Бельчонок

После возвращения из прошлого Иорвета Роше долго не мог привыкнуть к настоящему. Мир, в который он вернулся, казался ему фальшивым, как грубая копия картины. Всё, что раньше было чётким — приказы, честь, верность, долг перед королём и родиной — теперь расплывалось, теряло очертания. Он узнал то, чего, возможно, не следовало знать. Увидел не легенду о «кошмаре Севера», не зверя, о котором судачили по корчмам, а мальчишку — хрупкого, гордого, но живого. Увидел, как тот впервые совершил прицельный выстрел, как верил в то, что если ты ничего дурного не делаешь, плохое обойдет тебя стороной, как тянулся к миру и той семье, которую так старательно создавал. А потом увидел, как этот мир предал его, медленно, жестоко, по всем правилам человеческой справедливости. Роше вернулся другим. Всё, что прежде казалось простым — кто прав, кто виноват, кого стоит убить, а кого спасти — рассыпалось. Теперь, когда он смотрел на сожжённую деревню, он больше не видел только следы эльфской злобы. Он видел ответ на вопрос «почему?», и это знание грызло его изнутри. Он пытался держаться за старые идеалы — за честь, за долг, за верность королю, но всё это постепенно блекло. Роше впервые в жизни не знал, за что теперь сражаться. Каждый раз, когда в донесениях мелькало имя Иорвета, внутри что-то сжималось. Теперь это имя значило слишком много. Оно звенело, как вызов, как боль, как напоминание о том, что понятие «враг» не всегда совпадает с понятием «виновный». С тех пор, как он вышел из того сна — сна о чужом прошлом, — в нём поселилась трещина. Внутренний перелом, который невозможно залечить дисциплиной или кровью. Он стал видеть слишком ясно, и в этом было его проклятие. Он знал, почему Иорвет ненавидит, и потому уже не мог ненавидеть сам. Судьба снова, раз за разом, сводила его с Иорветом. Тем самым Иорветом, чьи стрелы некогда косили людей Роше, чьи отряды жгли деревни и чьи глаза горели ненавистью так ярко, что казалось — он живёт только этим пламенем. Они встретились не на поле боя, а где-то посередине — там, где уже не было места для иллюзий. В эфемерном мировоззрении Роше тонкая грань сторон была нарушена, и если бы раньше он без зазрения совести вложил всего себя в один решающий удар, то теперь его меч просто танцевал рядом, опасно смертоносный, но сдерживаемый, словно пёс на короткой привязи. Роше видел прошлое эльфа — не миф, не слухи, а самую суть. Видел мальчишку, который когда-то повстречался ему на берегу озера, который провёл его в древнюю крепость эльфов, который не дал ему умереть от рук тогда ещё молодого Железного Волка, который называл его другом. Он понял, откуда в Иорвете взялся тот холод и почему его ненависть — не просто злость, а последняя форма верности погибающему народу. Роше не простил свои потери, но начал понимать. А понимание, как известно, коварная вещь. Оно не делает ближе, но и не позволяет убить так же легко, как раньше. Каждый раз, когда они смотрели друг на друга, человек и эльф, два остатка эпохи, между ними стояло это знание. Враг, которого ты понимаешь, становится зеркалом, в котором видишь собственное отражение. Иногда Роше ловил себя на мысли, что ненавидит Иорвета не за его преступления, а за то, что тот был таким наивным мальчишкой, а мир, как правило, очень жестокий учитель, бьёт сразу и наверняка. Они могли бы стать союзниками, если бы реальность была иной, не такой грязной, жадной к страданиям и слепой к мольбам о спасении. Поэтому они шли рядом лишь на время, и когда расходились, каждый знал: где-то там, в другой тени, снова придётся прицелиться, но всё равно опустить руки или не нажать спуск на арбалете. И всё же, с каждым новым столкновением Роше всё меньше видел в Иорвете чудовище. Он видел солдата, бойца, уставшего не меньше самого Роше. Видел брата по оружию, только с другой стороны баррикад. И, возможно, именно в этом заключалось их проклятие — они понимали друг друга слишком хорошо, чтобы простить, и были слишком упрямыми, чтобы начать заново. А может, где-то в глубине души Роше уже