Мессия

      В Бельведере сегодня было особенно солнечно. Чонгук расценил это как хороший знак, точнее, символ небесного снисхождения и благосклонности к нему. Будь это не так, отпустили бы его из участка? Для парня все было очевидно: подставное лицо было послано никем иным, как его покровителем, чтобы Чон мог продолжать свою священную миссию. Как жаль, что даже благие дела иной раз требуют замарать руки, да еще и в буквальном смысле.       Чонгук не принимал душ уже несколько суток, так что пахло от него просто отвратительно. Под ногтями засохла грязь, кожа была липкой от пота и плохо смытой крови, а сальные пряди волос распластались по лбу. Однако даже во всей этой смердящей скверне можно было заметить необычную, противоречивую красоту. Парень был до неприличия хорош собой; солнце обжигало его бледную кожу, заставляя ее глянцево блестеть, пока капли пота переливались на свету, стекая от широкой шеи к крепкой груди юноши и вдоль по его позвоночнику.       Однако Чона совсем не беспокоили ни грязные волосы, ни впитавшаяся в одежду кровь. Ему не давало покоя то бесстыдство, с которым он столкнулся в полицейском участке.       Чонгук никогда не забудет того, как один из детективов ударил его лбом о стол, словно он и не человек вовсе, а какая-то игрушка, манекен или вообще китайский болванчик. Все в этом человеке казалось Чону олицетворением надменности: его грубые движения, высокомерные интонации и полное отсутствие сопереживания в глазах. Было очевидно: этому мужчине не знакома ценность чужой жизни, поэтому парень решил, что ему, должно быть, просто нравится причинять другим боль, раз он сделал это без особой на то причины. Он хотел не просто расколоть его, но почувствовать власть. Поначалу Чонгук считал свое положение в допросной унизительным, но чем больше его больное сознание анализировало случившееся, тем больше он принимал на себя роль великомученика. Если бы не его жертва, как бы он понял, что этот гневливый человек неугоден Богу?       «Детектив Чон обязательно пожалеет о том, что сделал...», — думает Чонгук, злобно сжимая челюсти.       Бельведер — определенно не то место, где часто происходит нечто примечательное, уж явно не убийство. Неудивительно, что местный канал то и дело облизывал эту новость. Чонгуку повезло: начальник отдела по расследованию убийств создал целое представление из ложного признания незнакомого юноше человека, чтобы поскорее замять это дело. Именно поэтому немногочисленные, но навязчивые чуть ли не до насильственного журналисты вцепились объективами в подставного убийцу, пока Чон Чонгук вполне спокойно покинул участок с запасного выхода. Ему было слегка обидно, что всеобщее внимание больше не принадлежало ему, но это была необходимая мера.       Спрятав руки в карманы потрепанных штанов, Чонгук не спеша двигался в сторону дома. Люди в центре куда-то торопились, как и всегда, не обращая внимания на него и абсолютно не подозревая о том, на что он способен. Он нуждался во внимании, но осознание таинства священного долга Мессии приносило ему не меньшее удовольствие. Общество погрязло во грехе, наивно полагая, будто это останется незамеченным высшими силами. Люди не смогут вынести одну лишь мысль о том, что кто-то ходит среди них прямо сейчас и обнажает их грязные души глазами Бога.       Вдруг парень почувствовал вибрацию в кармане — ему звонил отец. Чонгуку не хотелось говорить с ним, но он все равно ответил на звонок. Когда старший Чон требовал что-то от него или мачехи, это нужно было выполнять моментально и беспрекословно. Старший Чон всегда получал от людей то, чего хотел.       — Где ты? — отец даже не стал здороваться.       — В центре, — Чонгук замирает всем телом, когда слышит его голос спустя столько времени.       — Видишь где-нибудь телефонную будку?       — Вроде... — неуверенно произносит молодой человек.       — Перезвони мне, — старший резко обрывает звонок.       Растеряв всю свою смелость, парень на ватных ногах подходит к будке и набирает нужный номер. Он боится дышать, предвкушая разговор с отцом.       — Эти придурки из полиции могут прослушивать твой телефон, так что придется говорить так.       — Ладно.       — Черт бы тебя побрал, Чонгук-а! — в страстях начинает старший Чон. — Ты заставил меня изрядно попотеть, чтобы мои знакомые сумели убрать твои следы, — жалуется он в повышенном тоне, но, к удивлению сына, звучит не столько разъяренно, сколько насмешливо, даже по-доброму. — Я понимаю, как это бывает: девчонка строит из себя королеву, думает, будто дырка между ног придает ей значимости, а тебя бесит, как она ломается, ты не рассчитываешь силы и... — мужчина издает тяжелый вздох и продолжает: — Знаю я это, сам проходил. Короче, впредь будь аккуратнее с такими делами, понял?       — Понял, — только и может выдавить из себя Чонгук, пораженный внезапной поддержкой со стороны того, от кого он меньше всего ее ожидал, хотя других кандидатов, в общем-то, и не было. — Она заслужила, отец.       — Не сомневаюсь. Завтра за тобой заедет мой приятель и вы с ним отправитесь в другой штат. Там тебя буду ждать я, — на другой стороне провода слышится звук чирканья спичкой и шумное втягивание предположительно табачного дыма. — Пора приобщить тебя к моему бизнесу, сынок. Будь готов.       Чонгук не горит энтузиазмом узнать у отца о том, что именно ему предстоит делать, да и не успевает — старший Чон кладет трубку. Что ж, надо — значит надо. Вот только в Бельведере у него еще осталась пара незаконченных дел.       Интересно, как там поживает его мачеха?

