Мессия

      — Это твой третий стакан кофе за ночь, — Хосок скептически оценивает взглядом коллегу, развалившегося за столом в помещении допросной.       — Знаю, мое сердце мне «спасибо» не скажет, — Намджун нервно стучит пальцем по столу, делая глоток горького напитка. — Но я не могу оставить допрос до утра — чем быстрее мы закроем это дело, тем лучше. В конце концов, это убийство и наверняка с отягчающими обстоятельствами... Нужно обязательно провести экспертизу на наркотики. В общем, еще рано отправляться домой.       — Может быть, поэтому ты регулярно жалуешься мне на свою личную жизнь, — язвительно ухмыляется Чон, отворачиваясь прежде, чем его самодовольное лицо успевает увидеть Ким. — Юнги, наверное, одиноко.       «А ты откуда знаешь?» — проносится в мыслях Намджуна, однако он успевает взять себя в руки. Детектив Ким предпочитал не обсуждать ни с кем свои отношения и сексуальные предпочтения. Однажды в баре, однако, чередой случайных обстоятельств и стопок горячительного, он решил признаться Хосоку, почему у него нет женщины. Последний ответил, что ему абсолютно все равно, с кем спят его знакомые. Просто ему нравилось иногда давить коллеге на больное.       — Он ведь не работает, да? Наверное, ждет тебя дома целыми днями.       Намджун лишь хмыкает в ответ, заполняя дату в протоколе. Ему не хочется говорить о своем партнере, тем более с Чон Хосоком и уж тем более в подобном ключе. Личное всегда должно оставаться личным, особенно если речь идет про Юнги. Да и бессмысленные советы Ким на дух не переносил.       Чон Хосок — язва и провокатор. Джун слишком близок со своей паранойей, чтобы верить, будто его вопросы были всего лишь невинным беспокойством. Работа обязывала его никогда не доверять людям на все сто. Подозрительность к близким и знакомым — профессиональная деформация многих детективов.       — Я думал, тот наркоман просто бредит, — теперь Хосок смотрит через двустроннее зеркало на юношу, прикованного наручниками к столу. — Представь мое удивление, когда опергруппа привезла этого парня. Весь в татуировках, с пирсингом, перепачканный кровью, считай, с ног до головы... Не уверен, как с ним соотносится образ бога, но это предстоит выяснить тебе, полагаю.       — Да, пора бы. Ставлю на то, что у него все ноздри в порошке, — детектив Ким допивает свой кофе и, прихватив бумаги, открывает дверь допросной комнаты.       — Если ничего не выйдет, ты знаешь, кого звать, — в интонациях напарника чувствуется легкая надменность, и Намджун вновь игнорирует возможную провокацию, закрывая дверь с другой стороны.       Хосок бы наверняка справился с допросом быстрее, но его методы... весьма специфичны, пусть и эффективны. В любом случае лучше к ним не прибегать, поскольку это может плохо сказаться на их отделе и еще сильнее испортить репутацию полиции Бельведера.       — Здравствуй, — мужчина сталкивается взглядом с подозреваемым. — Я детектив Ким.       Мальчик тут же прячет глаза за челкой, но Намджун не может назвать его взволнованным или испуганным. Он скорее уставший, сонный и немного безразличный. Если бы Джун не хлопнул дверью, парень, кажется, и не заметил бы, как тот вошел. Для человека, которого только что задержали по подозрению в убийстве, он ведет себя как минимум странно: не доказывает свою невинность, не трясется от беспокойства, даже не моргает будто бы, словно хладнокровная рептилия.       Детектив усаживается напротив подозреваемого и кладет на стол протокол.       — Не волнуйся, я еще ничего о тебе не написал, — слегка саркастично сообщает Ким, заметив, как юноша украдкой заглядывает в его бумаги. — Как тебя зовут?       — Я не волнуюсь, — врет мальчик. — Меня зовут Чонгук.       