знал: когда закончится война, когда не останется королей и идеалов, единственный, кто вспомнит о нём — будет тот самый эльф, которого он всю жизнь называл врагом. И тогда, как по злой прихоти судьбы, путь его снова и снова пересекался с Иорветом. Не раз, не два — а столько, что казалось, будто кто-то свыше развлекается, сталкивая их на одной дороге. То под покосившимися стенами какой-то выжженной деревни, то в тумане у переправы, то в горах, где снег глушил выстрелы и запах крови. Раньше всё было просто: увидел эльфскую эмблему — стреляй. Теперь — нет. Каждый раз, когда Роше подносил арбалет к плечу, он вспоминал глаза Иорвета — не в гневе, а в тот миг, когда видел его прошлое. Ту молчаливую, выжженную боль, от которой уже не исцеляются. И это мешало стрелять. Он всё ещё мог сражаться — профессионально, хладнокровно, как солдат. Но не мог ненавидеть. А без ненависти война становится механикой: нажал спуск, наклонился, перезарядил. Сердце при этом молчит. Иногда, в короткие передышки между боями, Роше ловил себя на том, что ищет в толпе именно Иорвета. Словно хотел убедиться, что тот ещё жив. Не потому, что желал с ним снова сразиться, а потому, что не мог вынести мысли, будто его смерть осталась незамеченной. Иорвет, в свою очередь, будто понимал это. В их встречах появилась странная ритуальность. Они избегали добивать друг друга. Могли разойтись, даже если один стоял над поверженным другим. То ли из уважения, то ли из усталости, то ли потому, что каждый видел в противнике отражение того, кем сам мог бы стать, родившись представителем другого народа. Иногда они сталкивались так близко, что можно было расслышать дыхание другого. После чего начинался бой — точный, жестокий, скорее как дань привычке, чем реально желание закончить наконец-то эти странные встречи, плюнув в лицо судьбе с её намеками. Как будто два старых волка проверяли друг друга на прочность, не стремясь к убийству. Роше понимал, что должен его поймать, должен покончить с этим вечным противостоянием. Но чем дольше длилась охота, тем меньше оставалось желания поставить точку. Иорвет стал чем-то вроде оси, вокруг которой вращалось его собственное выживание. Пока эльф где-то рядом, есть смысл просыпаться, чистить оружие, строить планы. Слишком многое в нём завязалось на этом противнике, которого он больше не мог назвать врагом. Иногда ночью Роше просыпался от снов, где видел Иорвета не в бою, а в прошлом — в лесах, где тот смеялся с товарищами, где верил, что мир можно изменить. Он просыпался с чувством, что видел не врага, а человека, который просто слишком долго жил в боли. А очеловечивать эльфа всегда было опасно. Тогда можно, небось, подумать, будто бы он заслуживает право на жизнь. И чем дальше, тем труднее становилось делать вид, будто ничего не изменилось. Он всё ещё гнался за Синими Полосками, за долгом, за справедливостью, но где-то глубоко внутри знал: если судьба когда-нибудь заставит его поставить последнюю точку, нажать на курок и убрать Иорвета навсегда, — он, возможно, выстрелит. Но в ту же секунду, как Иорвет испустит последний вздох, вместе с тем эльфом умрёт и часть Роше, что когда-то ещё испытывала сострадание. А потом случилось непоправимое. После смерти Фольтеста жизнь Вернона Роше распалась на осколки, как зеркало, в котором больше нельзя было разглядеть собственное отражение. Король, которому он служил с верностью пса, пал, и вместе с ним рухнул весь порядок, на который Роше опирался годами. Нильфгаард подбирался ближе, интриги душили страну, а старые идеалы выцвели, как флаги, забытые на ветру. Он больше не был тем офицером, что гнался за идеей — остался только человек, уставший и злой, но всё ещё не способный предать то, что считал правильным. Жизнь Роше превратилась в бесконечную череду погонь, засад и договоров, которые пахли кровью и отчаянием. Он больше не имел ни приказов, ни армии, лишь горстку верных людей, что всё ещё называли его «командиром» по привычке. Тем не менее он продолжал сражаться — по инерции, из упрямства, потому что