Мессия

      Двадцать шестого сентября две тысячи второго года, в неделю проливных дождей, двое жителей города Тэгу поднялись на гору Варионг собирать каштаны. Оползни открыли их взору овраг, где они обнаружили останки теснившихся друг к другу пятерых мальчиков, пропавших одиннадцать лет назад. Их тела лежали в узкой лощине, спрятанные за листьями, ветками и камнями. Раскопки проводились три недели. У всех мальчиков были спущены штаны. У одного из них отсутствовало белье, у другого — ботинки с носками, что являлось ключевым обстоятельством, противоречащим официальной версии о том, будто дети заблудились и замерзли.       Миллионы листовок с фотографиями пропавших висели по всему Тэгу, пока родители мальчиков, отчаявшиеся, не прекратили их поиски в тысяча девятьсот девяносто третьем. Лягушачьи мальчики смотрели в глаза общественности с витрин магазинов, оберток конфет и экранов телевизоров. Однако поиски на горе и в городе, в которых участвовал даже тогдашний президент Южной Кореи, не увенчались успехом, хотя проводились не менее пяти сотен раз. Ни волонтеры, ни фонд пожертвований, ни экспертная оценка костных останков годы спустя не приблизили полицию к разгадке того, кто совершил это преступление. Триста тысяч человек, так или иначе принимавших участие в деле, оказались бессильны перед одним преступником. Хотя, был ли он один?       В две тысячи шестом году срок давности дела лягушачьих мальчиков истек. Юнги тогда было всего тринадцать, и он, узнавший об исчезнувших в школе, когда это происшествие еще имело статус общественного резонанса, был в курсе всех возможных версий к тому моменту: серийный убийца, браконьер, диверсант из Северной Кореи, мифические существа из городских легенд... У маленького Юнги не было близких друзей и особого интереса к учебе, поэтому все свободное время он посвящал первому в своей жизни делу. Его невозможно было оторвать от телевизора, когда СМИ в очередной раз вещали о вознаграждении за любую информацию о пропавших детях. Он хранил в своей комнате розыскные листовки и каждую ночь разглядывал их перед сном, думая о том, что произошло на горе Варионг в тот роковой день. Был ли это побег или же похищение? Живы ли лягушачьи мальчики сейчас? Могли ли их убить? И почему СМИ прозвали мальчишек «лягушачьими», если на горе Варионг, очевидно, ищут яйца саламандр?       Корея всегда была безопасной страной с низким индексом преступности, но тогда, в маленьком городе Тэгу, матери бредили маньяком и не выпускали своих детей из дома. Семья Мин думала, что из Юнги вырастет полицейский, потому они были благосклонны к мальчику в его увлеченности и даже позволили ему принимать участие в поисках на горе вместе с волонтерами. Как и многим другим, ему хотелось быть причастным. Поднимаясь на Драконью гору, Юнги часто думал о том, что ответственный за пропажу может прямо сейчас участвовать в поисках вместе со всеми, но ведь никто этого не узнает. Как показывает время, никто не знает личность преступника по сей день. Юнги до сих пор заходит на форумы, вспоминая самое первое в своей жизни дело. Только теперь он более подкован и понимает, насколько халатно офицеры отнеслись в свое время к произошедшему.       Большое влияние на личность Мин Юнги оказали не только лягушачьи мальчики и история их исчезновения, но в частности один из экспертов, присоединившихся к расследованию, — профессор Ким, первый на тот момент доктор психологических наук Южной Кореи, яро убежденный, что дети были убиты одним из отцов. Очевидно, его версия не нашла себе подтверждения и принесла огромный моральный ущерб обвиненному, незадолго после этого скончавшегося от рака печени, так и не узнав, что случилось с его сыном. Профессор же выпустил собственную книгу, рассказывающую о мотивах этого преступления. Юнги не привлекала персона доктора, но вещи, о которых он писал, привели его в восторг. Никогда прежде он не задумывался, что за похищениями и убийствами может стоять психологическая подоплека, а не банальная жажда зверствовать. Родители, узнав о новом увлечении сына и его планах изучать психологию, пусть и судебную, были крайне разочарованы. Однако их мнение никогда не могло сломить его энтузиазм.       