важных дел в деревне, вроде тех же экзаменов на арене. (Хотя и это тоже, он практически точно знал, чувствовал, что Астрид победит, в итоге так и произошло) Чаще шестое чувство сигналило перед тем, как сам парень принимал какие-то решения. И тут фишку в том, что чаще эти решения ничего не касались, просто он мог взглянуть на какие-то вещи по-новому. Как-то так он решил попробовать использовать Драконью Мяту и лечебных целях (естественно, только для драконов) и, о чудо, это сработало! Так что это шестое чувсво работало, причём работало исправно. А это значит, что Иккинг думает так много в последнее время неспроста. Скоро он примет решение. Какое? Это ещё и для него самого загадка окутанная мраком.

***

Иккинг думал много и часто и постоянно возвращаясь к реальности очень ярко чувствовал скуку Олуха. Да, она не делась никуда, так и не исчезла с острова, сколько бы времени Хеддок не проводил в где-то кроме Олуха, возвращаясь он из раза в раз это ощущал. Причём с каждым разом все ярче и ярче. У Иккинга уже даже начало складываться впечатление, что пока на всех островах растут травы, мигрируют драконы и существуют другие самые разнообразные племена людей, Олух просто застыл. Застыл во времени и пространстве, на нем ничего не случается и не меняется, новые растения и звери даже не думают заводиться в его лесах, а главным проишествием деревни Хулиганов после очередного налёта становится максимум сбежавшая овца. Овцы Иккинга не интересовали. И ему было скучно. Снова. Каждый раз, когда его нога ступала на Олух, Хеддок ощущал это. Красивые слова о том что «Наш остров всего в паре миль от меридиана безнадеги» вызывали у него нервный смех, поскольку именно на этом самом меридиане и находился остров. По крайней мере, так казалось Иккингу, вся жизнь которого во время пребывания на Олухе и же стремительно катилась к этому самому мередиану. Но опять же, с момента тринадцатилетия Иккинга прошли годы и сейчас он начинал замечать в своей жизни на острове все новые и новые элементы, которые раньше казались ему незначительными. Главной проблемой Олуха по скромному мнению Иккинга Хеддока теперь является даже не скука. Ограниченность — вот где кроется самая настоящая беда. Именно так он чувствует себя на родном острове. Ограниченным. Те две недели когда-то давно похоже отпечатались на личности и желаниях парня намного больше, чем тому показалось с первого взгляда, поскольку однажды почувствовав вкусы другой жизни Иккингу было нетерпением попробовать ещё, а потом ещё и ещё, так никогда и не останавливаясь. Хеддок исследовал Олух уже полностью, на острове не могло найтись ни одного нового дерева или куста. Животные все тоже были обычные, как и растения, деревня, строения, люди… Ничего, что могло бы заново вызвать интерес к окружающему и огонь в глазах.

***

«О, да, я знаю эту траву. На Олухе растёт только северный подвид, но я слышала, на всем архипелаге таких подвидов целых четырнадцать.» — чертила Готи на песке перед хижиной в один из тех дней, когда Иккинг пришёл проведать её. — Вот, Иккинг, полюбуйся! — радостно вещал Плевака не замечая странного блеска в глазах сына вождя — Это привёз торговец Йохан на прошлой неделе. Для меня специально, представляешь, Иккинг? — кузнец прямо-таки светился от радости. — Да, красивый. Откуда это? — спросил Хеддок внимательно разглядывая оружие и стараясь не допускать в свой голос нотки тоски. — О, такими мечами пользуются на островах южнее нашего. Видишь, какие узоры на рукояти, в наших краях такого не встретишь, красиво, правда? — продолжал счастливый пополнением в коллекции оружия Плевака, все так же не видя странного выражения на лице Хеддока. «Похоже на травы для целебной настойки, но таких нет у нас, они растут западнее. Лечат ожоги особенно хорошо.» — писала Готи разглядывая схематический рисунок на листке, который ей протянул Иккинг. — Смотри вот ещё, что смог выцепить тогда у Йохана! — не мог нарадоваться Плевака, похоже, поторговался он на этот раз и правда удачно — Это карманный нож, такие носят многие на юге, представляешь?! Очень тонкая работа, никак не могу понять, что это за метал… И никто снова не замечал неопределенного выражения на лице сына вождя. Все эти разговоры, короткие обмолвки о далёких странах и островах на крае нашего архипелага… Иккингу хотелось туда. Туда, где все четырнадцать видов этого чертополоха, где люди пользуются мечами с узорами, где есть почти уникальные настойки для лечения от ожогов и где можно рассмотреть каждый нож особенно тонкой работы. Он хотел туда. Хотел исследовать, узнавать, а на Олухе мог дождаться лишь прибытия торговца Йохана с его безделушками. Это расстраивало. Олух расстраивал. И ограничивал возможности.