не умел иначе. Всё, ради чего он жил, рассыпалось в один миг, словно по приказу, которого не существовало. Король был мёртв. И Роше, который столько лет служил ему, словно верный клинок, вдруг остался без руки, что этим клинком владела. Первое время он не чувствовал ничего. Лишь пустоту, холод и жгучее, тупое недоумение: как можно было не уберечь Фольтеста, стоя рядом? Он ведь и был рядом. Почти рядом. Потом — крики, стража, кровь, и Геральт, стоящий над телом короля. Роше не сомневался: ведьмак не виновен. Не потому что верил слепо, а потому что знал, как действует ложь. Слишком быстро нашли виновного, слишком поспешно всё сложилось в аккуратный узор. Это не было правдой. Но в хаосе после убийства никто не желал её искать. Он искал правду. Искал убийцу. Искал Лето из Гулеты. А нашёл Иорвета. Эльф возглавлял местных скоя’таэлей, наводил ужас на торговые караваны, и вся округа знала: если хочешь перейти реку живым — молись, чтобы Иорвет был в хорошем настроении. Роше же, зная теперь его прошлое, не мог смотреть на него просто как на врага. И, может быть, именно это было началом той странной, мрачной связи, что потом станет почти легендой — истории двух бойцов, которых судьба сделала врагами, но понимание превратило в кого-то более близкого. Итак, во Флотзаме началась новая глава его жизни — жизнь без короля, но с новой целью. Целью, в которой правда, месть и личные призраки сплелись в одно. А впереди — всё та же война, только теперь уже не просто за Темерию, а за то, чтобы самому не потерять остатки человечности.

***

Лес под Флотзамом был густой, вязкий, как дыхание зверя, затаившегося в тени. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рвались на клочья, ложились на землю пятнами тусклого золота, и в этих пятнах кружили мошки, будто время само застыло в этом воздухе. Сырой запах мха, смолы и старой гнили стоял такой густой, что казалось — он прилипает к коже. Роше шёл впереди, осторожно, привычно, с рукой на эфесе. Геральт двигался бесшумно, будто растворённый в зелени. Трисс, укутанная в плащ, шагала следом, стараясь не смотреть на капли, что срывались с ветвей — в них мерещилась кровь. И вдруг — звук. Не шаг, не ветка, не зверь. Музыка. Тонкая, чистая, как первый лёд на реке. Протяжная, уводящая куда-то вглубь, туда, где нет ни боли, ни войны. Сначала Роше подумал, что ему почудилось, что это лишь отголосок ветра в ветвях. Но нет — мелодия жила, дышала, текла, переливалась, и в ней было столько тоски, что сердце сжалось. Они вышли на небольшую поляну, и там сидел Иорвет. Вот так прямо и открыто, просто на виду, на поваленном дереве, чуть склонившись вперёд, с флейтой в руках. Ветер перебирал его волосы, что выглядывали из-под красного платка, а он будто не замечал ничего. С закрытым глазом, с лёгкой тенью улыбки, мирный, умиротворённый, совсем не тот, каким Роше привык его видеть. Солнечный луч лёг на его лицо, и оно стало почти человеческим — усталым, тонким, печальным. Ни ярости, ни презрения, только бесконечная тишина внутри. Он не играл, а скорее разговаривал с этим лесом на языке, который знали только они вдвоём. Трисс замерла, Геральт молчал, прислушиваясь, а Роше стоял и чувствовал, как внутри всё сдвигается: то самое что-то, что он пытался вытеснить годами — понимание. Он знал, кто перед ним — командир отряда скоя’таэлей, убийца его людей, фанатик, за которым тянется след крови, но сейчас перед ним сидел просто эльф, который вкладывает в игру дыхание своей истории. Роше не помнил, чтобы Ивэ когда-либо играл при нём, но почему-то догадывался, что со временем для Иорвета флейта стала возможностью отпустить реальность и раствориться хотя бы на несколько минут в чем-то другом, тихом и спокойном. Когда мелодия закончилась, Иорвет открыл глаз. Его лицо оставалось спокойным, даже когда он заметил слушателей. Он не вздрогнул, не потянулся к оружию, лишь перевёл взгляд с Геральта на Роше, и на губах мелькнула почти невидимая тень усмешки. — Не думал, что доживу до того дня, когда увижу Вернона Роше в моём лесу