Чонгук давно научился не показывать свой страх, принимая его за непростительную слабость. На его лице редко проскальзывали какие-либо эмоции. Намджун расценил это как присущую психопатам бессердечность, но он даже представить не мог, что человек перед ним полностью парализован испугом. Чон не понимал, почему его арестовали, не понимал, чего хочет от него этот мужчина и почему в участке все смотрели на него с таким потрясением на лицах. Последнее, кажется, даже понравилось ему — он еще только пробовал чувство важности на вкус, знакомясь с тем, каково быть в центре внимания. Чонгук чувствовал себя по-настоящему значимым, когда неизвестные ему люди в форме буквально выковыривали грязь из-под его ногтей и возились с его отпечатками пальцев. Он был непоколебим — отец наверняка гордился бы им.       — Знаешь, за что ты здесь? — спрашивает детектив, не поднимая взгляд от документов.       — Нет, — честно отвечает Чонгук.       — Что ж... — Намджун кладет локти на стол, скрещивая пальцы. — Соседи семьи Робертс видели, как сегодня ночью ты покинул их дом, весь испачканный в крови. Этой же ночью в полицию обратились знакомые Барбары Робертс, обнаружившие ее мертвой в собственной комнате. Насильственная смерть. Собаки взяли от дома след, часть которого была оставлена кровью, — так мы вышли на тебя.       — Я не могу изменить чью-то смерть... — Чонгук наклоняет к плечу свою лохматую голову, в его больших глазах мелькает тень любопытства. — Бог решает, кто из нас должен уйти, а кому еще предстоит жить.       Намджун хмурит брови, приоткрыв рот от удивления. Едва закончивший школу мальчишка в дорогих кроссовках сидит перед ним, весь в чужой крови, и говорит что-то о боге. Хосок, все это время стоящий за стеклом, вновь вспоминает наркомана и начинает думать, что они имеют дело с сектантами.       — Показания свидетелей указывают на то, что ты мог быть убийцей Барбары Робертс. Разумеется, мы будем ждать результатов экспертиз, но ты можешь сознаться прямо сейчас, облегчив жизнь себе и мне. Доказательства очевидны, Чонгук, — незачем лгать.       «Как самоуверенно, детектив Ким, — думает Хосок, наблюдая за происходящим. — Ты не даешь Чонгуку и слова вставить, тц-тц-тц».       — Я не знаю, что Вам сказать, — с трудом произносит юноша, несколько обиженный на то, что большинству людей, как и мужчине напротив него, не понять его миссии. Они называют это убийством и зверством, не стремясь увидеть нечто больше. Он хотел, чтобы его звали Мессией — не каким-то убийцей. Его замысел — это не жалкая строчка протокола в графе «мотив», а целая история о добре и зле, о Боге и Дьяволе, о морали и грехопадении.       — Ладно, попробуем иначе, — тяжелый вздох. — Ты был в доме Робертс этой ночью?       — Да, — кивает Чонгук, чувствуя, как горло сцепляет спазмом, — этот человек ни за что его не поймет. Он хочет услышать признание в убийстве, которого Чон не совершал. Все, чем он марал руки этой ночью, было исключительно справедливостью.       — Ты пробовал там какие-нибудь наркотики?       — Нет, — осипшим голосом.       Детектив Ким задает еще несколько вопросов, но молодой человек не отвечает ни на один из них. Этот мужчина не воспринимает его всерьез, поэтому Чонгук непроизвольно закрывается в себе, теряя дар речи. Быть может, он сказал бы что-нибудь еще, но теперь просто не может. Такое часто случалось с ним в детстве, когда мачеха ругала его. Несколько не совсем аккуратных вопросов заставляют юношу стать немым, независимо от его желания. Детектив не спрашивает его, почему он сделал то, что сделал. Ему все равно, какой смысл он вложил в совершенное. Более того, он наверняка считает смерть Барбары чем-то неправильным. Если бы только Чонгук мог поведать ему о том, как он заблуждается.       