Мессия

      Привычно жаркое субботнее утро. У детектива Чона сегодня заслуженный выходной. Однако он не намерен отдыхать в ближайшее время.       Хосок вытирает пот со лба и звонит в дом семьи Робертс. Он трижды удерживает звонок, и только на четвертый раз ему открывает хозяйка коттеджа. Какая снисходительность.       — Миссис Робертс? — с напускным дружелюбием спрашивает мужчина, натягивая свою дежурную улыбку, хотя в данный момент не испытывает к ней ничего, кроме закономерного раздражения.       Впрочем, это оказывается взаимно.       — Да, это я, — женщина недовольно поджимает губы, опираясь на дверной косяк, и постукивает длинными ногтями цвета фуксии по дереву. — А Вы, простите..?       — Детектив Чон Хосок, отдел по расследованию убийств, — одной рукой Хосок расстегивает верхние пуговицы рубашки, в другой держит удостоверение. — Я работал над делом Вашей дочери.       Миссис Робертс кивает головой и выжидающе смотрит. Чон мысленно отмечает, что она совсем не похожа на убитую горем мать, а он видел достаточно матерей, которые потеряли своих детей.       — Сожалею Вашей утрате, — добавляет он, и Робертс чуть изумленно моргает своими густо накрашенными ресницами в комочках туши, явно не знакомая с обычным человеческим сопереживанием.       Не то чтобы Хосок с ним знаком — просто актер из него явно лучше, чем из матери мертвой Барбары.       — Спасибо, — сухо отвечает женщина. — Может, скажете уже, чем я могу Вам помочь?       — В расследовании по делу Барбары всплыли некоторые новые детали... Сущие мелочи, на самом деле, но я обязан отметить их в протоколе. Могу я подняться в ее комнату?       — Нет, — отрезает миссис Робертс, ее лицо принимает одновременно надменное и усталое выражение. — Это частная территория, мистер...       — Детектив Чон, — напоминает Хосок, глядя на нее из-подо лба.       — Точно, детектив Чон... — презренная ухмылка. — Ордера на обыск у Вас, как я понимаю, нет, так что я имею полное право не пускать Вас внутрь, — с этими словами женщина собирается закрыть дверь, но мужчина мешает ей своим ботинком.       — Последний вопрос, миссис Робертс! — улыбка у Чона сейчас такая широкая, что едва глаза видны. — Может, подскажете мне адрес семьи Чон? Вы же знаете Чон Чонгука, верно?       Женщина любезно называет детективу улицу, но номер дома не помнит. На этом их разговор заканчивается, и Хосок с неприятным осадком садится в свою машину, продолжая наматывать километры по бизнес-кварталу Бельведера. Дома здесь, кажется, повторяют друг друга, выстраиваясь в идеально ровные ряды, окруженные выбритым, как голова солдата, газоном. В какой-то момент эти преисполненные минимализма дуплексы-коробки начинают двоиться у Хосока в глазах.       Вряд ли бы кто-то понял, почему детектив Чон решает провести свой единственный выходной за неделю, забываясь в сомнительной на первый взгляд авантюре с независимым расследованием. Дело было не в обостренном чувстве справедливости, не в чувстве долга и не в правосудии — подобные эксцессы добросовестности скорее характеризовали его коллегу Намджуна. У Хосока были разные напарники, и никогда, ни в одном тандеме, он не был «хорошим копом». Он был хищником, голодным до преследования и погони, одержимый работой и совершенно не приспособленный к жизни без нее. Преступление для него — это интеллектуальная игра, и, возможно, сложись обстоятельства иначе, детектив Чон обитал бы сейчас по ту сторону закона. Казалось, Хосок всегда знал, где нужно искать, кого допросить первым и на что стоит надавить. Нацепить наручники на преступника значит обозначить свою власть над ним, показать его место в иерархии современного мира. Быть законом значит доминировать. Чон Хосок никогда не хотел быть политиком, но нуждался в ощущении власти и превосходства не меньше среднестатистического красного воротничка. Он даже не осознавал этого в полной мере, что, однако, никак не мешало ему успешно находить способы для самоутверждения за счет других в условиях совершенно заурядной рутины Бельведера. По крайней мере, таковы были условия до происшествия с Чонгуком.       В общем, всем казалось, что Чон Хосок — просто альтруист с маниакальным трудолюбием, способный справиться с любым делом на чистом энтузиазме. Надежда бельведерского отдела убийств прямиком из NYPD. Стоит, однако, учесть тот факт, что в этом коррумпированном городке стандарты по отношению к полицейским невысокие.       — Ох, здесь нет дома семьи Чонов, — рассказывает Хосоку излишне обстоятельная старушка с пушистым котом на руках, когда он заглядывает в случайный дом по названной миссис Робертс улице. — Но много лет назад человек с такой фамилией стал жить здесь в гражданском браке с одной вдовой. У него был сын, правда, я давно не видела их в церкви... Может, уехали. Помнится мне, как этот Ваш господин Чон, деловой такой, важный, вечно голосил по телефону, — с этими словами пожилая дама прочистила горло, собираясь процитировать мужчину: «Вейстин, Вейстин! Давно туда пора, сколько возможностей!»       Детектив сразу же помечает этот город в своем журнале и тратит еще примерно полчаса на то, чтобы старуха отпустила его, наконец, с порога, закончив вести свой не слишком информативный монолог. В этом всем не было бы необходимости, если бы они с Намджуном сумели провести полноценный допрос. Сумбурная ночь — много ошибок. Чон даже не был уверен, что в базе данных сохранились отпечатки пальцев Чонгука, и детектива несколько раздражала необходимость узнавать его место жительства настолько затратным по времени способом.       — Какой-то мужчина с фамилией Чон жил здесь, неподалеку, кажется, но мы никогда не общались лично, — оправдывается семейная пара из второго коттеджа. — Бизнесмен, насколько мы знаем. У его сына были проблемы с полицией, да? Мне всегда не нравился этот Чонгук — никакой нормальный человек не станет делать татуировку на шее! А что, что-то случилось, да?       «Вам такое даже в кошмарах не приснилось бы...» — думает Хосок, тактично заверяя пару в том, что в их районе все в порядке.       — А, Чонгук... — молодой парень из третьего дома складывает руки на груди, закатывая глаза. — Моя сестра с ума по нему сходила в старшей школе. Говорила, пригласит его на выпускной, а он там даже не планировал появляться.       — Может быть, Вы в курсе, где он живет? — Чон нетерпеливо щелкает ручкой.       — Четвертый дом на этой улице, совсем близко от нас, — парень указывает пальцем за спину детектива.       — Каким он был в школе? — внезапно для самого себя спрашивает Хосок, руководимый сейчас сугубо своей интуицией и любопытством.       — Да я его всего пару раз видел, — юноша вздыхает и становится задумчивым. — Моя сестра называла его тихим и загадочным, — он в очередной раз закатывает глаза, считая это описание довольно глупым и слащавым, и чешет затылок. — Ну, еще он был красивым, вроде. Татуировки у него крутые.       — Что ж, — Чон улыбается, и на этот раз он действительно доволен, — спасибо за содействие полиции. Больше у меня вопросов нет.       До нужного дома детектив идет пешком. Обожженная солнцем кожа на руках начинает болезненно покалывать. От высоких температур у него всегда обострялась экзема, но Чон никогда не придавал этому особого значения, потому что не любил жалеть себя. День обещает быть знойным, и Хосок еще даже не подозревает насколько. Мужчина замечает, что пятна пота на его рубашке с укороченным рукавом уже дошли до самого края ткани. Хосок брезгливо кривится. Будь его воля, он бы держался подальше от Калифорнии и ее пекла, но на момент переезда особого выбора у него не было.       У четвертого дома нет звонка, потому Хосок стучит в дверь, но та оказывается незапертой и открывается сама. Один шаг в прихожую — и в нос ударяет насыщенный запах сырого мяса. Чон не уверен, стоит ли ему пройти в гостиную, ведь уже отсюда, стоя в дверях, он видит застывшее на мраморе озеро крови, переливающееся оранжевыми бликами в утреннем солнце. Нет, в таком виде он туда не сунется, иначе рискует оставить на месте преступления свою же ДНК. Не хотелось бы снова потерять улики.       Жара, кажется, раскаляет зловонный запах лишь сильнее, и детектив начинает ощущать ту слабость, которая обычно находит на всех летом в полудне. Подойдя поближе к арке и заглянув за нее, он видит до боли знакомую картину: женщина, блондинка, лежит с перерезанным горлом, вся в крови и золотых украшения. Точь в точь Барбара Робертс. Правда, теперь можно наблюдать и некоторые новые «штрихи»: ее ноги были вытянуты вперед, обглоданные до кости. Раны то ли рваные, то ли укусанные — сложно разглядеть. Вокруг трупа уже сновали мясные мухи и мелкие мошки, жужжа наперебой с радиопомехами.       Хосок выходит из дома и набирает полицейского диспетчера, сообщая адрес происшествия. В ожидании криминалистов он кладет в свои пересохшие губы чуть помятую сигарету, щелкает зажигалкой и садится на порог у двери, выдыхая едкий дым. Он не шокирован увиденным, даже не удивлен. Детектив Чон доволен, ведь чутье и настойчивость в очередной раз не подвели его. Чонгук так просто не отделается.

