Исследовательский дух

Стоило ли Иккингу идти к Готи одному, без Плеваки? Он обогнул угол ветхого старого дома. С точки зрения вежливости? Наверное, нет. Не то чтобы он сам не найдёт дорогу, просто стоило бы поставить кузнеца в известность. Та хижина была последней, и Иккинг, также глубоко в своих мыслях, покинул поселение, исключительно по памяти ориентируясь в местности, он уверенно шёл дальше, хотя сам пока что ощущал лишь малую долю этой видимой уверенности. Было ли у парня желание возвращаться в деревню и тратить время на поиск Плеваки, который сейчас явно занят чем-то важным вместе со Стоиком, ведь они, вождь и помощник вождя, обязательно всегда должны быть заняты своими важными вождейскими делами? Не слишком. Глаза Иккинга были слегка стеклянными. Иногда он на нервной почве забывал вовремя моргать. Он смотрел прямо перед собой, всё равно ничего не видя, что и заставило его оборвать свои мысли и вернуться к осознанному созерцания мира, на всём своём ходу врезавшись во внезапно появившийся прямиком перед ним деревянный забор. — Какого?!.. — почти ругнулся он себе под нос, резко возвращаясь в реальность. Олух мог измениться за годы, что его тут не было. Это не удивительно. Иккинг понимал это с неким прискорбием. Он был слишком отвлечен, чтобы подумать об этом раньше. Кто бы мог подумать, что та дорога, по которой он ходил столько раз, ещё живя на острове, может внезапно перестать существовать, поставив на себе крест забора по чьему-то сумасбродному хотению? Иккинг был благодарен этому человеку. Хоть его деревянное, на удивление крепкое детище и оставило на нем несколько синяков, он всё же вернулся в реальность. Вдохнув полной грудью и перемахнув через несчастное деревянное сооружение, он полностью возвратился в реальность. Кто бы мог подумать, что ему такую бесценную поддержку окажет простой забор…

***

Камин давно забыл огонь. В хижине Готи было немного сыро, запах лечебных трав почти выветрился из воздуха, а большая часть и так небольших помещений покрылась слоем пыли. Парень не имел права ожидать чего-то другого, но всё же в его душе что-то заскреблось при виде состояния, в котором находилась хижина. Иккинг зашёл через чёрный ход, отстучав по двери их старое-престарое приветствие, которым они с Готи пользовались так много времени назад. Технически использовал его тогда, да и сейчас впрочем, в основном только Иккинг, ведь у Готи не было ни потребности, ни возможности стучать в его дверь. Он не так часто бывал дома, а у неё не было времени наведаться в гости. Возможно, желания тоже, но Иккинг отгоняет эти мысли. Переступив порог, ведь дверь была открыта, Иккинг осторожно делает пару шагов внутрь, а потом негромко зовет: — Готи? Ты здесь? — произносит и еле удерживается от того, чтобы ударить себя по лбу. Где же ей ещё быть, осёл? Хижина Готи совсем небольшая, и зашёл Иккинг сразу в комнату, где раньше сушились травы и варились лечебные настойки. Следующая дверь — кухня, потом маленькая приёмная для пациентов, а на втором этаже спальня. Парень слышит, как там что-то падает и ударяется об пол после его реплики. Он снова обращается к пустоте первого этажа, опять тихо и спокойно: — Это я, Иккинг, Готи. Теперь признает достаточно приемлемым идти дальше, хотя приглашения войти так и не слышит, лишь шорох сверху. Помещения создают лёгкое ощущение некой зачахлости, как будто ими намного реже пользуются, и Иккингу это категорически не нравится. Пучок драконьей мяты, подвешенный и осушённый в углу, не только иссох, но и успел осыпаться. Когда Иккинг уезжал, Готи была бодрее и энергичнее половины молодых олуховчан, она бы скорей отдубасила сама себя посохом, чем позволила бы испортится травам в собственном доме. Он отогнал от себя мысли о вероятных масштабах бедствия, но всё же вынужден был отметить, что новых учеников, судя по состоянию дома, у Готи нет. Те уж привели бы всё в порядок. Иккинг поднялся на второй этаж и проскользнул сквозь приоткрытую дверь в комнату. — Ты возмужал, юный странник, — скрипучим ослабшим голосом сказала Готи, полулежа на кровати. Её лицо постарело, волосы спутались. Огонь в чёрных глазах практически угас. Кожа выглядела нездоровой, а по руке, которую Готи ему протянула, было видно, как она похудела. Болезнь истощила ее. Готи пристально смотрела на него, разглядывая. Она все ещё могла говорить, соответственно в её горле не было язв и взгляд её был пусть и не бодрый, но всё же осмысленный, что также отрицало вариант сумасшествия. Спасибо за это Одину. Ему было бы намного тяжелее… работать, если бы он узнал, что у Готи помутился рассудок. Иккинг несмело поначалу улыбнулся на её слова, пробормотав, что она может называть его как ей заблагорассудится. Он достал из-за пазухи мешочек целебных трав, отложил его на табуретку около кровати. — Мне вас не хватало, Готи. — сказал он, снова повернувшись к полусидящей на кровати старушке, и вернул свою руку на её. Та махнула на него другой рукой, мол «не надо тут сантиментов». Впрочем, Иккинг тоже взял себя в руки, на этот раз он положил свои загорелые пальцы на её худое запястье, чтобы посчитать пульс, а не только для моральной поддержки. И лишь боги знают, своей поддержки или её. С другой стороны кровати послышалось шебуршение, но Иккинг был слишком сосредоточен, чтобы отвлечься на это. Понял он, что там происходило, лишь когда Готи подняла с пола упавший туда ранее посох и заехала им Иккингу по ноге. Удар не был сильным, скорее так, напомнить былое. Иккинг понял, что это тот самый посох упал на втором этаже из руки Готи, когда она услышала его имя, уже сделав необходимые выводы о состоянии травницы на пути обратно к себе в хижину ближе к обеду.