без арбалета наготове, — сказал он негромко. — Не думал, что доживу до дня, когда услышу, как ты играешь, — ответил Роше. Голос прозвучал хрипло, будто от непривычки говорить тихо. Он словно не хотел говорить громче эльфа. Почему? Хрен его знает. — Люди забыли, что мы умеем не только убивать и прятаться по лесам, — сказал Иорвет, вставая. Он держал флейту бережно, словно что-то святое. — Когда-то мы были народом песен. Теперь — лишь шёпот в ваших лесах. Тишина снова заполнила поляну. Даже птицы умолкли. Роше хотел сказать что-то, про войну, про долг, про погибших. Но слова не шли. Впервые за долгие годы он чувствовал, что любые оправдания бессмысленны. Всё, что происходило между ними, уже давно переросло границы добра и зла. Они, словно змеи, сплелись в тугой узел и теперь ни один из них не мог освободиться. Взгляд Иорвета был прямым, почти мягким, но за этой мягкостью скрывалась усталость зверя, который слишком долго жил в ловушке. И Роше вдруг понял: если бы не война, если бы не кровь, они могли бы понять друг друга без слов. Но теперь было поздно. Ветер донёс последние ноты затихающей мелодии, хотя эльф уже не играл, и где-то далеко в ответ эхом откликнулся лес, словно запомнил ту песню. «Если бы тут было жаркое солнце, я бы подумал, что перегрелся», — невольно хмыкнул Роше. Иорвет обвёл присутствующих пристальным взглядом, коротко хмыкнул, и лишь тогда вокруг них снова ожил мир: шорохи, дыхание ветра, щебет птиц. А Роше стоял неподвижно, зная, что уже не сможет смотреть на этого эльфа как прежде. — Не старайся, — вдруг сказал Иорвет, заметив, как дёрнулись пальцы Роше. — Ты сотни раз метал в меня свои ножи, и ни разу так и не попал. — Могу сказать то же про твои стрелы, — не остался в долгу человек. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. И тут до Роше стало кое-что доходить. Знай про эльфов… нет, не так, знай он Иорвета чуть меньше, ни за что бы не догадался, но теперь осознание пронизло его молниеносно, словно кто вложил в голову нужную информацию. Иорвет позволил им услышать свою музыку — позволил ЕМУ услышать. Своеобразная дань перед смертью. — Время закончить этот фарс, — спокойно отозвался эльф. Ловушка была расставлена заранее. Лучники по периметру, в ветвях, между мшистыми камнями. Стоило ему дать знак, и стрелы сорвались бы, как дождь, но Иорвет медлил. Роше чувствовал кожей, как звенел воздух, слишком плотный, натянутый, будто перед бурей. Это не просто встреча. Здесь пахло смертью. И если он что-то не предпримет, не выбьет эльфа из равновесия и наконец-то сам не перестанет быть трусом, то так и погибнет здесь абсолютно бездарно и глупо. Но от чьих рук? Того светлого мальчишки, которого помнил, так и не говорив с ним хоть один раз? Так и не попытавшись? — Ивэ, — тихо сказал он. Это слово сорвалось само. Голос предательски дрогнул, будто говорил не офицер, а кто-то, кем он когда-то был — выкинутый в озеро юнец, который потом получил по голове самодельной дубиной. Иорвет замер. Флейта чуть дрогнула в его руках. Он медленно поднял взгляд, встретился с глазами Роше — и в этом взгляде было сначала непонимание, затем шок, а после — гнев. — Что ты сказал? — его голос стал холодным, как сталь. — Нам нужно поговорить, Ивэ, — повторил Роше. — Давно надо было. Но не так и не здесь. Эльф резко поднялся. — Как ты смеешь произносить это имя? — в его тоне звучала ярость, но под ней — растерянность, боль, страх. — Кто ты, чтобы знать такие вещи? Кто тебе сказал? Сердце Роше пропустило удар. Да, из равновесия он Иорвета вывел, только вот вышло это ему боком. Как бы сказал Талер: «Всё пошло по пизде». Мгновение — и мир взорвался. Из ветвей сорвались стрелы, воздух прорезали свист и вспышки магии. Трисс успела поднять руки — золотистый купол вспыхнул вокруг них, стрелы с глухим звоном ударялись о щит, рассыпались щепками. Геральт выхватил меч, прикрывая фланг, а Роше, взвалив чародейку на плечо, коротко скомандовал отступать. Барьер дрожал, гудел, но держался. Когда последний снаряд рассыпался в пыли, Трисс