***

      Юнги редко был инициативным в отношениях с Намджуном, и еще реже — настойчивым. Однако трезвость приводила его в чувство, и он рано или поздно, не без чувства вины, вспоминал, что у него есть партнер.       Он просыпается раньше Кима, но не спешит вставать с постели. Мин прижимается ближе к нему и оставляет ленивые поцелуи на чужой шее, повторяя губами ход вены. Ненавязчивыми движениями Юнги гладит широкую грудь Намджуна, время от времени спускаясь к животу, и эти невесомые касания заставляют детектива проснуться. Мужчина испуганно распахивает глаза, оглядываясь вокруг, но тут же выдыхает с облегчением, когда понимает, что источником теплых прикосновений является всего лишь его Юнги.       — Что ты делаешь, детка?.. — голос Намджуна хриплый после сна, даже добрый, потому что он не хочет, чтобы эта сладкая нега прекращалась.       — Ничего такого, — шепчет Юнги ему на ухо, опуская руку еще ниже, в область паха. — Тебе не нравится? — спрашивает Мин вкрадчиво, зная ответ заранее.       Он больше не будет ставить Намджуна перед фактом. Он постарается сделать так, чтобы его цели стали их общими. Может быть, Джун поговорит с начальством и ему даже выделят стол в отделе, если он постарается, конечно.       Киму откровенно нравится, как узловатые пальцы Юнги сжимают его член. Ему не могут не приходиться по вкусу растекающиеся по всему телу возбуждение и желание, усиливающиеся от осознания того, что инициатива сегодня в руках Мина. Он растворяется в чужих прикосновениях, блаженно прикрывая глаза.       — Нравится, не останавливайся, — детектив прижимает Юнги как можно ближе к себе, держа того за талию.       Однако Мин небрежно скидывает с себя руки разнеженного партнера и ныряет под одеяло, устраиваясь между его ног. Вспотевшие бледные руки с розоватыми кончиками пальцев лежат на смуглых бедрах Джуна, чуть сжимая их.       — Уверен? – Юнги словно издевается, потираясь щекой о чужую твердую плоть, не торопясь снимать с Намджуна белье.       Детектива эти игры возбуждают до дикости. Он позволяет Юнги сводить себя с ума, подчиняясь одним лишь его прикосновениям и редким язвительным фразам. Намджун напряжен до кончиков пальцев в ожидании большего. Ему хочется всего и сразу, чтобы хотя бы минут на десять забыть каждодневные волнения за всепоглощающим удовольствием. Быть в одежде вскоре становится просто невыносимо.       — Да, пожалуйста... — умоляет мужчина, убирая за ухо светлые пряди Юнги, и прижимает его голову ближе к своему паху.       Мин тихо усмехается, но ничего не отвечает. Ему и не думалось, что это окажется так просто — подмять под себя чужую волю парой ласковых движений. Возможно, он просто недооценивал свое умение угадывать, чего не хватает другим людям и какими способами на них можно воздействовать. Юнги не гордился тем, что ведет себя как манипулятор сейчас, но и вины за это он тоже не чувствовал. На войне все средства хороши.       Юнги опускает чужое белье, облизывает пересохшие губы и, не церемонясь, берет в рот головку члена, оттягивая рукой крайнюю плоть. Поначалу он небрежен и, кажется, даже не особо старается, но вскоре сбавляет обороты, дразня чувствительную кожу горячим дыханием и чуть касаясь ее кончиком языка, аккуратно задевая им уздечку.       — Где же Ваше чувство гордости, детектив Ким? — полушепотом спрашивает Мин с очевидной издевкой, внимая сдавленным, жалким постанываниям.       У Намджуна перехватывает дыхание от одного лишь вида Юнги, облизывающего свои аккуратные и немного опухшие губы. Он откидывается на подушку и теряется в ощущениях, сосредоточенных чуть ниже живота. Оказывается, ему достаточно так мало, чтобы потерять голову, — долгое отсутствие у них сексуальной жизни явно давало о себе знать. Когда Мин начинает говорить вместо того, чтобы делать то, что у него так отлично выходит, Намджун откровенно злится.       — Не отвлекайся, — огрызается он, надавливая на затылок Юнги, чтобы тот снова взял в рот.       Мин давится, и у него слезятся глаза, но сейчас не время останавливаться. Он втягивает щеки и расслабляет горло, позволяя налитому кровью органу войти настолько глубоко, насколько это возможно. Чужой член давит на язык, оставляя терпкий соленый вкус на его сосочках. «Почти как оливки после мартини», — думает Юнги, терроризируя мужчину под собой томным и в то же время хищным, голодным взглядом. В уголках глаз скапливаются слезы. Он чуть не забывает, как дышать, сосредоточив все свое внимание на том, что упирается в его заднее небо.       