Мессия

      — Да? — Юнги подрывается с дивана, да так, что в глазах темнеет, и включает громкую связь на телефоне, беспокойно блуждая из стороны в сторону.       — Привет, — повседневно произносит в ответ Хосок, и Мин точно может сказать, что тот улыбается сейчас.       — Мы, кажется, уже виделись сегодня? — звучит не очень дружелюбно.       — Да, я пустил тебя в участок, ты поболтал с подозреваемым под моим чутким присмотром, а потом, если память мне не изменяет, детектив Ким хотел нас всех убить, — не остается в долгу Чон.       Профайлер замирает на месте, хмуря брови. Неужели Хосок пытается его задеть?       — Что ты хотел? — списав неуместную фамильярность на типичную манеру поведения своего знакомого, Юнги покосился на дверь ванной и выключил громкую связь.       — Чего? Не слышу, прекрати шептать в трубку.       — Я спрашиваю, что ты хочешь, — раздраженный вздох.       — Начну издалека...       — Пожалуйста, только не издалека... — стонет профайлер.       — Спокойнее, Мин Юнги, держи себя в руках, — Хосок явно не собирается прерывать заранее продуманную речь. — Я хотел сказать, что ты снова произвел на меня впечатление сегодня. Расколоть подозреваемого менее, чем за полчаса, — это ли не знание своего дела?       Юнги смущенно потирает шею.       — Только это, увы, не единственное, что оказало на меня впечатление, — голос Чона становится непривычно серьезным. — Ты зарываешь свой талант, и Намджун, слишком обеспокоенный твоим хрупким здоровьем, лишь способствует этому. Однако, — усмехается детектив, — ты уже взрослый мальчик, не так ли? И сам решаешь, как тебе себя загубить.       — К чему ты клонишь?       — Ты, как и я, наверняка недоволен тем, что Чонгук остался на свободе. Я предлагаю тебе провести независимое расследование, — Чон едва слышно делает глубокий вдох, — со мной.       — Я польщен, правда, — неловко отзывается Юнги, чувствуя, как горят его щеки. — Но...       — Но Намджуну это не понравится, — заканчивает за него Хосок, поскольку такой ответ был ожидаем.       Профайлер молчит в согласии. Положение его, откровенно говоря, просто унизительно. Ему осталось не так уж много лет до тридцати, а с ним возятся, как с ребенком-инвалидом, который понятия не имеет, что есть хорошо, а что — плохо. Возможно, Мин действительно не понимал сущность этих понятий, склонный к излишним размышлениям и философствованию. Жалкое зрелище — постоянно зависеть от чего-то, что кажется сильнее тебя, будь то излишняя опека или бутылка горячительного. Казалось, куда проще будет понять кого угодно, да того же Чонгука, но только не себя самого.       — Прости, — срывается с языка перед тем, как Юнги резко оканчивает звонок, заслышав звук открывающейся двери в ванную.       Детектив Чон кривит тонкие губы, злобно сверля глазами надпись с завершенным звонком на дисплее своего телефона. Он подпирает рукой голову, по-прежнему сидя за столом в кабинете, читает заранее написанный в своем журнале текст и не понимает, что сказал не так.       К сожалению как для Юнги, так и для Хосока, их разговор не остался исключительно между ними. Еще в душе, под струями прохладной воды, Намджуну послышалось, как его партнер с кем-то беседует по телефону. Сначала детектив решил, будто это всего лишь плод его воображения (что вполне могло быть правдой ввиду чрезмерной усталости), но голос Юнги звучал слишком отчетливо, даже несмотря на шум воды. Невыносимое напряжение за считанные секунды наполнило целиком все его тело, заставляя почувствовать изнутри навязчивое, давящее чувство тревоги. Быстро ополоснувшись, Ким вышел из ванной, завязав на бедрах махровое полотенце. По его груди стекало множество крохотных капель воды, а мокрые волосы случайно уложились в забавную укладку — зрелище, которое заставило Юнги неосознанно задержать свой взгляд на мужчине, находя его то ли привлекательным, то ли просто забавным.       — С кем ты разговаривал? — Джун не смог промолчать, увидев, как Мин судорожно откинул от себя телефон.       Детектив не мог спокойно существовать в присутствии хотя бы грамма неизвестности в их с Юнги отношениях. Вопросов и неопределенности ему хватало на работе, здесь же, дома, он рассчитывал лишь на предельную честность. Сердце бешено колотилось, пока Ким с волнением ожидал ответ.       — Ни с кем, — для специалиста в психологии Юнги иногда был слишком очевиден.       — Ты говорил с кем-то по телефону, — Намджун звучит настойчивее. — С кем именно?       — Ни с кем, тебе показалось, — отвечает Мин уже более спокойно.       Ким тяжело вздыхает, приближаясь к дивану, и зачесывает назад мокрые пряди волос. Его мышцы насквозь пронизаны одновременно усталостью и напряжением. Он уже и не помнит, когда в последний раз был полностью расслаблен, а не погружен с головой в заботы. Когда он в последний раз держал в руках любимую книгу, а не полицейский протокол или заряженный пистолет? В какой момент стал неразлучен со своей паранойей?       Повсеместная тревога и дискомфорт — вечные спутники детектива Кима. Стоит один раз дать слабину — и пуля в спину не заставит себя долго ждать. Однажды, во времена своих самых первых дел в Бельведере, он встретил в помойном районе тощего чумазого сиротку, повелся на его большие глаза, полные печали, а тот в ответ на проявленную к нему доброту чуть не всадил мужчине нож меж ребер. После того случая Намджун еще долгое время думал над тем, действительно ли он хочет когда-нибудь завести детей.       Да, профессиональная деформация Кима не щадила, но и Юнги, скрытный по природе своей, совершенно не отставал, изменяя Намджуна еще сильнее по мере развития их отношений и, в частности, совместной жизни: он превращал детектива в поникшее существо, вечно переживающее за их отношения, теряющееся в поиске истины и откровенности.       — Я так устал, детка, — звучит обреченно, как крик о помощи.       — «Детка»? — Юнги не может сдержать беззлобную ухмылку, снова усаживаясь на диван. — Не называй меня так, иначе я решу, что ты сошел с ума...       — Почему-то ты не считал так, когда мы только начали встречаться.       — Все было иначе в Нью-Йорке.       Намджун больше не может. Он опускается на колени рядом с Мином и целует его длинные холодные пальцы, держа свои широкие ладони на чужих бедрах, мягких и совсем немного женственных. Ему так хочется забыться, раствориться в нем, как тогда, когда они только-только привыкали друг к другу, учась быть вместе; хочется почувствовать себя частью чего-то большого и значимого и одновременно эфемерного, неуловимого; ему до боли хочется шептать «люблю» без остановки, оставлять поцелуи на каждом изгибе такого родного тела и просто быть романтичным, а не навязчивым и принуждающим.       — Встань, — мягко произносит Юнги, — сядь рядом со мной, не унижайся.       Намджун от таких интонаций тут же млеет, не смея ослушаться. Мин гладит его по голове, печально улыбается и оставляет кроткий поцелуй на чужой щеке, прямо там, где виднеется ямочка.       — Ты не представляешь, как мне тебя не хватает, — шепчет Ким, проводя носом по бледной шее Мина, с осторожностью прикусывает тонкую кожу вблизи ключиц, а после оставляет там россыпь нежных поцелуев, держа партнера за плечи. — Прежнего тебя... — добавляет совсем тихо.       — Как раньше уже не будет, — Юнги выскальзывает из чужой хватки и берет лицо Джуна в свои ладони, заставляя того чуть съежится от холода. — В наших силах постараться сделать лучше, чем было, не загубив труды прошлого.       — Думаешь, у нас есть шанс?       Юнги ничего не отвечает. Он обнимает Намджуна за шею, сжимая пальцами одной руки волосы на его затылке, и притягивает детектива к себе, увлекая того в поцелуй. Мин, в общем-то, целоваться не любит, поэтому выходит у него несколько грубо, даже небрежно, зато настойчиво. Власть над таким большим, взрослым мужчиной, регулярно подвергающим себя опасности, опьяняет не хуже вина. Не он зависит от Кима — они оба зависимы в равной степени.       Киму банально не хватает воздуха от этих неожиданных ласк, но он не против. Ему даже кажется, что сейчас через смесь дешевого табака с потом пробивается натуральный запах Юнги, и он уже не против задохнуться. Джун готов скулить, как жалкий щенок, когда Мин прижимает его к себе, когда он, казалось бы, такой хрупкий с виду, руководит в поцелуе, словно это борьба, и показывает, насколько ему не все равно.       Вскоре Юнги отстраняется и они оба пытаются привести в порядок дыхание, не сводя друг с друга глаз. Мин смотрит с вызовом, Намджун — растерянно.       — Я люблю тебя, — голос Кима отдает жалостью, но ему совершенно не стыдно.       — Я знаю.       Намджуну хочется взять контроль в свои руки — неожиданно инициативный Юнги по меньшей мере сводит его с ума, но всего должно быть в меру. Ким осторожно, будто боится спугнуть, поднимает вверх чужую футболку и оставляет влажные следы поцелуев на животе партнера, старается сделать так, чтобы его забота и любовь считывались по движениям и поступкам. Мин лишь молча вздрагивает от каждого нового касания — ему щекотно. Джун никогда бы не отпускал его из своих рук. Ему не хочется останавливаться, но он отстраняется, печально улыбаясь.       — Я так сильно хочу тебя, но у меня просто нет сил сделать тебе приятно, — голос Намджуна едва не дрожит от отчаяния. — Что я за партнер такой, который настолько устает, что не может сделать приятно своему любимому человеку? Только и делаю, что вечно упрекаю тебя...       Ким утыкается лицом в шею Мина, теребит пальцами его футболку и внутренне сгорает от стыда и жалости к себе.       — Ну-ну... — Юнги звучит так, словно он заботливая мать, и снова гладит детектива по голове. — Я ведь не прошу тебя ублажать и обслуживать меня. Мне было бы вполне достаточно, если бы ты просто не был таким опекающим. Я взрослый человек, понимаешь? Мне не нужен родитель в твоем лице, а надзиратель — тем более, — объясняет Мин, стараясь звучать мягко и вкрадчиво, как учили его на занятиях по психологии еще в университете.       — Я понимаю, прости...       Намджун кротко вздыхает и направляется в спальню, на ходу скидывая с себя полотенце. Надеется, что Юнги прямо сейчас не отводит от него взгляд, верит, что в глазах Мина он до сих пор не потерял свою привлекательность. С этими мыслями мужчина надевает нижнее белье и опускается на серую хлопковую простынь. Кровать, купленная относительно недавно, не посмела издать ни одного скрипа под весом детектива, что, конечно, радовало. Они с Юнги старались не вспоминать те обстоятельства, из-за которых сломалась их предыдущая постель.       Мин действительно не сводил с него взгляд, не понимая, зачем тот бросил полотенце на пол. Параллельно он думал о том, что, возможно, характер у его партнера не самый приятный, но с внешними качествами он в свое время точно не прогадал. С годами Намджун стал в буквальном смысле слова больше. Он всегда был в форме, начиная с периода своего обучения в академии, но опыт работы полицейским определенно прибавил рельефа его фигуре.       Ким, сложив руки на затылке, ждет, пока Юнги переодевается, и выдыхает с облегчением, когда тот ложится рядом с ним, опуская голову на его грудь.       — Ты всегда засыпал так раньше, — шепчет Джун, кончиками пальцев поглаживая чужую напряженную спину, и чувствует себя определенно лучше, — Я тебя люблю.       Юнги лишь мычит в ответ что-то неразборчивое. Ему никогда не нравилось прямо признаваться в своих чувствах. Спустя минут десять по измененному дыханию Мина Намджун понимает, что тот заснул.       Некоторое время Ким борется с искушением, отупело глядя в потолок, но в итоге проигрывает. Мужчина аккуратно встает с постели, стараясь не нарушить чужой сон, и тихо возвращается в гостиную, где на кофейном столе остался лежать телефон Юнги. Да, он понимал, что так поступать нельзя, знал, что чувство вины сожрет его впоследствии, но будто бы не мог поступить иначе. Ему необходимо был узнать, с кем разговаривал Юнги, раз он посчитал нужным это скрыть.       Детектив не знал, в какую сторону думать и кого подозревать, когда в полной темноте сжимал в руках чужой телефон. У Юнги не было пароля, так что разблокировать его не составило труда. Намджун преследовал лишь одну цель, потому сразу зашел в последние вызовы.       «Входящий вызов, Чон Хосок».       Волна подозрения и тревоги нахлынула с новой силой. Ким никак не мог понять и сопоставить причины разговора между Юнги и Хосоком. Судорожно сжав телефон в руке, детектив направился на кухню, садясь за стол и намереваясь расставить все точки над «и». Он ненавидел чувство неизвестности.       Подойдя к окну, Намджун дрожащими руками набрал своего коллегу, затаив дыхание и считая гудки. На третий гудок по ту сторону послышался до тошноты знакомый голос.       — Перезваниваешь, чтобы обрадовать меня своим согласием? — нахально спрашивает Чон, ожидая услышать тихое бормотание Юнги.       — Ты считаешь, что имеешь право так разговаривать с ним, Хосок? — Намджун чуть ли не рычит в ответ, наплевав на всякое уважение и чувства такта, будто им никогда не придется больше работать бок о бок.       — А как я с ним разговариваю? — детектив не может удержаться от передразниваний. — Может, дело в том, что я посчитал, будто имею право разговаривать с ним в принципе? — в его интонациях — ни грамма серьезности.       — Удивлен, что ты это понимаешь, — огрызается Намджун. — Отвечай: на что должен был согласиться Юнги?       