Впрочем, сейчас Юнги был не менее полон энтузиазма, неподвластного контролю нового опекуна — Намджуна. Как только детектив вновь отправился на работу после пары часов тревожного, поверхностного сна, Мин, держа сигарету в одних губах, метнулся к шкафу в прихожей, чтобы одеться и отправиться вслед за ним. Раз им не удалось найти компромисс, Мин Юнги просто заявится в участок, поставив его перед фактом. Джун будет зол, но под влиянием подъемов, как их называл сам Юнги, ему приходилось вытворять и не такое. Это не нормально, что несколько недель его упадничества резко сменились эйфорией, но когда эта смена происходит, ему по крайней мере хочется жить. Юнги хорошо в своей мании величия. Он может спасти чью-то жизнь, он может быть полезен для себя и других. Тщеславные мысли о геройстве сводили его с ума, ему хотелось оказаться в участке как можно скорее — плевать на запреты Намджуна. Он не знает, о чем говорит, очевидно, потому что никогда не сталкивался с такими, как Чонгук. Однако Юнги сталкивался, и он всем докажет это.       Последний раз Мин Юнги помогал следствию как эксперт в области криминальной психологии более года назад. Он давно не надеялся снова появиться в участке, ведь преступления, ведение которых требовало бы его помощи, всегда были большой редкостью. Каково же оказалось удивление Юнги, когда он узнал, что некий Чон Чонгук, совсем недавно окончивший школу, совершил особенно жестокое убийство на сексуальной почве.       Мужчина настолько взбудоражен, что не знает, за что ему взяться. Он надевает на себя мятые брюки и рубашку, затем вспоминает про запах пота и спешит в ванную, отвлекаясь на то, чтобы проверить отсутствие щетины на лице. Мин наспех чистит зубы, оставляя на раковине распенившуюся пасту, смешанную с кровью десен, маскирует плохой запах крепким дезодорантом и решает заменить серую рубашку на черную футболку, чтобы не было видно следов пота. От спешки у него поднимается давление и голова идет кругом, но он слишком занят, чтобы обращать на это внимание. Юнги старательно вычесывает колтуны из своих волос, достающих до самых плеч, и мысленно радуется, что отросшие черные корни не слишком заметны. Он отгрызает заусеницы на правой руке, пока держит расческу в левой, от чего его пальцы краснеют и кровоточат. Возникшее напряжение, однако, никак не уменьшается. Глядя на себя в зеркало, мужчина отмечает, что выглядит не слишком представительно, поэтому отыскивает в шкафу дипломат и решает надеть на палец широкое черное кольцо из титана — подарок Намджуна.       Обыскав карманы пальто и пиджаков, Мин находит свои ключи. Обычно Джун забирал их с собой, чтобы Юнги оставался дома и не мог натворить глупостей. Видимо, сегодня детектив был слишком рассеянным из-за недосыпа, чтобы позаботиться о них. Либо же он думал, будто Юнги не решится выйти из дома, как это было всегда. Мин Юнги — ужасный социофоб. Через пару лет ему уже будет тридцать, а он ведет себя, как девятилетний Оскар Шелл из «Жутко громко и запредельно близко». Мужчина закрывает за собой входную дверь и быстро спускается по лестнице, отгоняя от себя мысли о Намджуне и страхи о возможной панической атаке. Он всегда спускается по лестнице, чтобы не задыхаться в лифте с другими людьми.       Внизу его встречает настоящий хаос. Бельведер стучит на него каблуками и ревет моторами машин, пока калифорнийское солнце пытается прожечь глазное дно и заранее обеспечить всякому, кто решил сегодня выйти на улицу, рак кожи. Кажется, не только Намджун против затеи Юнги, но и нижние слои атмосферы, раскалившие асфальт до температуры, достаточной, чтобы приготовить на нем яичницу. Тридцать с чем-то градусов по Цельсию, толпы людей, автомобильные пробки и бурение со стороны строительной площадки — это ли не Ад на Земле? Мин застывает на пороге и массирует виски до тех пор, пока ему не удается абстрагироваться от шума вокруг, после чего он закрывает лицо темными очками и неуверенно начинает шагать вдоль улицы.       