Ким без преувеличений в восторге от того, как его партнер выглядит сейчас: в кои-то веки не сопротивляется, не щетинится, принимает его целиком и почти не ведет себя упрямо. Джун двигает бедрами навстречу, сжимая взъерошенные волосы Юнги в своем кулаке и чуть оттягивая их.       — Таким ты мне нравишься больше, — голос Намджуна властный, но не без ноток нежности, а от сбитого дыхания звучит особенно притягательно.       Ким редко позволяет себе такое поведение в постели, но сопротивляться влечению кажется невозможным сейчас. В какой-то момент он даже думает, что их отношения были бы куда крепче, если бы Юнги каждый вечер вместо горлышка бутылки брал в рот его член. Намджун ухмыляется, толкаясь особенно сильно, из-за чего Мин начинает кашлять.       Именно в это время лежащий на прикроватном столике телефон прерывает их своей навязчивой мелодией — Намджун специально выбрал именно ее, чтобы не игнорировать звонки.       — Блять, — выдыхает Ким, не желая останавливаться.       — Ответь, — не заставляет ждать себя приказ.       Юнги знает, что это по работе, — он только этого и ждет. Удачный момент, чтобы увязаться вслед за Намджуном. Как тот сумеет отказать ему после такого?       Мин кладет голову на бедро мужчины, щекоча волосами чувствительную кожу внизу его живота, и делает размеренные движения вверх-вниз одной рукой, оттягивая венистую кожу твердого как камень члена. Его пальцы уже давно стали липкими, а на уголках рта блестит слюна и следы чужого удовольствия с солоноватым послевкусием. Он снова облизывает губы, не сводя строгого взгляда с детектива.       — Ну же, — произносит Юнги настойчивее, ускоряя движения рукой.       Намджун не собирается отвечать на звонок, для него сейчас весь мир — это Юнги, лежащий между его ног, и о большем даже мечтать не хочется. Но в ту же секунду, когда Мин отдаляется, а в его голосе возникают такие серьезные и настойчивые мотивы, Джун начинает понимать, что тот заинтересован в кое-чем еще, помимо банального удовольствия. Глупо было не догадаться, что Юнги жаждет приключений, особенно в контексте последних событий.       — Не смей останавливаться, — злобно отвечает Ким, пытаясь дотянуться рукой до телефона, пока его партнер продолжает уверенно двигать рукой.       Звонят действительно по работе, и, к сожалению Намджуна, у него не остается вариантов, кроме как ответить, издав разочарованный вздох. Услышав от диспетчера крайне интересную информацию о новом убийстве и весьма оперативном присутствии Хосока на месте происшествия, Ким коротко сообщает, что скоро будет. Возбуждение захватывает его в двойном объеме буквально за долю секунды.       Однако момент разрядки так и не наступает — через двадцать минут он планирует быть в доме, где произошло преступление.       — Мне нужно идти, — Намджун осторожно убирает с себя Юнги и поднимается на ноги. — Произошло еще одно убийство, — он отворачивается и не видит, как Мин закусывает губу в порыве разгоревшегося в его сознании азарта и предвкушения.       Ким собирается впопыхах, проклиная весь отдел, будто бы именно они не оставляют ему времени даже на душ. Работать в его теперешнем состоянии — удовольствие, мягко говоря, сомнительное. Быстро заправив рубашку в брюки, Намджун направляется к входной двери.       — Стоять, — Юнги, растрепанный, весь в собственной слюне, настигает его в прихожей, больно хватая за руку. — Ты не можешь так просто уйти, — он сглатывает, замолкая на мгновение, — не без меня. И не с этим, — рука Мина снова ложится на чужой пах. — Давай так: ты берешь меня с собой, а я заканчиваю начатое в машине. Согласен?       Такого предложения детектив никак не ожидал, но, кажется, он впервые захотел, чтобы Юнги пошел с ним. Возможно, дело было в хорошем минете — не хотелось бы отказываться от возможности снова испытать эти ощущения, да еще и за рулем. Может, Намджуну просто нравилось чувствовать присутствие партнера рядом, проводить с ним время и иметь хоть какую-то возможность контролировать его. Либо же Джун, наконец, готов был принять чужие амбиции и признать, что Мин Юнги знает свое дело.       — Ты будешь слушаться меня, ладно? — Ким берет Юнги за плечи и наклоняется, пристально глядя в его глаза. — Без пререканий. Собирайся скорее, я буду ждать тебя в машине, — дважды профайлеру повторять не нужно.       Спускаясь в лифте, детектив еще пару раз обдумал свое решение и пришел к выводу, что они все время будут рядом, так что ничего плохого не произойдет — он просто не позволит. Внизу Намджун садится на водительское место и предвкушает приятную поездку.