Хосок прикрывает глаза, устало потирая переносицу. Кто-то из них с Кимом все-таки должен сохранять благоразумие сейчас, но их с Юнги парочка просто с ума его сводит. Угораздило же случайно встать между ними. Меньше всего Чон хотел быть замешан в личных конфликтах этого престранного дуэта, пусть отчасти его и забавляло то, как Джун душится от ревности, словно ему лет шестнадцать.       — Я хочу провести частное расследование, и мне бы очень пригодились навыки одного знакомого нам обоим профайлера, — детектив Чон больше не видит смысла что-либо скрывать, как и продолжать язвить.       Да, Ким понимал, что настоящим виновником произошедшей недавно трагедии является никто иной, как Чон Чонгук. Однако он был непреклонен в вопросах безопасности своего партнера. Настойчивость Хосока лишь больше его раздражала.       — Я не позволю, чтобы Юнги принимал в этом в участие, — отрезал мужчина и, немного подумав, добавил: — Ты можешь рассчитывать на мое содействие, но его не трогай.       — Посодействуй мне и притащи с собой Мин Юнги, — просто отвечает Чон, закидывая ноги на стол, пока никто в отделе не видит. — Ну, что я с ним сделаю, по-твоему, Джун? Зачем ты так в него вцепился?       — Дело не только в тебе... Хотя, конечно, я абсолютно точно не желаю, чтобы ты, со своей наглой рожей, терся вокруг моего партнера. Больше всего, разумеется, я переживаю за его безопасность, потому что для меня он значит слишком много. Ты этого не поймешь.       — Он у тебя хрустальный, что ли, никому не сможет дать отпор? — Хосок решает вновь начать давить на больное и издеваться, раз вразумить не получается.       — Закрой свой рот! — вырывается у Кима, и он чувствует, как гнев заполняет его изнутри. — Я тебе все сказал — держись от Юнги подальше.       Чон сбрасывает звонок первым, оставляя последнее слово за своим оппонентом, потому что и сам начинает злиться, а портить отношения окончательно не хочется — это не предусмотрительно. Он надеется, что Намджун еще одумается и пожалеет.

***

      Чонгук аккуратно закрывает за собой входную дверь, и его взгляд тут же цепляется за знакомую женскую фигуру, шаркающей походкой расхаживающую по просторной гостевой, соединенной со столовой. Парень садится на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж, и слушает, притаившись, как мачеха дробит ножом пачку льда. Вероятно, она собирается сделать себе коктейль. Как скромно: обычно эта женщина не стеснялась пить с горла бутылки в полтора литра.       Она вообще в курсе, о чем говорит сейчас весь Бельведер? Наверное, нет.       Юноша абсолютно не понимал такого безразличия мачехи к собственной жизни, хотя кое в чем они были очень схожи: и он, и она многие годы терпели тиранию старшего Чона, даже не подозревая, что можно жить как-то иначе. Если от сына мужчина, как правило, откупался баснословными суммами и редкими пощечинами, то его женщине повезло меньше: Чон убедил ее оставить работу и стал самолично распоряжаться ее банковской картой. Когда она жаловалась на это, он бил ее, но женщина не давала сдачи и не возмущалась еще сильнее, а почему-то вмиг становилась тихой и покорной. Чонгук еще в детстве выучил эту странную реакцию, и с тех пор поведение мачехи особенно не менялось — разве что запои стали регулярными, а сейчас было как раз их время.       Чонгук тяжело вздохнул, терзаемый противоречиями. Находиться в этом доме всегда было просто невыносимо, и напряжение внутри него стремительно нарастало с каждой последующей секундой здесь. Выход ярости внутри был лишь один — убийство. Он жаждал мести так давно, и эта навязчивая мысль усугубляла его состояние, так и норовя раскрыть себя в действии. Только полиция, мягко говоря, не понимала и не принимала истинных его мотивов (так, как ему бы хотелось этого), кроме того, отец потребовал Чонгука быть осторожнее. Кажется, один лишь Юнги хотел понять его, но сейчас не время было думать о нем.       «Наберись терпения, Мессия», — нашептывает голос на подкорке.       Чон тихо поднимается на второй этаж. Наверное, мачеха не услышала бы его, даже если тот не пытался бы скрыть свое присутствие. Наверху он, наконец, принимает горячий душ, с головой погруженный в тяжелые думы, захваченный фантастического размаха сюжетами из библейских образов. Каждая его «картина» требовала исключительно индивидуального, особенного подхода в своем написании. Сегодняшний вечер молодого Мессии необратимо посвящался порабощению чужой похоти.       