***

Подводить итоги Иккинг начал, находясь в весьма странном эмоциональном состоянии. Это Олух на него так влияет, не иначе. Всё остальное время он счастливее некуда. Никто из олуховчан не знал, чем больна Готи, а она сама была, считай, единственной целительницей на весь остров, соответственно лечить её, кроме неё самой, было особенно некому. Плевака не сказал Иккингу, что случилось с травницей, кроме того, что она больна, и никто не знает чем. А вот сама Готи, всласть утолив свою жажду насилия и бития людей своих посохом, сказала ему чем болеет, хотя Иккинг к тому моменту и сам провел нужные исследования и был практически на все сто уверен в этом. В силу ли своей эксцентричности или чего-то ещё, но старушка решила своим знанием с односельчанами не делиться и когда Иккинг спросил почему, внятно отвечать на этот вопрос отказалась. Сам же он мог только предполагать и догадка его была такова: для излечения, а оно вполне возможно, нужно выпить настойку, которая действительно быстро и надежно действует, но достать ингредиенты для её олуховчанам было бы не то что сложно, но невозможно. Должно быть, Готи, понимая это, не стала раскрывать карты. Не захотела тратить чужое время. Впрочем Иккинг наивным олуховчанином не был, запас лекарственных трав и всего прочего привёз с собой очень приличный и почти все ингредиенты при себе имел (Не зря взял с собой самые редкие травы). Так же как и знание, что из них следует делать, сколько настаивать, как готовить и прочее, прочее… Все таки он интересовался медициной, а в других частях архипелага и ингредиенты эти встречались чаще и про лечебные премудрости известно было больше. И хворь эта встречалась там тоже чаще.

***

Ночь, около полуночи. Стоик совсем не хмельными глазами, несмотря на то, сколько он выпил накануне, смотрел на поскрипывающую от ветра входную дверь. В Большом Зале в такое время было совсем пусто. Заседание в честь возвращения вождя уже давно закончилось и даже самые заядлые спорщики и воины отправились по домам спать. Вождь же к себе не спешил. Новости уже переданы народу и те будут счастливы посудачить о них утром во всем подробностях, которых до этого даже не знали. Стоик откинулся на своём огромном деревянном стуле на его мощную, резную спинку, испустив усталый вздох и снова припадая губами к почти опустевшей кружке эля. В голове крутилась навязчивая мысль о приехавшем издали лекаре, но вождь отмахнулся от неё, словно от жужжащего над ухом жука. Он не может тревожиться ещё и об этом. Не до этого сейчас. Приехал лечить, вот пусть этим и занимается. Уж справится как-нибудь без его личного участия. Тревожило стоика совсем другое. Он пробыл на своём посту уже достаточно долго. Это ни в коем случае не было плохим знаком, его уважали и боялись, он имел славу великого вождя и все же… Он рассказал соплеменникам новости рынка и о продлении мирных договоров с Олухом, о которых узнал на совете ближайших островов на который ездил, они имели полное право радоваться этим новостям и делали это. Но кое-что вождь все же удержал при себе, в который раз ни с кем не поделившись. Это были косые взгляды и аккуратные вопросы, на которые он натыкался на каждом из подобных советов, сомнение и неозвученные подозрение в глазах встречающихся ему людей. Стоик из раза в раз читал в глазах сыновей, дочерей или слуг других вождей эти чёртовы вопросы: Почему Стоик Обширный снова один? Где его великолепный и не менее великий приёмник? И наконец самое тревожные, что удавалось отыскать лишь в глубине самых хитрых и тёмных глаз: Значит ли это, что на Олухе некому перенять бразды правления и в скором времени его можно будет захватить одной левой? Не в силах удержаться, Стоик стукнул кулаком по столу, но его рука, упав на столешницу, тут же обмякла. Тема преемника была его ахилесовой пятой, как бы прискорбно для вождя не было это осознавать. — Пока он ещё рядом был, хоть ясно было… — пробормотал что-то совсем тихо. Хель Совсем не туда мысли пошли. Но все же… Тогда он хотя бы знал. У него не было этих дурацких вариантов, кого назначить. Не надо было перед каждым выездом куда-либо ругаться и спорить с Плевакой, который утверждал, что стоит брать с собой Сморкалу и готовить его к роли вождя в будущем, тогда как сам Стоик настаивал на кандидатуре Астрид. Естественно, чтобы в итоге, как обычно, ехать туда одному, ведь к однозначному выводу они в который раз так и не пришли. И лишь боги знают, настаивал Стоик на своём и спорил, что младшая Хофферсон достойна, потому что сам так считал, или по старой памяти о тех временах, когда она действительно была этого достойна. Пожалуй, он и сам уже не знал этого наверняка. Он понимал только что Олуху нужно готовить преемника на роль вождя. И другие понимали это. Вообще все прекрасно все понимали, кто хоть как-то был в этом деле замешан. И все равно Стоик съездил на очередное собрание в окружении лишь советников и матросов корабля.