***

      В признание внезапно объявившегося в участке «убийцы» не поверил практически никто из тех, кто принимал участие в расследовании. Однако прежде, чем детективы успели возразить начальству, их осадил сам шеф, стремясь поскорее закрыть это дело под влиянием мэра Бельведера. Мужчина посоветовал им заняться бумажной волокитой и забыть обо всем этом. Тихий Бельведер с его ленивыми жителями не привык к тревогам больших городов.       Хосок занимался отчетами один сегодня. Ким был настолько не в себе последнее время, что детектив Чон благородно послал его домой, заверив, что с бумагами разберется сам. Намджун изрядно потрепал ему нервы за эти пару дней, и после инцидента с Юнги Хосок не хотел продолжать терпеть его душную компанию. Кроме того, ему было попросту жалко коллегу, ведь случай подобной жестокости он встретил впервые. В академии к такому едва ли подготовишься. Хосок помнил, что реагировал примерно так же, когда расследовал серию из нескольких убийств на своей прошлой работе. Он почти не спал, был ужасно раздражительным и пил так много кофе, что впоследствии пришлось обратиться к кардиологу. Кофеин делал чувство тревоги просто невыносимым, а она провоцировала в воспаленном мозге детектива паранойю. Чон до сих пор держит пистолет под подушкой, когда ложится спать.       Правда, в отличие от Джуна, он не нуждается в выходных. Работа давно была единственной его верной возлюбленной, и никому другому он не отдавал всего себя так же, как ей. Юнги как-то раз сказал ему, что он чересчур скрытный и никого слишком близко к себе не подпускает, несмотря на всю свою напускную отзывчивость и дружелюбие. Что ж, Юнги оказался прав.       Детектив заводит руки за голову, сцепляя их в замке, и откидывается на спинку стула, разглядывая потрескавшуюся краску на потолке своего тесного кабинета. Окна здесь плотно закрыты со всех сторон, словно Хосок опасается, что кто-то может заметить его сентиментальность сейчас. Мужчина мечтательно вздохнул, не в силах сосредоточиться на очередном отчете, ведь все его мысли непроизвольно возвращались к одному особенному человеку.       — Чертов Юнги, — бормочет Чон, закрывая лицо руками. — Дай мне сосредоточиться на работе, засранец.       Еще пять минут Хосок сверлит взглядом потолок, вспоминая разговоры с профайлером, после чего берет в руки свою записную книжку. Ему нужно отвлечься, и выбор, разумеется, сразу падает на дело Чонгука. Детектив просматривает собственные заметки, зачеркивая некоторые из старых версий и подчеркивая то, что стоило бы перепроверить. Ковер в комнате Барбары Робертс впитал много крови и, раз уж все материалы на экспертизу были утеряны, как и орудие убийства, они просто соберут их снова. Все это, на его взгляд, не могло быть случайностью или безалаберностью со стороны лаборантов — список улик занял целую страницу в его журнале. На Чонгука падало лишь больше подозрений. Да, у сознавшегося парня были судимости и он действительно был на той вечеринке, но некое внутреннее чутье буквально кричало о том, что все это — лишь фарс для отведения глаз от настоящего преступника. Хосок не был единственным, кто пришел к этой мысли, однако коррупция в Бельведере всегда стояла выше офицерского долга.       Детектив задумчиво проглядывает строку за строкой и вскоре натыкается на короткую запись, отмеченную восклицательным знаком. В нижнем углу страницы было аккуратно выведено крохотное «Юнги».