***

      — Твоя остановка, парень, — басит громила за рулем, намекая на то, что Чонгуку пора покинуть душный салон его машины. — Добро пожаловать в Вейстин.       Чон берет в руку свою сумку и молча выходит. Клубы пыли и песка летят на него, когда автомобиль трогается с места. Грязноватый район, мрачная даже в полдень улица — в общем, подходящее место для стриптиз-клуба, у заднего входа которого стоял сейчас Чонгук.       — «Вишенки»?.. — он вслух читает название заведения, недоумевая, почему отец хочет встретиться с ним именно здесь.       Невадский Вейстин — это маленький Лас-Вегас в стиле ар-деко. С игорными домами здесь, конечно, не густо, но местные клубы, бары и пляж не дадут заскучать, особенно если учесть тот факт, что относительно недавно здесь резко повысился спрос на дизайнерские наркотики. Не без помощи отца Чонгука, о чем последний, разумеется, не догадывался. Мальчик всегда жил исключительно в своем мире, а его родитель, будучи человеком скрытным и подозрительным, не любил особенно трепаться про свой прибыльный бизнес в виде сети развлекательных заведений. Невада — единственный штат, в котором проституция является легальной, и старший Чон, привыкший вести дела с древнейшей из профессий еще в Корее, не мог не задержаться в Вейстине, как только Бельведер стал для него не слишком удобен. Из-за гражданской жены, в частности, к тому же, он никогда не любил сидеть на одном месте.       Если Бельведер казался пресноватым с его серо-бежевыми зданиями — в совершенно, казалось бы, случайных сочетаниях архитектурных стилей — и четким разделением на экономические сектора, то Вейстин представлял собой как бы один целостный пейзаж: неоновые вывески, белый песок на пляже, коттеджи с фасадом из сайдинга пастельных тонов, уютные забегаловки, сигаретные лавки, ночные клубы — все это создавало атмосферу расслабленности и безмятежности, вечного праздника и неугомонной юности. Этот город казался ожившей поздравительной открыткой, а последние модные тенденции в виде гибрида типичного гардероба двухтысячных и восьмидесятых добавляли сюда лишь больше колорита. Унылость же Бельведера не спасало даже калифорнийское солнце.       Чонгук не скучал по Бельведеру, но он был разочарован необходимостью покидать город как раз тогда, когда тот стал вызывать приятные ассоциации. По дороге в Неваду отец позвонил ему один раз и сказал выбросить телефон на свалку, что парень и сделал, поэтому он даже не смог бы пересматривать фотографии своих «картин», будь они у него. Приходилось подпитывать себя воспоминаниями и новыми фантазиями.       Отголоски речного запаха в воздухе щекотали ноздри, словно терпкий мужской парфюм, и придавали и без того злачному району еще больше угрюмости. Солнце стояло в зените — Чон прикрыл глаза ладонью и заметил в тени стрип-клуба одинокого охранника. Странная местность все-таки: повсюду в Вейстине, насколько он видел из окна машины, толпилась молодежь, а здесь было необычайно безлюдно и тихо. Так пусто, что становилось даже не по себе, особенно когда Чонгук заметил в отдалении, на перекрестке, парочку подозрительных личностей, сверливших его недобрыми взглядами. Сердце забилось чаще — Мессия знал, что на перекрестах ожидаема встреча с Дьяволом.       — Подвал, — только и сказал вышибала, пропуская парня внутрь.       В это время клуб был закрыт для посетителей, но вряд ли бы кто-то задержался здесь в рабочие часы. Унылые, мрачные тона каменных стен вызывали как минимум чувство траура. Покосившаяся неоновая вывеска в виде ягоды вишни работала лишь наполовину. Из нее торчали провода, сверкая искрами на плесень и мутные разводы, приютившиеся на поверхности стен. Тусклый свет голых лампочек падал на скромный бар, за которым лениво протирал посуду средних лет бартендер, и отражался от полированной поверхности трех пилонов, неподалеку от которых приглушенно вели беседу две женщины-танцовщицы с испанским акцентом, не торопясь потягивая папиросы. Их целлюлитные бедра обтягивали высокие сапоги из искусственной кожи, в курчавых волосах поблескивали детские заколки-вишенки.       «Грязное место, — комментирует Бог в голове юноши своим замогильным голосом, — для падших душ».       — Ах, Чонгук-а! — старший Чон поднимается со своего места, хлопая сына по плечу, когда тот заходит в сырой подвал, неловко имитирующий внутреннее убранство офисного кабинета. — Извини уж, что встречаю тебя в таком месте.       Чонгук вздрагивает от чужого прикосновения, будто от электрического тока, но его отец не обращает на это внимания.       — Скоро наступит твой день рождения, — день рождения Чонгука будет не скоро, — поэтому я решил сделать тебе подарок. Даже два, — самодовольно ухмыляется мужчина, смахивая на пол пепел от сигары. — Во-первых, клуб теперь принадлежит тебе. В наших с тобой интересах сделать так, чтобы людей здесь стало навалом. Вечером сюда подъедет специальный человек и вы обговорите, каким ты хочешь видеть этот клоповник. Толковый парень, наш свояк, свое дело делает быстро, — Чон делает глубокую затяжку, пряча свободную руку в кармане широких синих брюк. — Во-вторых, я подыскал для тебя работу, в которой очень пригодятся твои мышцы, — произносит он с гордостью и хитро щурится. — Будешь выбивать долги из моих нерадивых клиентов. Машину я тебе подгоню.       Парень лишь молча кивает в ответ, внимая всем словам отца. На фоне своего родителя он всегда становился бесплотной тенью, покорной и смиренной, ведь в Библии сказано, что отца следует почитать всем своим сердцем.       — Обналичь деньги на кредитке и впредь не пользуйся ей, — строго произносит старший Чон, заставляя Чонгука затаить дыхание от страха. — Это, — мужчина кладет свою жилистую руку на две стопки зеленых купюр, лежащих на столе, — на косметический ремонт «Вишенок». А это, — отец берет со стола рацию, — на случай, если у тебя возникнут вопросы. Знаешь, что делать с особенно упрямыми должниками?       Юноша отрицательно махает головой, опустив глаза в пол.       — Устрой им путешествие к Гранд-Каньону, — смеется мужчина, после чего отдает небрежный жест рукой в сторону двери, намекая сыну на то, что он свободен.       Тяжелой походкой Чонгук поднимается по лестнице, едва справляясь с переполняющей его обидой. Гнев распирает черепную коробку, откликаясь шумом в ушах. Глаза краснеют от подступающих слез. И как только отцу в голову пришло бросить его в это пристанище разврата? Он не хочет быть частью той скверны, что распласталась пылью и паутиной по каждому углу этого злосчастного клуба. Внезапно его размышления, полные праведной ярости, прерывает надрывный женский плач. У одного из шестов, спрятав лицо в руках, сидит совсем юная девушка и непрерывно рыдает, пока ее коллеги невозмутимо делают растяжку. За спиной у девочки расправлены искусственные белые крылья, в волосах — позолоченный нимб из проволоки.       — Почему ты плачешь, ангел? — тихо спрашивает Чонгук, кладя руку на ее голову.       — Я, блять, ненавижу это место, — сипит танцовщица, которой по виду едва исполнилось восемнадцать. На ее детском личике нет ни одной морщинки, по пухлым щекам размазалась густая черная подводка и синяя тушь. — Мой парень трахает мою лучшую подругу, а я даже не могу съехать от него!.. — она издает громкий всхлип, хватая ртом воздух. — Кручу здесь задницей за гроши и даю без резинки за чаевые, потому что никто не хочет брать на работу малолетку... Да и не умею я ни хрена...       Чон садится перед ней на колени, расстегивает дорожную сумку и без единого сомнения достает оттуда все отцовские деньги.       — Забирай, — парень сует купюры в дрожащие руки танцовщицы. — Забирай и никогда не возвращайся ни сюда, ни к своему парню. Ангелам здесь не место.       Девчонка смотрит на него осоловело, прижимая к груди кипу зеленых бумажек, а затем молча убирается прочь, цокая по полу своими высокими шпильками.