Чем дольше идет Юнги, тем быстрее становится его походка. Толпа всегда пугала его, потому он срывается на бег каждый раз, оказываясь в общественном месте, бессознательно пытаясь скрыться от людей. Никто не задерживал на нем внимание более одной несчастной секунды, но этого было достаточно, чтобы Мин почувствовал себя некомфортно. Ему постоянно казалось, будто незнакомцы смотрят на него с осуждением. Когда кто-то проходит мимо него особенно близко, он задерживает дыхание от страха. В Нью-Йорке все бежали куда-то и не обращали абсолютно никакого внимания на Юнги, не задевали его плечами и вообще держались подальше друг от друга, у самого края дороги, так что дышать на его широких улицах было легче, чем в Бельведере. Парадокс больших городов.       Конечно, было бы проще, будь Намджун рядом. Сейчас его гиперопека оказалась бы очень кстати. Ким — мастер в долгих извинениях и сопливых жестах, только они у него, как правило, не к месту и не вовремя.       Наконец, Мин равняется со зданием полиции Бельведера. Оно совсем не изменилось, в отличие от него. Юнги довольно быстро находит нужный ему участок — отдел по расследованию убийств — и заходит внутрь. За дверью, однако, дальнейший путь его обрывается пропускником, про который он успешно забыл, и недоброжелательным взглядом охранника. В глазах преклонного возраста мужчины он выглядит либо очень подозрительно, либо очень скверно. Охранник явно ожидает объяснений от незнакомца, но прежде, чем Юнги решается подойти к нему, кто-то громко зовет профайлера по имени.       — Мин Юнги! — кричит мужской голос. — Все в порядке, Генри, это эксперт по нашему делу. Запускай его скорее!       Это был Чон Хосок. Черная прядь на лбу, серо-желтая рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы, и старомодные туфли на непривычно высоком для мужчин каблуке — Юнги бы узнал его из тысячи других людей. Правда, когда они виделись в последний раз, Хосок еще имел привычку надевать тонкие галстуки с причудливыми, абстрактными узорами в цветах моды восьмидесятых годов.       — Спасибо... — хрипит Юнги, когда к нему подходит детектив Чон. — Правда, кричать мое имя на весь участок было совсем не обязательно.       Хосок задорно смеется в ответ и хлопает мужчину по спине, оставляя свою легкую ладонь на чужом остром плече. За время своей изоляции Мин неплохо прибавил в весе, но некоторые места на его теле по-прежнему оставались костлявыми.       — Долго же пришлось ждать тебя, — ухмыляется детектив. — Пройдемся? Мы могли бы обсудить детали дела у меня в кабинете.       — Я обо всем осведомлен, — Мин вытирает вспотевшие руки о свои брюки, глядя себе под ноги, пока они с Хосоком идут вдоль длинного коридора, ловя на себе любопытные взгляды других сотрудников. — Где детектив Ким?       — А что? — Чон по-прежнему улыбается, но теперь в его голосе чувствуется некоторое раздражение. — Соскучился?       Хосок останавливается посередине коридора, не сводя с Юнги своих хитро прищуренных глаз. Мин под его взглядом тушуется, как напакостивший ребенок. Мужчина мучается сомнениями: стоит ли сказать детективу правду или же опустить этот вопрос?       — Я просто... Как бы тебе сказать... — Юнги прикусывает щеку изнутри, поднимая глаза к потолку, и сильнее сжимает ручку дипломата.       — Скажи как есть, — настаивает Чон, скрещивая руки на груди.       — Слушай, — вздыхает профайлер перед тем, как продолжить: — Намджун ввел меня в курс дела, но он не знает, что я здесь. И он не хочет, чтобы я был здесь сейчас. А я должен быть здесь, потому что...       — Я все понял, — детектив перебивает Юнги и, кажется, становится более расслабленным, по какой-то причине удовлетворившись услышанным. — Детектив Ким уехал в лабораторию, забрать результаты экспертиз. Вернется не скоро, так что в допросной можешь считать себя главным.       — Только не говори ему ничего о том, что я приходил, ладно?       — Без проблем, — отвечает Хосок и, по-дружески обняв Юнги за плечи, уводит его в допросную.