Намджун отчаянно пытается достучаться до подозреваемого, но все методы, относительно вежливые и откровенно грубые, не приносят никакого результата. Каждая его попытка спровоцировать признание оставляет Чонгука таким же невозмутимым. С виду, по крайней мере, ведь внутри него страх, парализующий мышцы, и что-то наподобие разочарования. Ему тяжело дышать, но даже это практически невозможно заметить. Невнятные мысли и обрывки воспоминаний наводняют голову Чонгука. Образы сменяют друг друга так быстро, что сознание мальчика просто не в силах расшифровать их. Чону кажется, будто его голова сейчас — это машинный двигатель, который вот-вот взорвется от набранной скорости.       Детектив Ким, кажется, откровенно злится, приказывая смотреть ему в глаза. Чонгук находит в себе силы исключительно для сопротивления. Он по-прежнему молчит, стеклянным взглядом изучая бойлер с водой в углу комнаты. Когда Намджун собирается перейти к откровенным угрозам, позади него раздается тихий звук открывающейся двери. Хосок аккуратно закрывает ее за собой, улыбаясь присутствующим.       — Я не звал Вас, детектив Чон.       — А я думал, что ты сумеешь разговорить нашего гостя, — Хосок подходит к подозреваемому и в дружеском жесте кладет ладонь ему на плечо, заставляя парня еще сильнее напрячься. — Ты прямо весь сжался, Чонгук.       Намджун, на самом деле, ничего не имеет против Хосока, но иногда он ведет себя слишком нагло. Беззастенчивый, самодовольный Чон Хосок с виду может показаться слабаком, который пытается компенсировать физическую неполноценность резкими словами. Его тонкая фигура всегда словно утопала в одежде. Только Хосок отнюдь не худой и совершенно не хрупкий — он поджарый, как породистая гончая.       Чон Хосок, наверное, выглядит слишком жизнерадостно для детектива из отдела по расследованию убийств, однако Намджун уверен: никто из его коллег не обладает хладнокровием Чона, когда дело касается жестокости. И речь не только о преступлениях. Хосок почаще других вздрагивает от внезапного шума и шарахается от жужжания насекомых, зато на любом месте преступления зевает даже днем. А еще, его рука ни разу не дрогнула, когда допрос приходилось вести с применением грубой силы.       — Ты отвлекаешь нас, Хосок, — Ким переходит на «ты» при подозреваемом, пытаясь намекнуть коллеге на то, что его выходки сейчас неуместны.       — Я просто заметил, что ты не справляешься, — объясняет мужчина, после чего, выдержав небольшую паузу, сжимает свои тонкие пальцы на затылке Чонгука и ударяет парня лицом о стол, а затем вновь поднимает его голову за волосы. — Может, теперь поговорим откровенно, а, Чонгук? Со мной ты можешь быть более открытым, чем с детективом Кимом.       Капилляры в носу мальчика лопаются от удара о стол, и красная нить крови стекает к его верхней губе. Виски сковывает навязчивая, ноющая боль. В глазах тускнеет, но от страха не остается и следа. Остается одна лишь горечь разочарования с железом крови на случайно прикушенном языке. Стоило власти и контролю появиться в жизни Чонгука, как их тут же отняли у него. В стенах комнаты с потрескавшейся синей краской на стенах, под тусклым светом лампы и надменными взглядами представителей мнимого закона все стало прежним: ему угрожали, его избивали, его не считали равным. Потому страх и пропал — он не боялся жизни, к которой привык еще в детстве.       — Прекрати, Чон, — Закатив глаза, Намджун скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Ты не помогаешь.       