***

В деревне было довольно ветрено и темно из-за густых туч, но до оврага ветер не мог пробиться сквозь густой лес, так что Иккинг наслаждался хорошей погодой и полным безветрием сидя на одном из камней. Он снова полностью погрузился в свои мысли и кажется, на этот раз был как никогда близок к решению. Есть ситуация и в ней есть проблема. Проблемой для Иккинга являлся Олух, его скучность и ограниченность. Хеддоку буквально было нечем заняться на этом острове за исключением обычной рутины. Это другие подростки большую часть времени проводили вместе и за счёт этого как-то развлекались, он же был только со своим драконом. Да, есть Готи и Плевака, но у них полно своей работы и своих дел, да и сам Иккинг навещает их далеко не каждый день. Он постоянно ловил себя на мысли, что когда после полёта на соседний остров у него заканчиваются неизученные травы, а новые земли полностью отображаются на заготовке карты, ему становится просто нечего делать. То есть, дел полно, но ни одно из них больше не было способно заинтересовать парня. Он любил читать, но библиотека Олуха составляла две с половиной полки с книгами в Большом Зале и всех их Иккинг уже читал. Непонятно, как только Рыбьеног умудряется проводить там столько времени, неужели, он учит «Легенды Олуха» или знаменитую «Книгу Драконов» наизусть? Хотя, весьма вероятно, он уже знает эти книги наизусть. Полеты и исследования приносили яркие краски в жизнь Хеддока, которые постепенно выветривались на родном острове, пока не исчезла полностью. Растения, деревья, звери, драконы, деревня, даже сами люди — все как один скучные и не интересные, уже знакомые, не несущие ничего нового. Иккинг не понимал, разве тому же Рыбьеногу не хочется улететь? Ну то есть, возможно, летать он не может, но хоть уплыть, например вместе с торговцем Йоханом, разве он не хочет этого? Уплыть, улететь, сбежать туда, где есть огромные библиотеки, где целые горы новых книг, которых с роду не было и Олухе. Как он может не хотеть этого? Или та же Астрид, могла бы найти более совершенную программу тренировок и лучшее оружие и доспехи где-нибудь ещё кроме Олуха. Почему не хочет уйти, как её может все устраивать? Сморкала так же мог бы достичь большего где-то, прославиться, стать знаменитым героем, а потом уже, так уж и быть, вернуться на родной остров будучи уж намного опытнее, лучше, сильнее… Да и все остальные тоже могли бы много достичь, если бы хотели. Если бы покинули Олух. Но ладно, допустим (Хотя это и кажется Иккингу очень странным), что Рыбьеног не понимает этого, или… Боится покинуть родной дом и семью, где ему всегда рады? Да, можно считать, что он остаётся и даже не думает о путешествиях из-за семьи. Но Астрид, почему не уплывет Астрид? Может ли она не догадываться о такой возможности? Теоретически да, но вряд ли. Покинуть семью, как казалось Иккингу, девушка смогла бы, это в её характере. Но почему же тогда она остаётся и даже не думает о переселении? Боится оплошать и ничего не добиться или… Ей не хватает амбиций. То есть, Хофферсон мечтает стать самой красивой девушкой Олуха, самым лучшим воином Олуха… Олух, Олух, Олух. Она не мыслит масштабно, для неё словно бы существует только родной остров и все. Быть первой на Олухе — её конечная цель. Это понятно, вообще, о мечтах Астрид знают на самом деле многие, намного больше чем она сама считает, но что насчёт Сморкалы? Хм, тут даже не надо долго размышлять. При определённых усилиях он смог бы проститься с семьёй и он точно умеет мыслить глобально, но все равно и не заикается о том, чтобы уплыть. Почему? Боится. Он боится, но не как Рыбьеног, самостоятельности, Йоргенсон боится неудачи. Он не сможет стерпеть даже мысль о том, что ему придётся возвращаться на Олух с позором так и не став знаменитым героем и воином. Он боится неудачи и при этом боится даже думать о том, чтобы попробовать, поэтому Сморкала не уплыл. И так со всеми. У всех и каждого есть причина оставаться на острове. Плевака слишком привязан к самому острову, Готи любит жить там, где ей привычнее, Стоик не может допустить и мысли о том, чтобы перестать быть вождём. У всех есть причины, но что насчёт него самого, насчёт Иккинга? Ему не нравится Олух как Плеваке, он не любит привычное как Готи, не боится пробовать, не боится покинуть семью, поскольку его семья — Оникс, а без него Иккинг не полетит и он мыслит масштабно, крайне масштабно. Так что же держит Иккинга Хеддока на Олухе? Он сидел неподвижно несколько часов и думал, думал, думал. По итогу выходило, что ничего. Его ничего не держит на Олухе, он может улететь. У него есть Плевака и Готи, но те уж точно смогут справиться с его уходом, а больше никто его жизнью и не интересуется особо. Что же он потеряет, если покинет Олух? Ничего. Что он сможет приобрести если сделает это? Все, что пожелает его вольная душа. Вот оно, вот так и было принято решение о котором так громко вопило шестое чувсво раньше. — Оникс, я решил. Мы улетаем.