Чонгук не уверен, как ему поступить с одеждой, — не хотелось бы снова испачкать дорогие вещи кровью, она плохо вымывается. В итоге из ванной он выходит в одном белье и с парой резиновых перчаток, найденных в навесном шкафчике. Прикосновения необходимо было свести к минимуму — отец не станет снова убирать за ним следы. Парень был убежден: если бы люди действительно понимали его благие намерения, ему бы не пришлось прибегать к осторожности. Кровь на его руках — не злорадство, а необходимая мера.       Близился вечер. В своей комнате Чонгук собирал вещи в большую дорожную сумку, готовясь к завтрашнему отъезду. На комоде лежали перчатки, Библия и заранее выбранный нож из его коллекции. Желудок издавал болезненное урчание, но юноша пока не мог спуститься вниз. Придется потерпеть, да и вряд ли ему кусок в горло полезет при таком сумасшедшем напряжении. Каждый его нерв был натянут как струна.       Когда солнце начинает садиться за горизонт и тень падает на город, Чон, наконец, решается проведать свою названную мать. В одной руке он держит черный розарий, в другой — оружие предстоящей расправы. В этот раз нож больше и в разы острее, на ладони ощущается приятной тяжестью, что придает уверенности его владельцу. Уже на лестнице в парне просыпается знакомый ему азарт хищника: если в первый раз он выслеживал, то сегодня обязан не спугнуть жертву, атаковав ее исподтишка.       Стараться, однако, не приходится. Чонгуку, можно сказать, везет: мачеха в пьяном оцепенении лежит посреди дивана, откинув голову на его спинку, так, что доступ к ее морщинистой шее с глубокими кольцами Венеры предоставлялся просто идеальный. На полу у ног женщины стоит треугольной формы бокал с подтаявшими кубиками льда. Чон аккуратно ступает босыми ногами по мраморному полу, подкрадываясь к смердящей проспиртованной туше, и искренне удивляется тому, как этой поистине падшей женщине хватило всего одного коктейля, чтобы забыться беспробудным сном. Он бы решил, что та впала в кому, если бы не ее редко вздымающаяся грудь.       Сегодня на ней надета одна лишь шелковая сорочка молочного цвета, едва прикрывающая пах. Ее руки безвольно лежат на диване ладонями кверху, на ногах со сведенными коленями красуются тапочки с меховыми вставками. У уголка распухших губ блестит мутный след от слюны.       Чонгук, чуть дыша, заходит за спинку дивана, становясь к нему почти вплотную. Больше всего он хотел бы сейчас намотать на кулак эти выжженные желтые пряди, вывихнуть ненавистной мегере челюсть или сжать до дрожи в кистях ее горло, царапая пальцами оранжевую кожу. Однако он не мог позволить себе прежних ошибок; он должен был стать призрачным следом божьего замысла, инструментом его суровой, но справедливой кары. В определенный момент собственная нерасторопность начала приносить ему удовольствие — какое-то томное чувство поселились его в груди от необходимости медлить, осторожничать и сосредотачиваться, полностью погружаясь в нечто на грани с реальностью и фантазиями. Истинно божественное чувство, святое, ни с чем не сравнимое.       И тут Чонгук чуть не роняет нож из рук — радио на краю барного стола издает громкие помехи и начинает играть «Paint It Black» от The Rolling Stones. Сколько бы его мачеха ни молодилась, привычка слушать радио выдавала ее возраст со стопроцентной точностью.       С началом музыкального риффа зазубренный нож с авторской резьбой на рукоятке в одном уверенном, мощном движении пересекает сонную артерию и трахею. Терновый венец на руках Чонгука теперь окроплен чужой кровью. Чон хорошо запомнил то место на шее, при ранении которого жертва не должна была прожить дольше минуты. Эту смерть даже можно было назвать милосердной, хотя ей бы больше подошло определение ритуала: кровь выбивалась фонтаном из свежей раны с идеально ровными краями под аккомпанемент из ситара, органа Хаммонда и кастаньетов, как на классической еврейской свадьбе или где-нибудь на пляже в Турции. Настойчивый стук барабанов пульсировал в висках, и Чонгук невольно подергивался в ритм песни, улыбаясь уголком губ, довольный хорошим началом своей работы.       Мессия обходит диван, становясь напротив женщины, и складывает руки на груди, принимая задумчивый вид. Розарий, окруженный мелкими капельками чужой крови, теперь висит на его шее, контрастируя с бледной кожей груди. Сорочка мачехи вскоре насквозь пропитывается алой жидкостью, что стекает с ее кожи и капает на мрамор. Радио вещает завывания Мика Джаггера. Чонгук закрывает глаза, вспоминая третий стих семнадцатой главы Откровений Иоанна.