Чон отпускает чужие волосы и становится по правую руку от коллеги. Когда Чонгук смотрит ему вслед, по-прежнему пребывая в ступоре и пожираемый ненавистью изнутри, прямо под лампой распускается веер серых крыльев, делая пространство вокруг себя мутным и рябящим. Детективы что-то говорят друг другу, пока пятно из перьев витает в потолке, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Вскоре каждое крыло распахивается во всю длину, теряя белый пух, и перья симметрично разделяют два вращающихся кольца из огненного золота. Это был Офаним. Ангел открыл глаза, сосчитать которые было невозможно, и устремил свой праведный взгляд на одного из мужчин.       — С ним что-то не так, Джун, — Хосок, сощурив глаза, внимательно разглядывает подозреваемого, взгляд которого сейчас замер за его спиной.       — Да ладно? А я не заметил, — с сарказмом отвечает Ким.       — Я не про то, что он сделал. Нет, это, конечно, тоже, но... черт, я приложил его о стол, а он даже не пикнул, — поясняет Чон, после чего обращается к молодому человеку: — Пуленепробиваемый, что ли?       — Теряешь хватку, — хмыкает Намджун, от безвыходности ситуации смирившийся с тем, что Хосок снова распускает руки.       — Я серьезно, посмотри в его глаза. Он как будто смотрит сквозь нас и даже не моргает, так не ведут себя под наркотиками. Я едва согнул его шею — у него ужасно твердые мышцы. Мне доводилось раньше видеть похожих ребят, и знаешь что? — детектив кладет руки на пояс.       — М? — Ким закрывает рот ладонью, глядя на коллегу самым измученным взглядом из всех возможных.       — Им нужен был врач, Намджун. Мозгоправ, как правило. Ты спросил, понимает ли он, где находится?       Детектив Ким отрицательно махает головой. Это казалось ему очевидным.       — Просто отлично, — теперь глаза закатывает Хосок. — Парень молчит как немой, а мы даже не знаем, в курсе ли он, где сейчас находится и кем он себя считает. Никакой хронологии событий — да вообще ничего!       — Ты был прав... — меньше всего сейчас Намджун хочет спорить. — Надо было отложить допрос до утра.

***

      Чонгука решили перевести в камеру предварительного заключения. Когда Намджун взял его за локоть, он лично убедился в том, насколько парень напряжен физически. Никогда прежде детектив не думал, что мышцы могут быть такими твердыми, будто из металла. По дороге в камеру юноша, ожидаемо, не произнес ни слова.       Когда детектив Ким собирается покинуть участок, на парковке его вновь настигает Хосок. В свете фонарей его лицо кажется еще более худым.       — Эй, Джун! — кричит Чон, едва закрыв за собой дверь участка.       — Чего тебе? — спрашивает Ким, когда Хосок оказывается рядом с ним, и устало потирает переносицу.       — Слушай, — начинает мужчина, пряча руки в карманах. — Не хочу показаться суеверным, но интуиция подсказывает мне, что этот парень, Чонгук, — случай крайне серьезный. Знаю, ты не хочешь соглашаться на психиатра, потому что они всегда находят повод сделать очередного социопата невменяемым... поэтому как на счет пригласить в участок Юнги?       — Юнги? — Намджуна за секунду охватывает жгучей ревностью, разливающейся по телу от кончиков пальцев. — Зачем он тебе?       — Мне? — Хосок удивленно улыбается. — Он нужен расследованию. Мы не смогли установить ни мотив, ни последовательность событий, и психиатр нам с этим не поможет. Юнги столько лет занимался профайлингом — ты и сам знаешь, насколько полезным он может оказаться. Ставлю свою премию на то, что Мин разговорит Чонгука.       — Возможно... — Намджун понимает, что не хочет впутывать в это дело Мина, однако принимает файлы с делом из рук коллеги, чтобы дома показать их Юнги. — А ты откуда знаешь, что он не спит в такое время?       — Что? — растерянно переспрашивает Хосок. — Я думал, ты дашь ему файлы утром...       — Разумеется, я просто шучу, — Намджун не шутит.