***

      — Привет, Чонгук, — вежливо здоровается Юнги, входя в небольшую комнату с двусторонним зеркалом Гезелла, и перетаскивает свой стул с другого конца комнаты, чтобы сесть поближе к юноше. — Ты, наверное, голоден.       Чонгук осторожно кивает в ответ, внимательно изучая человека перед собой. Мин же мысленно отмечает, что подозреваемый похож на испуганного ребенка, хотя выглядит не младше самого Юнги и кажется в два раза больше него за счет мышц. Взгляд этого мальчика чем-то перекликался с глазами тех детей, которых изымают социальные службы из неблагополучных семей. У них непроницаемые лица, а взор похож на стеклянный шар, прямо как у Чонгука. Однако Юнги знает, что Чон происходит из престижного района Бельведера, и на основе этого делает свою первую догадку о семье подозреваемого: юноша либо рос во вседозволенности, либо родители не давали ему прохода своими завышенными требованиями.       — Давай я куплю тебе поесть, и тогда мы с тобой поговорим. Не волнуйся, я не полицейский, — Мин пытается натянуть на себя дружелюбную улыбку, но отсутствие какой-либо ответной реакции со стороны Чонгука заставляет его чувствовать себя немного неловко. — Что ты любишь на завтрак? Чай, кофе или, может, протеиновые коктейли?       — Молоко... — робко отвечает Чон, глядя на Юнги из-подо лба.       — Хорошо, — уже искренне улыбается профайлер, умиляясь привычке пить молоко по утрам. — Дай мне несколько минут.       Как только Мин покидает допросную, перед ним тут же всплывает Хосок со своей дежурной ухмылкой.       — Ты что, подслушиваешь? — Юнги пытается скрыть волнение перед детективом за дурацкой шуткой, но выходит у него как-то угрюмо.       — Кто-то ведь должен контролировать происходящее и заполнять протокол, — беззлобно отвечает Чон. — И, будь добр, не забывай про то, что в допросной установлена камера, и не все в суде поймут и примут твои методы общения с предполагаемым убийцей.       — Раз ты контролируешь происходящее, то слышал про наш с Чонгуком уговор. Метнись за молоком и печеньем, будь добр, — передразнивает профайлер.       Юнги терпеть не может, когда его манеру вести диалог с преступником расценивают как мягкосердечность. Он никому не делает поблажек — он входит в доверие, используя это, чтобы узнать правду, но не более того.       — Не стану высказывать свою личную позицию относительно этого вашего уговора... — Хосок осуждающе щурится. — Но в ближайший супермаркет схожу, так и быть. Этим сомнительным фокусам тебя в ФРБ научили?       — Можно и так сказать, — заканчивает диалог Мин, отворачиваясь к двустороннему зеркалу.       Когда Чонгук, наконец, ест овсяное печенье, запивая его молоком под звуки голодных судорог собственного желудка, Юнги как-бы невзначай сообщает подозреваемому свое имя и уверяет, что он здесь только за тем, чтобы поговорить, и виноватым он его не считает. Небольшая игра на камеру.       — Плохо спал? — мужчина кладет локти на стол, подпирая голову рукой.       — Мгм, — отзывается юноша, уплетая печенье за обе щеки.       — Понимаю, — Юнги откидывается на спинку стула с легким вздохом. — Мне часто мешают заснуть неприятные мысли. Что мешало уснуть тебе, Чонгук?       — Тени, — Чон кладет руки на край стола, наклоняясь к мужчине, чтобы еще раз взглянуть на него своими большими черными глазами, словно гипнотизируя.       — Тени? — переспрашивает Юнги, боясь даже моргнуть, когда Чонгук смотрит на него так. — Имеешь в виду полицейских?       — Да, — Чон не решается рассказать, что не знает, кому принадлежат тени, которые он видит, вновь опуская взгляд в стол. — Мне больше нравится в этой комнате, чем в той. Там слишком шумно.       — Послушай, Чонгук, — Юнги хочет направить разговор в нужное ему русло. — Я искренне не понимаю, почему такой скромный парень, вроде тебя, оказался в полицейском участке. Ты не глупый, наверняка занимаешься в зале... Симпатичный, в конце концов. Просто объясни мне, какого черта они тебя здесь держат?       Специфика работы Юнги время от времени обязывала его строить из себя наивного придурка. Лгать, иными словами. Он не оценивал внешние данные подозреваемого всерьез, но хотел расположить его к себе. Чонгук, очевидно, озабочен своим внешним видом, и Юнги решил воспользоваться его скрытым эгоцентризмом. Мужчина, однако, совсем не догадывался, что столько комплиментов Чон Чонгук за всю свою жизнь ни разу не слышал. Мин не думал о том, что его хорошо замаскированная лесть настолько расположит к нему юношу.       — Они думают, что я убил Барбару Робертс, — уголок губ Чонгука дергается в неуместной улыбке, будто у него нервный тик.       Юнги не уверен, что смешного Чонгук нашел в чужой смерти, но этот момент в его поведении кажется ему крайне подозрительным.       — Расскажи мне о ней, — профайлер наклоняется к подозреваемому, ни на секунду не отрывая внимания от его лица.       — Мы закончили вместе школу... Никогда особо не общались, но я бы не назвал ее хорошим человеком.       — Почему? — спрашивает Мин, убеждаясь в черно-белом мышлении молодого человека.       Пока Юнги думал, что полностью контролирует ситуацию, тактично подбираясь к раскрытию чужой личности, Чонгук не менее пристально наблюдал за ним самим. Правда, Мин в своих действиях опирался исключительно на логику и интуицию, а Чон только и мог, что идеализировать мужчину перед ним, такого небезразличного и учтивого. Мин Юнги интересуется им, он вежливый и не смотрит на Чонгука, как на бешеное животное или умственно отсталого. Чон решает для себя, что Юнги не просто хороший, — он настоящий ангел. Ему нравятся его светлые волосы, едва касающиеся тонких плеч, нравится его бледная, фарфоровая кожа и внимательный, но слегка печальный взгляд красных, будто после плача, глаз. Не нравится ему только черная одежда мужчины, больше похожего в его глазах на ангельского юношу, потому как в восприятии Чонгука белое на Юнги смотрелось бы красивее.       — Она избивала других детей. Просто так, — рассказывает молодой человек, снова и снова воспроизводя в памяти слова Юнги о том, что он симпатичный, ведь они кажутся ему важнее убийства.       — Ничего ведь не происходит просто так, правда? Всему должна быть причина.       — Я думаю, некоторые люди просто рождаются плохими. Порочными.       — Какое необычное слово, «порочный», — задумчиво произносит Мин. — Много читаешь?       — Ну... — мнется Чонгук. — Разве что Библию.       — Вот как, — улыбается Юнги, стараясь не выдавать свое удивление от услышанного, чтобы не спугнуть подозреваемого. — Поэтому у тебя такие татуировки?       — Какие «такие»? — Чон наклоняет голову к плечу, и черные кудри спадают на его лицо, закрывая один глаз.       — Я не особо разбираюсь, но это, должно быть, терновник у тебя на руках?       — Да, — Чон слегка улыбается, и Юнги успевает увидеть его кроличьи передние зубы.       — Чонгук, — мужчина снова хочет вернуть их беседу в нужное русло. — Я верю в то, что Барбара была плохим человеком. Но я совершенно не могу предположить, какова могла бы быть причина ее убийства. Как ты думаешь, почему ее убили?       Чон молчит некоторое время, после чего неуверенно произносит лишь одно-единственное слово:       — Месть?       — За издевательства в школе, так? — спрашивает Юнги, но не дожидается ответа, заметив, как напрягся подозреваемый, и решает надавить: — Это чертовски несправедливо, когда какая-то девчонка делает все, что ей в голову взбредет, просто потому что ее родители сколотили большое состояние. Ей было мало этих денег — она хотела власти, хотела унижать и издеваться, не так ли?       Детектив Чон, наблюдающий за всем по другую сторону зеркала, кладет ладонь на лицо, не представляя, как будет объяснять слова Юнги перед судьей, присяжными и родителями жертвы.       — Да, именно так, — тут же отзывается молодой человек, нервно перебирая пальцы под звон цепей от наручников, а затем добавляет: — Знаете, на месте убийцы я бы тоже хотел перерезать ей горло. Она заслужила это. Это правильно, что он разорвал ее одежду и...       — Чонгук, — резко перебивает юношу Мин, мгновенно меняясь в своем лице. — Откуда ты знаешь, что убийца перерезал ей горло?       В допросной впервые за все время их разговора повисла напряженная, тягостная для обоих тишина. Если бы Юнги не знал, какими очаровательными снаружи могут быть люди, способные на самые жестокие преступления, он бы никогда не решил, что Чон Чонгук виновен. Факты, увы, говорили об обратном, а Мин всегда полагался исключительно на них. Профайлер не хотел, но не мог не верить тому, на что сам только что пролил свет. Он не мог назвать мальчика неприятным, скверным типом и, увы, питал некоторые надежды в его отношении.       Зато детектив Чон готов был аплодировать профайлеру и чуть ли не накинулся на него с благодарностями, когда тот вышел из допросной. Чонгук так и не ответил на вопрос Юнги, что само по себе уже говорило многое.       — Пойдем покурим, — единственное, что отвечает Мин в ответ на похвалу детектива.       — Знаешь ведь, что я не курю, но для тебя всегда сделаю исключение, — ухмыляется Хосок. — У нас есть минут десять-пятнадцать, пока его будут проверять на полиграфе.       — Это еще зачем? — фыркает Юнги, покидая участок вместе с детективом, по-джентльменски пропустившим его вперед.       — Да так, сущие формальности, — Хосок становится в тени и, прикурив сигарету, передает профайлеру свою бензиновую зажигалку от Zippo. — Так какой у него был мотив?       — Очевидно, он миссионер, то есть убивает ради высшей цели, — объясняет мужчина, выдыхая густое облако дыма из легких. — Все эти его слова о пороке, увлеченность библейскими сюжетами... Наверное, думал, что очищает общество от грязи и греха, как бы пафосно это ни звучало.       — А какую цель он, собственно, преследовал? — Чон кладет локоть на плечо Юнги и заглядывает ему в глаза, делая глубокую, обжигающую горло затяжку.       — Месть, — просто отвечает Мин, словно и не замечая повисшего на нем детектива. — Я думаю, за идеями о расправе свыше стоит банальное желание отомстить.