***

      Юнги возвращается домой вместе с Намджуном, и к этому моменту они уже по горло сыты обществом друг друга. Начав выяснять отношения еще в участке, они продолжили делать это в машине, но на лестничной площадке, наконец, выдохлись.       Пока детектив возится с ключами в двери, Мин просто стоит на месте, усталым взглядом оглядывая их общую квартиру, хотя счета, вообще-то, оплачивает один Ким. Юнги дает себе за это мысленный упрек и прикусывает щеку изнутри, чувствуя вину.       Что ж, по крайней мере, у них красивое жилье, несмотря на то, что в отношениях стоит полный бардак. Уютный лофт в молочно-бежевых тонах с черными предметами интерьера в виде минималистичных ваз и подсвечников показался бы большинству довольно скучным и заурядным, если бы не привнесенная сюда Юнги и Намджуном индивидуальность. Когда-то Джун собрал книжный шкаф и сверху донизу забил его художественной литературой, а Юнги деловито поставил рядом с ним виниловый проигрыватель и колонку от Marshall. Так, труды Мураками на книжной полке потеснили джазовые пластинки. На стене в гостиной, в самом центре, висел застекленный черно-белый постер Луи Армстронга, чья музыка открыла для Юнги любовь к джазу; вокруг постера, заключенные булавкой под стеклом объемных рамок, красовались пестрокрылые бабочки — коллекционерская страсть детектива Кима. В аромадиффузоре на кухне всегда стояли палочки, имитирующие запах исключительно мандаринов, в шкафах — флорентийское саше с тонким ароматом хвои.       Они не намерены были менять что-то в своем доме, не желали разнообразия и перестановок, потому что только в таком его виде, первоначальном, с неизменным даже спустя годы местом для каждой вещи, с одним и тем же запахом, пусть и приевшимся, можно было поддерживать ложное чувство стабильности в их отношениях.       Дьявол, однако, всегда проявляет себя в деталях. Он мельтешил мелкими мошками над пустыми бутылками из-под вина и пива, которыми был уставлен весь пол. Он был пеплом на дне чайных чашек, что смешался со слюной, потому что Юнги часто был слишком пьян, чтобы дойти до раковины и сплюнуть туда. Дьявол принимал форму пятна от рвоты, оставшегося на диване в тот день, когда Мина забрали на скорой из-за безбожно высокого показателя промилле этанола в крови. Он был кучей грязных рубашек, что лежали на спинке стула и пропахли каждым уголком Бельведера, таблетками снотворного в блистерах (детективы известны своими проблемами со сном), а иногда пистолетом в кобуре, которую Намджун по невнимательности оставил где-нибудь в прихожей.       — Сегодня я сплю на диване? — без особого энтузиазма спрашивает Мин, поворачиваясь.       Ким замирает на мгновение, услышав интонации Юнги, пристально смотрит в глаза профайлера и не может до конца понять, почему все это происходит именно с ними.       — Думаешь, это именно то, что нужно нашим отношениям сейчас? — Намджун выдыхает, его голос уставший с примесью едва заметного раздражения. — Чтобы ты спал на диване, а я задыхался в холодной постели, пропитанной тобой?       — Ты такой король драмы иногда, — усмехается Мин, качая головой. — Так и не скажешь, кем ты работаешь... Кошмары по ночам не мучают?       — Мучают, — серьезно ответил Ким, и Юнги поджал губы, виня себя за неудачную шутку.       Детектив небрежно бросает связку ключей куда-то в сторону шкафа, делая несколько шагов навстречу партнеру. Ему хочется прижать Юнги к стене и объяснить все то, что давно копится, пожирая его изнутри, обвивает бронхи, заставляя судорожно глотать воздух, но вместо этого Намджун просто сжимает холодную ладонь Юнги в своей, теплой.       — Я же люблю тебя, мать твою, слышишь?.. — голос Кима становится ровнее, он прилагает последние усилия, чтобы не сорваться снова. — Ты поступил неправильно, не послушал меня, наплевал на мои просьбы и чувства, а я ведь просто переживаю о тебе, потому что не хочу потерять...       Юнги в ответ молчит, думая о том, что с такими моральными устоями и пламенными речами Ким Намджун хорошо смотрелся бы в роли судьи из второсортного телевизионного шоу на TLC. И все же совесть больно кольнула его неподступное, упрямое сердце. Намджун смотрит прямо в его глаза, пытаясь разглядеть там простое человеческое понимание или хотя бы его отголоски, чтобы знать, что тот вообще осознает происходящее. Юнги тяжело переносил конфликты, хоть это и было сложно заметить по его выражению лица. Он часто находился в прострации в такие моменты.       — Я очень устал. Мне нужно время прийти в себя, но я хочу, чтобы ты был рядом, а не в гостиной на диване, — Джун с трепетом прижимает Юнги к себе, обнимая его хрупкие плечи, и непроизвольно вдыхает запах сигарет, пропитавший светлые волосы. – Прости, я погорячился. Просто... ты всегда сидел дома, понимаешь? А сегодня так внезапно сорвался в участок, ничего не сказав. Твои перепады настроения никогда не заканчивались ничем хорошим, знаешь ведь, — Ким ненавязчиво гладит чужие волосы.       — Мне стоило предупредить, — идет на уступки Юнги, сомневаясь, что получил бы разрешение, хотя, справедливости ради, он не пытался настоять на своем и убедить детектива — он просто поставил того перед фактом (что, к слову, было вполне в его стиле).       Оставив невесомый поцелуй на светлой макушке, Намджун направляется в сторону ванной комнаты, на ходу расстегивая пуговицы рубашки. Его вымотал этот бесконечно долгий день, его вымотала жизнь, подкидывающая одни лишь испытания, не давая и минуты на покой. Пристань, что была здесь, прямо в них с Юнги, стремительно рушится.       — Я очень прошу тебя больше не приходить в участок без моего разрешения, — Ким снимает с себя рубашку, пропахшую потом, и включает воду. — И никакого Чонгука. К тому же, убийца уже найден.       Детектив, конечно, не верит в то, что сознавшийся человек действительно имеет отношение к случившемуся с Барбарой Робертс. Ему даже как-то гадко от того, что родители девушки должны не только справляться со своим горем, но и терпеть ложь со стороны тех, кто должен защищать их в эту трудную минуту. Они должны были знать правду, а вот Юнги... Пожалуй, им обоим будет спокойнее, если они закроют глаза на тупиковое дело Чон Чонгука.       — Ты меня услышал?       Мин, все это время стоявший на входе в ванную, облокотившись о дверной косяк, молча кивнул головой. Они смотрели друг на друга некоторое время, и их взгляды были полны недоверия. Юнги первый прервал игру в «гляделки»; он взял лицо Намджуна в свои мягкие ладони и оставил на его щеке виноватый поцелуй.       Ким уже порядком отвык от таких знаков внимания со стороны своего партнера, поэтому робкий поцелуй вынудил его искренне улыбнуться и притянуть Юнги к себе. Недолго думая, Джун коснулся своими губами чужих, потрескавшихся и сухих: он целовал не настойчиво, позволяя партнеру в любой момент отдалиться, но этого не произошло, к удивлению для них обоих. Мин до того редко проявляет инициативу, что этот дразнящий поцелуй становится одновременно извинением и отвлекающим маневром. Пускай Ким думает, что он здесь главный. Профайлер, может, и не явится в отдел убийств в ближайшее время, но никто не запретит ему размышлять над произошедшим. Над личностью Чонгука, в частности.       — Кажется, ты хотел принять душ... — тихо произносит Юнги после того, как легонько прикусывает нижнюю губу детектива, после чего уходит в гостиную и садится на диван, откинув голову на подушки.       Несколько разочарованный отсутствием продолжения, Намджун, по-прежнему улыбаясь, закрывает за собой дверь ванной, оставляя Мина в одиночестве. Предположения и догадки разрастаются в геометрической прогрессии, когда профайлер мысленно складывает в голове допрос и фотографии с места преступления. Он был уверен в том, что для Чонгука это первое убийство, и никакой другой мотив, кроме мести, не был уместен в данном случае. Однако очевидные факты по количеству своему уступали противоречиям, окружающим фигуру убийцы: Чонгук казался слишком запуганным для типичного обитателя бизнес-квартала Бельведера, слишком набожным для представителя своего поколения и слишком наивным для кого-то, кто решился на такое жестокое убийство. Да, Юнги всегда знал, насколько обманчива оказывается внешность иной раз, и все же он не мог принять это сейчас. Может быть, он просто слишком давно не практиковался. Может, ему стоило признать очевидное: Чон Чонгук чертовски интриговал его профессиональный интерес. Особенно волновало то, что из рук полиции пропали буквально все улики, потенциально указывающие на прямую причастность Чона. Значило ли это, что мальчик был всего лишь пешкой в чужих руках и кто-то стоял над ним сверху, руководя его действиями?       — Ну и кто это мог быть? — предвзято спросил сам у себя мужчина, устало потирая переносицу. — Священник, который хочет проучить зажравшихся бизнесменов, но слишком стар и осторожен, чтобы делать это своими руками? — риторическое опровержение собственной теории. — Бред. Просто не верится, что этот парень сам пришел к такому, слишком уж он неискушенный, блаженный даже...       Мин упирается локтями в колени, складывая руки в замок, и кладет на них свой подбородок. Его взгляд расфокусирован, мысли роятся в голове, но никак не складываются в последовательный, логичный и завершенный психологический портрет. Магическое мышление, эгоцентризм, притворство, молоко на завтрак... Что еще он узнал о Чонгуке? Одновременно все и ничего — одной беседой здесь явно не обойдешься.       Из потока сумбурных идей Юнги вырывает вибрация телефона, что лежал на кофейном столике. Мин вскидывает брови в искреннем изумлении — ему уже очень давно никто не звонил, если не считать доставщиков еды. В гостиной стоит полумрак, и мужчина щурится от яркости экрана, когда берет телефон в руки. На дисплее написано: «входящий вызов, Чон Хосок».