***

      Предрассветное время — это время одиночества. Алые мазки лучей пробуждающегося солнца пятнают голубой холст неба, усеянный белыми звездами, в попытках согреть своим светом угрюмые многоэтажки. Юнги либо встает в четыре утра, не способный сомкнуть глаза из-за неразборчивого вороха мыслей, либо не спит вообще.       Сегодняшнее пробуждение, однако, спровоцировал рвотный позыв — Юнги стошнило остатками вина. В последнее время он чаще обнимал унитаз, нежели Намджуна. На уровне организма это означало конец затянувшегося похмелья, но сил от этого не прибавилось. Ему не полегчало. Он в принципе не помнит, когда ему в последний раз было легко и беззаботно. Каждый день Мин видит в зеркале, которое стоило бы помыть, одно и то же лишенное жизни лицо. Даже на простое умывание найти силы становится испытанием, и все же ему удается смыть ночную грязь с глаз, а с уголков рта — непереваренные остатки еды. Пахнет от него откровенно скверно: потом и рвотой.       Вскоре Юнги слышит, как открывается дверь в квартиру — сердце тревожно дергается, вынуждая ощутить мурашки всем телом. Он выходит из ванной, чувствуя старческую слабость в ногах, и плетется в прихожую, чтобы встретить Намджуна. Иногда он притворяется спящим, но сегодня ему слишком одиноко и он не хочет обидеть Кима.       Когда Намджун, закрывая входную дверь, слышит невесомые шаги, его губы растягиваются в непроизвольной улыбке: ему приятно осознание того, что его ждали и ему рады, пусть это по большей части лишь самовнушение.       — Доброе утро. Прости, что оставил тебя ночью, — голос детектива звучит нежно и успокаивающе, будто у него не было всей этой бессонной ночи, полной крови и жестокости.       Впрочем, он привык вести себя так. В глазах Намджуна это кажется самым безопасным вариантом для Юнги, потому как работа должна оставаться на работе. В отношения же он хотел приносить только тепло и заботу — своеобразная попытка защитить, за которую Мин вряд ли его поблагодарит. Запертому в четырех стенах, где из развлечений только вино, сигареты и интернет, Юнги до безумия хотелось бы услышать что-нибудь о делах, которые ведет Намджун. Преступный мир будоражил его во всех своих проявлениях еще с отрочества.       — Разве похоже, что я обижаюсь? — риторический вопрос.       — Я скучал по тебе, — Намджун сам не понимает, зачем каждый раз, возвращаясь домой, произносит эту фразу, ведь чаще всего он настолько вымотан, что на скуку просто нет времени.       Мин подходит к Киму немного ближе, тут же оказываясь в согревающих объятиях, и чувствует его сухие губы на своей щеке. Намджуну нравится такой Юнги: его заметно отросшие растрепанные после сна волосы кажутся особенно очаровательными, а покладистость с готовностью принимать тепло и ласку за мгновения заставляют забыть детектива обо всем. Он даже не замечает гадкий солоноватый запах, исходящий от Юнги. Мин лишь слегка кривит лицо от неуместно крепких объятий и вскоре снимает с себя чужие руки.       — Что это? — спрашивает Юнги, когда замечает на полке оставленные Намджуном документы, похожие на файл с делом.       Он еще не знает, что это, но замечает выглядывающую из кипы бумаг фотографию, на которой запечатлили чью-то руку. Неожиданное любопытство заставляет кровь прилить к щекам, делая их возбужденно розовыми, пока сердце, взволнованное, ускоренно отбивает свой ритм. Многонедельную усталость снимает как рукой, и все внимание мужчины подчиняется внезапному подъему. Чья это рука? Мертв ли ее хозяин? Была ли это насильственная смерть? В голове роятся тревожные вопросы, а по венам стремительно растекается энергия, от прилива которой у Юнги даже расширяются зрачки.       — Ах, это... — Намджун не сразу понимает, о чем говорит Юнги, в очередной раз устало потирая глаза. — Сегодня ночью убили девушку из престижного района. Не знаю, сообщили ли об этом ее родителям. У нас есть подозреваемый, но...       