***

Астрид шла по улице. На этот раз ругаться себе под нос она не могла себе позволить. Какая никакая, но публика, а ей такое на публике нельзя делать, только мысленно. Она победила своего первого дракона на арене и тем самым стала наиболее крутой среди своих ровесников. Хотя она и до этого была крутой, всегда была, да. Сейчас Хофферсон направлялась в кузню острова, так как её обожаемая секира очень невовремя затупилась и ей срочно требовался ремонт. Свое оружие Астрид любила и терять не хотела, поэтому к Плеваке поспешила сразу же. Она дошла до кузницы быстро и даже не встретила по пути Йоргенсона, что не могло не поднять ей настроение. Так что к маленькому окошку для заказов в стене кузницы Астрид шагала довольно бодро и жизнерадостно. Она поравнялась с каким-то викингов, вроде пастухом, кивнула ему и подошла наконец-то к окну, заглядывая внутрь комнаты кузни. Она тут же заприметила фигуру стоящего спиной к ней Плеваки и уже была голова постучать чтобы привлечь к себе его внимание, когда случилось кое-что странное. Кузнец повернулся лицом к окну и Астрид заметила подозрительную каплю на его щеке. Он что плачет? Плевака плачет, викинг плачет? Нет, этого просто не может быть, ни в коем случае. Должно быть, это пот, или просто свет так падает, или что-то ещё в этом духе. Плевака не может плакать, боги, что за дурацкие мысли? Слезы? У викинга? Да нет, конечно, сущий бред и игра света. Тем более с этим странным куском чего-то белого в руке. Что это вообще, лист бумаги? Видимо да. Тем более это все глупый вымысел, который совершенно не имеет смысла. Плевака бы в жизни это пустил слезу, тем более из-за какой-то там бумажки. Бред. Справившись и собой Хофферсон подошла к окошку заказов и несколько раз стукнула для привлечения внимания. — Добрый день, у меня тут секира… Это ведь можно починить до завтра, верно? Она нужна мне на следующей тренировке! — бодро закончила Астрид и протянула оружие. — Ох, давай. — Плевака забрал из её рук секиру и просто молча ушёл в другой угол, которого не было видно из окошка. — Так как там, завтра будет готово? — постаралась все же узнать слегка уязвленная таким поведением кузнеца девушка. В ответ ей раздалась лишь тишина и какие-то невразумительные звуки. Ладно, Астрид просто будет надеяться, что секира будет снова наточена к завтрашнему утру. Забегая вперёд можно сказать, что и на следующий день Хофферсон не получит свое оружие обратно. Она придёт к кузнице, но окошко для заказов будет закрыто наглухо, а внутри судя по полной тишине будет совершенно пусто.