«И жена облачена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей...»

      Чон поднимается наверх, в комнату мачехи, и находит там старомодную, винтажную шкатулку, доверху набитую украшениями: подвески, бусы, броши и кольца — все это должно было помочь Мессие воссоздать образ Вавилонской блудницы в лице ненавистной ему женщины. Стараясь не наступить в лужу крови на полу, он возвращается на прежнее место, у спинки дивана, и надевает на шею мертвой исключительно золотые украшения, пачкая свои перчатки. Чонгук почти заботливо закалывает клипсы с жемчугом на мочках ушей блудницы, нанизывает перстни с камнями на ее пальцы. Украшения звенят подобно постукиваниям ракушек кастаньетов в песне.       — Золотые украшения, багряные одежды... — бубнил себе под нос юноша, словно в бреду. — Чаша, — вспомнил Чонгук, судорожно пытаясь сообразить, чем бы он мог ее заменить.       Парень находит в домашнем баре яичный ликер и до краев наполняет им стоящий на полу бокал, а затем кладет в него золотую цепочку, так, чтобы одна ее часть была погружена в желтое месиво, а другая свисала над мраморным полом. Все это, однако, было самой простой в исполнении частью его замысла.

«...увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами».

      Крокодилов в бассейне не кормили несколько суток. Чонгуку это оказалось на руку. Он открыл панорамную дверь в гостиную, обращенную к бассейну, — раскаленный запах железа в растекшейся повсюду крови тут же привлек тонкий нюх рептилий. Чешуйчатые твари выбрались из воды в поисках пищи и вскоре оказались в доме, у ног мертвой женщины. Их когти царапали мраморный пол, ноздри расширились, ориентируясь на запах добычи. Последний в гостиную приполз крокодил-альбинос, открывший пасть в предвкушении свежего мяса.       Чон предусмотрительно вышел из комнаты, зайдя за арку, и с детским любопытством наблюдал, как его домашние хищники дробят зубами рыхлую плоть на ногах мачехи, едва успевая глотать каждый новый кусок в приступе неукротимого голода. Лучи заходящего солнца делали всю картину похожей на одну огромную тень с оранжевым контуром. В яичном ликере и озере крови на полу растворился мягкий свет заката, а в глазах Чонгука игра светотени рябила и вздрагивала, словно от пальцев музыканта, что щипал ситар в завершающем риффе культовой композиции.

«...разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне».

      — Наравне с остальными песнями в альбоме, — ведет монолог ведущий радиостанции гнусавым голосом, подернутым треском помех, — психоделическая «Paint It Black» — это драма, раскрывающая темы любви, влечения и одержимости, которые никогда не заканчиваются хорошо в пределах одной истории. Главный герой альбома «Aftermath» одержим своей возлюбленной, его влечет желание контроля на ней, диктуемое мрачными мотивами подсознания...       Чонгук широко зевает и, не дослушав ведущего, отправляется обратно в свою комнату, позволяя крокодилам оставить последний штрих в его многозначительном послании. В этот раз адреналина было в разы меньше, чем тогда, с Барбарой, но Мессия чувствует душевное равновесие. Значит, Бог им доволен. Сегодняшней ночью он спит так крепко, как, кажется, не спал еще никогда.