опустила руки — лицо бледное, губы дрожат. — Бежим! — рявкнул Роше. Они бросились к реке, к воротам Флотзама, спотыкаясь о корни, о влажный мох, о собственные мысли. За спиной гулко отзывался лес — крики, команды, но преследования не было. Иорвет стоял на той же поляне, сжимая флейту так, что побелели пальцы. Лицо его застыло, единственный глаз потемнел, а в груди бушевало нечто непонятное. Он не дал приказа стрелять снова, но не потому, что пожалел, а потому что теперь не понимал, как этот человек прознал про его имя — имя, которое он похоронил вместе со своей юностью. Ветер, казалось, повторял это имя, шептал его в листве. Ивэ. Ивэ. Ивэ. Иорвет стоял посреди поляны, и лес вокруг будто вымер. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Лишь лёгкий шорох листвы напоминал, что мир ещё существует. В руках он по-прежнему пытался сжать флейту, но пальцы не слушались, не могли больше касаться отверстий, где ещё хранилось тепло звука. Он не чувствовал их. Не чувствовал себя. Ивэ. Имя, которое он спрятал глубоко, так глубоко, что сам порой сомневался, было ли оно когда-то реальным. Имя, которым его звали те, кто уже давно умер. Был жестоко убит. И только он знал это имя. Он и Исенгрим Фаоильтиарна, но Железный Волк был не тем, кто любил за кружкой пива вспомнить прошлое. А теперь — человек. Человек, которого он ненавидел всей своей душой, назвал его так. Ни «эльф», ни «остроухий», ни «убийца», ни просто «выродок». Ивэ. Словно пронзил сердце, не стрелой, а памятью. Иорвет сжал челюсть, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Не страх. Не боль. Гнев. Ослепляющий, леденящий, бессильный гнев. Он хотел снова поднять руку и дать знак стрелкам. Хотел стереть всё — это мгновение, этот голос, это имя. Но не смог. Пальцы дрожали. Откуда он знает? Иорвет медленно сел обратно на поваленное дерево, всё ещё глядя в пустоту. В голове гудело, мысли путались, сталкивались. Имя знал только один человек вне их детской общины. Юноша. Человек. Слишком молодой, чтобы воевать, но слишком взрослый, чтобы верить в сказки, как сам эльф когда-то. Тот, кто на некоторое время стал частью их маленького наивного мира. У него было имя — Вернон. Да, Вернон. Но он исчез. Исчез так же внезапно, как появился. Тогда Иорвет думал, что его убили. Так всегда бывает — люди не выживают рядом с нелюдями. Прошли десятки лет. Даже если бы Вернон выжил, то был бы уже давно мёртв. Люди не живут так долго. А если… Если это тот же Вернон? Нет. Это невозможно. И всё же… В голове зазвенело, будто кто-то внутри тихо рассмеялся. Возможно, судьба просто решила сыграть злую шутку — дать ему врага с тем же именем, тем же взглядом, с теми же глазами, в которых Иорвет когда-то видел человеческое тепло. Но почему тогда, когда этот человек произнёс «Ивэ», сердце дрогнуло? Почему дыхание сбилось, будто он снова мальчишка под навесом из ветвей, а рядом с ним друг, с которым они воруют яблоки? Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Не может быть, — прошептал он одними губами. — Ты мёртв. Давным-давно. Но внутри ответило другое: а вдруг нет? Они ведь живут в мире, полном магии. Он резко встал, закинул флейту за пояс, бросил короткий приказ отозвать лучников и шагнул прочь с поваленного дерева. Лес снова ожил, но теперь каждый шорох резал слух. Воздух казался густым, вязким. Иорвет шёл, не разбирая дороги, пока мысли крутились, как загнанные птицы. Он пытался убедить себя, что всё это — случайность. Что Роше не мог знать. Что имя — просто совпадение. Но сердце упрямо твердило обратное. Он больше не слышал ни ветра, ни птиц. Только шёпот из далёкого детства: «Ивэ. Ивэ. Ивушка». Иорвет остановился. Сердце билось быстро, как тогда, в юности. Вернон. Имя стало вдруг не просто звуком — оно снова обрело смысл. А это значило, что его мир, и без того шаткий, вот-вот рухнет окончательно. И эльф вдруг понял, что этот день станет для него началом чего-то куда страшнее, чем война. Он не убьёт Вернона Роше, пока тот, захлёбываясь в собственной крови, не ответит на все вопросы.