***

— Пока все настаивается, могу рассказать. — вытирая руки серой тканью, Иккинг вышел из одной из комнат в своей хижине, где варил настойку к Плеваке, который нервно топтался на кухне. — Это зовут болезнью Жутких Жутей. Они переносят её. Плевака на небольшой кухне ощущал себя, да и выглядел Шипорезом в палатке, то есть вообще не уютно и не уместно, но все равно втиснулся в это помещение посреди ночи, пока Иккинг работал над лекарством, чтобы узнать новости самым первым. — Что? Я впервые… слышу об этом, малец, какого ободраного барана эта хворь забыла в наших краях? — Плевака говорил нервно, прерывая сам себя на некоторых словах, словно все ещё отказывался верить услышанному. Он действительно переживал за Готи, а Иккингу так и не хватало смелости спросить, брала ли та учеников после него. Иккинг не должен был бояться на самом-то деле. Он знал, что болезнь Жутей смертельна и крайне опасна, но так же знал и что если принять лекарство вовремя, все будет в порядке. Он обязан успеть. — Хм, тут же не водилось её раньше? Ни одного случая? — невзначай уточнил он. Не могло же столько измениться с тех пор как он… самоудалидся с Олуха. Потому что пока он там ещё жил, ничего подобного уж точно не происходило. — На моей памяти не было, да отродясь не помню я такого! Немного помолчав и умыв лицо водой из ведра, Иккинг сказал преувеличенно спокойно, тогда как на самом деле уже чертовски вымотался: — Все будет в порядке, Плевака, понятно? Эту хворь переносят Жуткие Жути. Не каждая из них есть разносчиком, не каждая болеет, это случается только в более южных краях. Видимо, одна из них долетела аж до Олуха каким-то образом и умудрилась заразить Готи. Они оба помолчали какое-то время, Плевака осмыслял. А потом Иккинг продолжил: — Но у меня все равно никак не уложится в голове как она сюда попала. Жути не преодолевает такие расстояния в норме. Болезнь передаётся от дракона к человеку, но никак не между людьми так что… этого я не понимаю.

***

— Торговец… Такой, бойкий малый, я ещё поразился его дерзости. Приплывал к нам с полгода назад. Сказал, что берсерки желают настроить между островами торговлю. — А Йохан? — Спросил у Плеваки Иккинг. Варево все ещё настаивалось, а кузнец только вернулся в хижину, отличились по делам деревни. — А он отказался заплывать к ним в тот период. — Буйствовали или что? — Та брось! Чего б им с торговцем ругаться? Взять с них нечего было. Неурожайный год случился, вот и все. — Аа, вот оно что, типичный Йохан. — Иккинг позволил себе усмешку, вспоминая торговца. — Ага, так вот. Прислали они якобы этого молодца с подарками, чтобы торговля задалась хорошо. — Вот оно что. Тогда ясно почему не с Жутью. — Иккинг почти расстроился, когда его осенило: С подарками для острова в виде драконов его прислали? — Иккинг нахмурился. С его точки зрения подобное смахивает на рабство уж слишком сильно. Не говоря даже о прочих минусах.