***

      В этот раз все работают более систематизировано, что не может не радовать Хосока. Намджун предлагает ему дождаться, пока криминалисты закончат свое дело, но Чон слишком нетерпелив, потому они осматривают место происшествия параллельно с экспертами. Криминалист в специальных очках склоняется над трупом с портативным источником света, пытаясь получить следы преступника с помощью порошка. Отпечатков пальцев нет — придется проводить исследование в лаборатории на предмет потожировых выделений. От них едва ли уберегут любые перчатки.       — Кто эта женщина? — решает уточнить Ким.       — Домохозяйка, гражданская жена отца нашего подозреваемого, — сухо отвечает Чон. — Пролежала мертвой всю ночь, убита предположительно тем вечером.       Каждый из детективов пытается сосредоточиться на осмотре места преступления, но выходит это с трудом как у Намджуна, так и у Хосока. Их взгляды безустанно косят в сторону Юнги, впрочем, на профайлера сегодня все то и дело поглядывают.       Мин знает уже от момента, как он вышел из машины и сплюнул на газон сперму, что всем по ту сторону сигнальной ленты он покажется как минимум странным. Ему не хотелось бы отличаться, но он неизбежно привлекает всеобщее внимание, когда его миниатюрная фигура проскальзывает под ленту и выглядывает из-за спины детектива Кима; когда он нервно поправляет свои отросшие светлые волосы; когда блуждает, завороженный, по гостиной, глядя на труп под разными углами, что-то бубня себе под нос.       — Я бы хотел, чтобы вы ушли, как только закончите все осматривать, — беззлобно произносит профайлер, замечая, что криминалисты уже удалились.       Намджун и Хосок переглядываются и послушно выходят на задний двор, решая обсудить детали там.       Чон складывает руки на груди и упрямо делает вид, будто разглядывать бассейн сейчас в разы полезнее, чем завести диалог с напарником. Он бы с радостью как-нибудь задел его, уколол или съязвил, только уязвленная гордость не дает заговорить первым. По-ребячески, конечно, но мужчина действительно обижен и имеет на это все права.       Намджуна же молчание раздражает. Хочется заполнить напряженную тишину хотя бы неловкой шуткой, но в голове — пустота. Спустя некоторое время Ким сдается и решает заговорить первым, чувствуя вину за то, что наговорил по телефону ночью.       — Не трись возле него, прошу.       Хосок злобно сжимает челюсти. Лучше бы Ким молчал.       — Я, по-твоему, домогаться его буду? Да ты сам привез его сюда, а я, увы, не могу оставить вас наедине — это мое расследование тоже. К тому же, я не... — он делает продолжительную паузу и выглядит немного смущенно, — не гей. Зачем ты привез его, к слову? — детектив смотрит прямо в глаза Намджуну, так пристально, будто вот-вот разглядит его насквозь. — Как он тебя уговорил? — из всех возможных вопросов ему удается подобрать самый точный.       На лице Кима не дрогнул ни один мускул, хотя внутри него от воспоминаний о сегодняшнем утре разлилась кипящая нега. Пару минут он думал о словах, сказанных Хосоком, находя в них довольно много рационализма.       — Решил, что его помощь будет полезна для расследования, — начал издалека Намджун, пряча руки в карманах и пожимая плечами. — Ты сам это знаешь. Он не уговаривал — просто попросил.       Подумав еще пару секунд, Ким добавил:       — Мне кажется, тебе хватит ума не домогаться до парня своего коллеги, — Намджун улыбнулся, протягивая Чону свою ладонь. — Я был неуместно груб, когда позвонил тебе сегодня ночью, но и ты впредь не планируй что-то с Юнги за моей спиной. Договорились?       Хосок дружелюбно пожимает ему руку, но, как и всегда, остается при своих мыслях.       Юнги, находящийся сейчас в гостиной, вздыхает, прикрывая глаза, и возвращается в прихожую, а затем медленно продвигается вглубь дома, словно крадясь, повторяя предположительный путь Чонгука. Мин, как и детективы, не сомневается, что убийцей является именно он. Почерк идентичен.       — Ты застаешь свою жертву врасплох, поэтому она не успевает начать сопротивляться, — шепчет Юнги, минуя арку. — Ты перерезаешь ей горло, потому что ненавидишь ее так же сильно, как и Барбару, — однотипность этих двух убийств была очевидна для Мина, потому он связал их в серию. — Но почему ты так презираешь эту домохозяйку, с которой живешь под одной крышей?       Мужчина застывает на месте, поворачивая голову к настенному зеркалу в позолоченной раме.       — За что ты мстишь? Что разозлило тебя, Чонгук? — Мин ухмыляется собственному отражению, щуря глаза. — То, что она белая? Или то, что она блондинка? — он медленно переводит взгляд на изуродованный труп. — Или то, что она женщина твоего отца, но не твоя настоящая мать?       Юнги заходит за спинку дивана, через которую перекинута голова убитой женщины. Он предполагает, что Чонгук тоже стоял здесь, когда рассек ее трахею и сонную артерию.       — У тебя к ней личная неприязнь, как и к Барбаре, но в этот раз ты аккуратен, почти сдержан. Это уже не первое твое убийство, ты оставляешь меньше следов, и все же... — Мин обходит диван и присаживается на корточки у обглоданных ног жертвы. — И все же ты по-прежнему изобретателен и полон идей. Тебе мало просто перерезать ее горло, — взгляд мужчины падает на бокал с пролитым яичным ликером, в котором осталась золотая цепочка, — ты пытаешься что-то показать. Что-то, кроме своей неприязни. Ты уделяешь внимание мелочам.       Мин становится напротив жертвы, сложив руки на груди, и пытается сосредоточиться на деталях. На теле этой женщины, как и на теле Барбары, было до абсурдного много украшений, только в этот раз все они были исключительно из золота и жемчуга. Неспроста, думается Юнги. Все это убранство каким-то образом сочетается с треугольным бокалом, испачканным изнутри желтым вязким ликером. Профайлер разворачивается в сторону бара и замечает одинокую бутылку «Advocaat» на столе. Наверняка выбор на этот напиток пал не случайно, ведь ассортимент алкоголя на полках впечатлял своим количеством и качеством. Юнги решает, что символ золота играет здесь особую роль.       Скрипя свежими бахилами, Мин поднимается на второй этаж, думая о том, что значат раны на ногах женщины. Этот символ Юнги пока разгадать не мог, он не вызывал никаких ассоциаций, поэтому профайлер решил отвлечься на комнату Чонгука. В одном из помещений на втором этаже послышалась вспышка камеры — где-то неподалеку продолжал свою работу криминалист.       Как и внизу, комнаты второго этажа были просторными и не отличались сложностью интерьера. Комната Чонгука, однако, была особенной. Точнее, левая ее стена, на которой не было видно пустого места: распятия, обычные католические кресты, лики святых в неповторяющихся рамках икон и в виде миниатюр, умещающихся в бумажнике, четки на кнопках-гвоздиках, желтеющие открытки с ангелами — все здесь буквально кричало об одержимости Чона. Юнги не был уверен, что нашел бы сколько же атрибутики у особенно набожной старушки или даже у священника. Особое внимание профайлера привлек тот уголок стены, на котором Чонгук оставил собственные зарисовки. Почти все из них являлись эскизами его татуировок (Мин хорошо запомнил их во время допроса), но были здесь и весьма качественные копии целых библейских сюжетов. Именно эти рисунки Юнги решил досконально изучить дома, снимая их с гвоздя. Он даже через перчатки чувствовал, что бумага была плотной, без ворсинок, — подозреваемый, видимо, любил рисовать и не скупился на материалы.       Пока мужчина бережно собирал интересующие его работы, из-под одной из них выпал клочок бумаги с еще одним наброском. Мин зажал бумажку между большим и указательным пальцем и изумленно вскинул брови — это был его портрет.       — Крокодил! — послышался внизу крик Хосока, и Юнги тут же метнулся к окну, раздвигая рукой жалюзи.       Из-за угла дома выползло несколько рептилий, их пасти были перепачканы в крови. В крови жертвы, по всей видимости. Мин поспешил вернуться к детективам, держа подмышкой рисунки подозреваемого. Свой портрет он спрятал в карман брюк, не в полной мере отдавая отчет этому поступку.