***

Чуть позже этим же днем Рыбьеног и Сморкала вдвоём вышли из деревни и направлялись к холму, на котором стоит хижина Готи. Сразу же стоит уточнить, что вместе идти они не планировали и вышло все это совершенно случайно. Проводить вместе с Рыбьеногом время после тренировок было слишком не круто для Йоргенсона и, соответственно, общаться со Сморкалой было слишком странно для Рыбьенога, который в свободное время предпочитал перечитывать книгу драконов или ещё что-нибудь из библиотеки Олуха. Примерно такое времяпровождение и делало Ингермана не крутым в глазах другой молодёжи, но он не знал об этом, так что продолжал читать книгу драконов уже, наверное, в тысячный раз уходя после тренировок на арене в библиотеку. — А че у тебя случилось то? — неожиданно спросил Йоргенсон у блондина. Этот день для Олуха был самым обычным. Солнце не выглядывало из-за туч, а прохладный ветер гонял туда-сюда пожухую листву. Тучи на небе были довольно светлыми, что вселяло в юных викингов надежду не промокнуть по пути к целительнице. Рыбьеног сначала покосился на Сморкалу слегка недоверчиво, но потом что-то для себя решил, это было видно по тому, как разгладилось его лицо, и доверительное ответил: — Мне кажется, что я съел что-то не то этим утром. Теперь болит живот. Хочу попросить у Готи каких-то настоек, чтобы побыстрее выздороветь. А ты почему идёшь? Сморкала скорчил гримассу и вытянул перед собой правую руку. Ингерман только сейчас заметил, что он ничего в правой руке не несёт и вообще старается ею лишний раз не двигать. — Астрид… — доверительно и тихо произнес Йоргенсон расплываясь в чуть глуповатой улыбке. — Серьёзно, Астрид?! Она так тебе врезала на этот раз, что теперь тебе нужен целитель, серьёзно? Что ты ей сказал такое? — недоумевал пухляш растеряв половину своей обычной неуверенности. Все же обычно, после стандартной и всем привычной процедуры «получение люлей от Хофферсон» Сморкала мог спокойно двигать всеми конечностями и никогда не ходил к Готи. — Не знаю я! — вспылил Йоргенсон — Всё было как обычно, я встретил Астрид на пути из кузни и она уже была злая как Ужасное Чудовище, представляешь? Ещё до того, как мы заговорили! — уже тише, но не менее эмоционально закончил он и вперился глазами в землю под ногами. Теперь Сморкала жалел, что рассказал этому тюфяку что-то настолько личное. Дурацкая эмоциональность Йоргенсонов! — Странно это. — тихо, почти шёпотом, произнес Рыбьеног и остаток пути они оба пребывали в молчании. С пыхтением забравшись на холм оба викинга подошли к деревянной двери и Ингерман, как человек с двумя здоровыми и не занятыми руками, трижды стукнул. Никаких шагов или других звуков из хижины не послышалось, словно там было пусто, поэтому Рыбьеног стукнул ещё раз, уже сильнее и громче. Никаких звуков до парней так и не донеслось, но от последнего удара об дерево, который был сильнее всех предыдущих, дверь просто отворилась, оказываясь незапертой и открывая викингам вид на комнату изнутри. Почему-то в доме Готи было полностью пусто, хотя целительница никогда не отсутствует в такое время, это всем известно. Свеча на столе давно потухла, окна были закрыта изнутри и в общей темноте комнаты выделялось только какое-то белое пятно на столе. Сморкала его, кажется, не заметил, но Рыбьеног подошёл ближе и этот белый блик в темноте оказался прямоугольным куском бумаги. Рядом лежал конверт, а все склянки и пучки сушёных трав были отодвинуты, будто показывая, что на этом столе нет ничего важнее клочка белой бумаги. Письмо? Нет, он ни за что не станет читать чужие письма. Ни в коем случае! — Ну и почему её нет? Пойдём отсюда! — подал голос Сморкала из-за спины блондина и тот, бросив ещё один взгляд на одиноко лежащее в самом центре стола письмо, обернулся и вышел из хижины следом за брюнетом. Что можно написать на бумаге такого, чтобы Готи, сама уравновешенность, не смогла продолжить рабочий день после прочтения? Что могло настолько её поразить? Существуют ли в мире такие слова, из которых можно сложить предложения, что потрясти Готи так, что она покинет свою хижину во время приёма? До своих домов оба викинга шли молча. Каждый думал о своём. Рыбьеног все продолжал мучиться в догадках и забегая вперёд можно сказать, что и завтра, и спустя ещё несколько дней, он так и не смог понять, какие строки могли зацепить струну в сердце видавшей, кажется, вообще все целительницы.