***

      Детектив Ким возвращался из лаборатории вне себя от разочарования. Результаты экспертиз ничего не привнесли в расследование, так как одна часть материалов была потеряна по дороге к лаборантам, а вторая — неправильно собрана. Странно, что все это произошло именно тогда, когда за решеткой должен оказаться Чон Чонгук, сынок успешного бизнесмена. Улики были бы неопровержимы, если бы они уцелели. Кроме того, врач-криминалист, с которым Ким работал долгое время, никогда не допускал ошибок при сборе материала. Намджун готов был выть от досады, со всей мощи вдавливая педаль газа в пол, когда пришло время возвращаться в участок. Он потратил впустую полдня своего времени, а мог посвятить его более тщательному допросу Чонгука — вдруг ему бы удалось выяснить нечто стоящее. Все в деле этого парня было странным от начала и до конца: его безразличие к оставленным следам, отсутствие сопротивления офицерам, молчание на допросе, исчезновение всех улик, указывающих на причастность Чона к случившемуся...       Детектив Ким чувствовал, что не справляется.       В участок Джун вернулся ни с чем, кроме надежды, что начальник слишком занят, чтобы интересоваться продвижением в его основном расследовании. Первым делом детектив направился в кабинет Хосока, чтобы поделиться печальными известиями, однако не обнаружил того на месте. Другой точкой, где Чон находится сейчас, может быть разве что допросная. Теперь, помимо тревожных мыслей о разочарованном боссе, Намджун беспокоился еще и том, чтобы Хосок не решил прибегнуть к своему излюбленному методу ведения переговоров — насильственному. Только одна их коллега отключала камеру в допросной, когда детектив Чон просил ее об этом, но она закончила свою смену сегодня утром. Ким рассчитывал на благоразумие напарника, но не был уверен, что сильно расстроится, если того уволят за превышение полномочий. Кажется, именно поэтому его вышвырнули с предыдущей работы.       Оказавшись в допросной, Намджун увидел то, чего он совсем не ожидал: Чон Хосок, державший за локоть Чонгука, закованного в наручники, мило беседовал с Юнги, который, кажется, испытывал не меньшее удовольствие от происходящего. Хосок и Юнги пожимали друг другу руки. Для Кима эта картина была страшным сном, который никогда не должен был стать реальностью. Джун чувствует, как все его нутро пропитывается ощущением предательства. Его не послушали, не посчитали нужным поставить в известность. Иными словами, от него просто решили скрыть факт появления Юнги в участке. Его Юнги. В его, черт возьми, участке.       — Немедленно пошел в машину, — сквозь зубы цедит Намджун, приблизившись к троице, и сверлит взглядом Юнги.       — А мы с Юнги как раз закончили разговаривать с нашим общим знакомым, — улыбается Хосок, будто ничего такого не произошло, и кладет ладонь на плечо Чонгука. — Он рассказал нам много интересного.       — Рад слышать, детектив Чон. Только вот материалы для экспертизы успешно потеряны, и ничто не поможет нам в раскрытии этого дела, кроме чистосердечного признания от кое-кого, — на последних словах Намджун многозначительно смотрит на подозреваемого, лицо которого не выражало никаких эмоций, как и всегда.       — Сворачивай концерт, Намджун, — вставляет Мин. — Чистосердечного у нас нет.       Еще секунда — и Намджун взорвется. Мужчина никогда не умел держать себя в руках в подобных ситуациях. Он не может оставаться профессионалом своего дела, когда под риск попадает неугомонный Мин Юнги, который так и норовит ослушаться его и сделать все по-своему, хотя почти ничего не понимает в этой жизни. Другое дело — сам Намджун, со своим большим опытом и сноровкой, повидавший достаточно, чтобы иметь все основания ограничить попытки Юнги вмешаться в дело, совершенно его не касающееся. Если говорить про Хосока, то он — полный идиот, раз решил, что проведет Юнги к Чонгуку за спиной у своего же напарника.       — Ты меня не понял? — задает вопрос Ким после жалкой попытки Юнги гнуть свою линию. — Я сказал тебе немедленно пойти в машину.       Хосоку кажется, будто никогда прежде он не видел Намджуна настолько взбешенным. Чонгук же, напротив, испытывает чувство дежавю: скандалы его отца с мачехой звучали довольно похоже на то, что ему приходится слышать сейчас. Правда, тогда Чонгуку хотелось плакать из-за криков взрослых, а теперь у него чешутся кулаки от желания врезать детективу. Внутреннее чутье подсказывает юноше, что Юнги вряд ли заслужил такое отношения к себе, и голоса в голове вполне согласны с ним.       — Намджун, успокойся, нам нужно отвести подозреваемого обратно в камеру... — детектив Чон пытается перевести удар на себя, чувствуя некоторую вину за то, что подставил и напарника, и Юнги.       — Я не с тобой разговариваю, твою мать! — скалится Ким, сводя брови к переносице. — Я прошу Юнги выйти из здания и больше здесь не появляться!       — Что ж, — Мин пожимает плечами, покрепче обхватывая ручку дипломата дрожащей рукой. — Я все равно собирался уходить.       Профайлер быстрой походкой покидает участок, оставляя детективов наедине с подозреваемым. Намджун растерянно глядит на Хосока, будто не понимая, как он позволил себе подобное поведение в присутствии посторонних, и коллега отвечает ему ровно таким же выражением замешательства на лице. Чонгук, сжав руки в кулаки, провожает взглядом отдаляющуюся фигуру Юнги.       — Я уж думал, ты за пистолетом потянешься...       — Обсудим это позже, детектив Чон, — выдыхает Джун, отправляясь на парковку вслед за Юнги.       Ким должен был догадаться, что Юнги решит повести себя именно так, видя его горящие глаза, однако он предпочел свято верить, будто ничего не случится. Может, дело было в том, что Намджун толком не спал последние сутки и у него не осталось сил контролировать своего партнера. Он не робот, разумеется, только ему кажется, будто этот факт мало его оправдывает. Если с Юнги что-то случится, виноват будет только он.       Подходя к машине, Намджун в который раз прокручивал в мыслях увиденное. Вероятно, он вернулся к концу встречи Юнги с Хосоком, значит, профайлер успел побеседовать с подозреваемым, а следовательно может знать про Чонгука больше, чем сам детектив Ким. Намджуну это не нравилось. Ему также не нравилось общение его партнера с другими мужчинами, особенно у него за спиной, а их здесь было целых двое. Злость разгорается в нем с новой силой, когда детектив, открыв перед Юнги дверь автомобиля, усаживается на место водителя, готовясь опрокинуть на него очередную гневную тираду.       — Что означает эта твоя выходка, Мин Юнги? И что конкретно в моей просьбе не соваться в дело Чон Чонгука до тебя не дошло?       — Ты сам попросил меня помочь в расследовании, — профайлер опускает окно справа от себя и прикуривает сигарету. — И вообще, я не обязан следовать твоим запретам, которые ты ошибочно называешь просьбами.       — Думаешь, раз я запретил видеться с преступником, то можно проникнуть в участок с помощью Хосока, да? — Намджун выплевывает слова, до побелевших костяшек сжимая в руках руль.       — Боже, — Мин закатывает глаза. — Когда ты уже успокоишься? Откуда в тебе всегда находится столько сил на ругань? Ты опозорил нас прямо в участке...       — Не представляешь, как я зол сейчас, Юнги: ты не послушал меня и решил провести допрос за моей спиной, хотя не обладаешь такими полномочиями! Твоя задача была просто сидеть дома, неужели я так много прошу?!       — У меня есть лицензия, понял? — мужчина, покрасневший от обиды, тычет в Намджуна указательным пальцем. — Я пришел в ваш сраный отдел чуть ли не по приглашению, и детектив Чон любезно разрешил мне делать мою работу, в отличие от тебя. Теперь в твоем дурацком протоколе по крайней мере появился мотив преступления — не благодари.       Намджун устал. Он устал быть напряженным как натянутая струна, постоянно ожидая отовсюду подвох. Детектив хотел бы иметь отдушину хотя бы в собственной квартире, с домашним, заботливым Юнги, но вместо этого его запястья лишь сильнее сковывают небезопасность и страх. Столько переживаний, тревог не выдержал бы никто, а Юнги, будто специально, делает лишь хуже.       Когда Джун вновь собирается доказывать свою правоту нервно курящему на соседнем сидении Мину, в окно со стороны водителя стучит детектив Чон.       — Не хотел вас отвлекать... — неловко оправдывается Хосок, когда Намджун опускает стекло. — Но мы получили признание.       — Отлично, и что с того? — Ким стучит пальцами по рулю, пока Юнги выжидающе глядит на Хосока, куря прямо в салоне.       — То, что оно не от нашего подозреваемого. Какой-то парень пришел в участок и сознался во всем.