Ким соврет, если скажет, что не заметил, как загорелись глаза Юнги. Таким живым он не видел своего партнера уже очень давно, и от этого становилось одновременно радостно и грустно. Намджун ведь не мог не радоваться за Мина, когда у последнего вдруг появился легко читаемый по лицу смысл жизни, — это было бы неправильно, эгоистично. Однако вместе с тем ему стало ужасно тоскливо: он сам и их отношения не могли дать Юнги и половину того, в чем тот особенно нуждался. Все его усилия и пресловутые благие намерения, кажется, оказались бессмысленны перед спонтанной прихотью Хосока.       — Продолжай, — требует Юнги, скрестив руки на груди.       — Ну... — Намджун неловко чешет затылок. — В общем, нам нужно, чтобы ты просмотрел фотографии с места происшествия и вынес свой вердикт относительно убийцы.       — Вы уже беседовали с подозреваемым?       — Я пытался, — вздыхает детектив.       — Но мотив неясен? — Мин отводит взгляд в сторону, обдумывая что-то.       — Уверен, это было убийство на сексуальной почве... Осталось только, чтобы он это признал.       — Говоришь так, будто хочешь выбить из него признание, — осуждающе замечает Юнги, уходя из прихожей. — Пойдем отсюда, я хочу изучить детали.       Ким второпях скидывает с себя пиджак и следует на кухню, где за столом его уже ждет сосредоточенный на деле Мин. Пока детектив ставит на медленный огонь турку с молотым кофе, Юнги прикуривает сигарету, собираясь использовать грязную чашку в качестве пепельницы. Он оставляет папку у себя на коленях, а все фотографии с места происшествия раскладывает на столе слегка дрожащими от волнения руками, на которых уже успели взбухнуть вены. Комната жертвы и отдельные улики, разрозненно оставленные на полу и туалетном столике, показались ему малоинформативными, в отличие от изуродованного тела девушки. Все, что хотел сказать преступник, было оставлено на ее теле.       — Судя по ранам шее, убийца явно перестарался... Вряд ли столько эмоций мог вызвать незнакомый ему человек — вероятно, жертва знала его, — рассуждает Мин, в одной руке держа тлеющую сигарету, в другой — фото шеи Барбары Робертс крупным планом. — Он наносил порезы хаотично, словно без знания дела, либо же не осознавая своих действий в принципе. Похоже, это его первое убийство.       — И последнее, — хмыкает детектив, наблюдая за поднимающейся пенкой. — Дома у жертвы была вечеринка этой ночью, как следствие — килограммы наркотиков. Я думаю, он просто нанюхался порошка и у него отказали тормоза.       — Вечеринка, значит? — задумчиво повторил Юнги, делая глубокую затяжку. — При таком раскладе там наверняка употреблял каждый второй, однако лишь один из присутствующих решился на убийство. Предполагаю, что он ровесник жертвы.       — Верно, — Намджун садится за стол с чашкой горячего кофе в руке. — Нашему подозреваемому двадцать один год, как и ей. Лохматый, с вычурной татуировкой прямо на шее, в брови торчит пирсинг... А глаза такие щенячьи, невинные.       — Чон Чонгук, да? — Мин читает имя в протоколе, не особо придавая внимание брезгливым описаниям Кима. — Что-нибудь известно о его семье, друзьях?       — Детектив Чон еще ищет эту информацию, но мы точно знаем, что ранее он ни за что не привлекался. А еще, мы не нашли аккаунтов Чонгука ни в одной социальной сети, что довольно странно для парня его возраста. История браузера на телефоне совершенно заурядная: часы работы какого-то тату-салона, тренажерные залы Бельведера, гороскопы на каждый день...       — Замкнутый. Большое значение придает своему внешнему виду. Возможно, склонен к магическому мышлению, — вслух анализирует Юнги. — Эти предметы в руках жертвы как раз походят на символы. Почему ты решил, что мотив сексуальный?       — Потому что на жертве не было белья, — уверенно отвечает Джун. — Моя версия такова: Чонгук веселится весь вечер, нюхает порошок, выпивает, а потом решает предложить девчонке переспать, но та ему отказывает. Обиженный Чон не может ясно мыслить и теряет контроль над собой от наркотиков и злости, убивая девушку и забирая себе ее трусики в качестве трофея.       — Вижу, он оставил много отпечатков, — будто игнорируя версию Намджуна заявляет Мин, после чего берет со стола фото бедер Барбары и тычет их в лицо детективу, добавляя: — Странно, что их не осталось на ее ногах, раз он решил снять с нее белье.       Давно Юнги не приходилось шевелить извилинами вне размышлений о неприятностях прошлого и так много говорить, от чего у него довольно скоро пересохло во рту, а голос стал осипшим. Намджун смотрит на него как-то уязвленно, с недоверием, но ему придется принять, что он прав. Юнги не видит в этом убийстве ничего, что однозначно указывало бы на сексуальный мотив.       — Хочешь сказать, что девушка изначально расхаживала в одной лишь юбке?       — Почему нет? — пожимает плечами Мин, делая последнюю затяжку. — Может быть, она хотела повеселиться не меньше Чонгука.       — Ты будто защищаешь его, — Джун старается не звучать как обиженный ребенок, однако выходит с трудом — непроизвольно надутые губы выдают мужчину.       — Нет, — Юнги тушит огонек сигареты о дно чашки, не отрывая взгляда от методично разложенных по столу фотографий. — Только, знаешь, я бы хотел лично увидеться с вашим подозреваемым. Он свиреп, необуздан, совершенно не заботится о том, чтобы не оставить после себя следов, но ему важно показать нам символы, сделать какое-то послание. Мотив лежит прямо на ее ладонях, я уверен в этом.       — Думаешь, в электронном парогенераторе и флаконе от парфюма есть смысл?       — Во всем есть смысл. Мне нужно поговорить с ним, чтобы узнать наверняка.       Готовность Юнги лично встретиться с Чонгуком застала Намджуна врасплох. Ким не сомневался в профессионализме своего партнера, но он совершенно не думал, будто это действительно понадобится. Откровенно говоря, Намджун не желал, чтобы его Юнги подвергал себя такой опасности ради расследования. В глазах детектива он был слишком хрупким и маленьким, слишком незащищенным. Он не мог позволить этой встрече состояться.       — Мне кажется, тебе совершенно не обязательно лично беседовать с Чонгуком, Юнги.       — Много ты понимаешь, — мужчина закатывает глаза, раздраженный тем, как Ким мешает его грандиозным планам. — В твоей академии никто не воспринимал профилирование всерьез. Мой разговор с ним может оказаться крайне важным и предотвратить дальнейшие убийства. К тому же, когда еще у меня появится возможность принять участие в расследовании жестокого убийства в нашем богом забытом Бельведере?        Намджуна начинает утомлять этот разговор: непонятно откуда взявшаяся настойчивость Юнги вместе с тем, что он поспал за последние сутки всего пару часов, сыграли над детективом злую шутку. Делая последний глоток кофе, он думал лишь о том, что было бы лучше, если бы Юнги просто сидел дома. Готовил для него роскошные ужины в милом фартуке, едва прикрывающем бедра, и щебетал об успехах детей в школе, а не о том, как важно ему лично побеседовать с каким-то маргинальным школьником. Ревность беспощадно терзает нутро; желание позволить Юнги помочь в этом деле, и без того крошечное, уменьшалось до размеров микрочастицы.       — Я сказал «нет», Юнги, — Ким резко встает из-за стола, не в силах скрывать свой гнев. — Когда ты в последний раз выходил на улицу, у тебя случилась паническая атака, а мне пришлось тащить тебя домой чуть ли не на собственных плечах. Думаешь, будешь чувствовать себя так же уверенно в участке? Думаешь, достанешь из Чонгука больше информации, чем мы с Хосоком? Мы — профессионалы, черт возьми.       — Я тоже, — Мин сверлит мужчину напротив своим самым недобрым взглядом.       Внезапный прилив энергии оказывается ему на руку в буквальном смысле слова — он дает Намджуну звонкую пощечину. Так много недель он провел в забытье и унынии, и этим утром ему удалось случайно прикоснулся к тому, что называют энтузиазмом. Теперь Юнги лишь бесконечно зол. Как Намджун смеет забирать у него то, что так значимо для него?       — Ты нестабилен, Мин Юнги, — Ким кладет широкую ладонь на свою покрасневшую щеку с выражением обиды и разочарования на лице. — С твоими перепадами настроения ты и сам горазд убить.