Мессия

      — Ким Тэхен, очень приятно, — молодой мужчина протягивает Чонгуку свою загорелую руку с часами из стали «Oystersteel» на запястье, поджимая уголки губ в подобии улыбки. — Ваш отец нанял меня, чтобы помочь с... — Тэхен многозначительно оглядывает заплесневелые стены «Вишенок», — декором. Все его заведения выглядят весьма однообразно изнутри, но Вы, по его словам, имеете особый вкус.       Чон не стал пожимать руку незнакомцу, на что последний презрительно хмыкнул, чуть закатывая глаза. Он не любил людей с плохими манерами. Тэхен должен был приехать сюда еще вечером и хотел извиниться за опоздание, но резко передумал.       — Не из болтливых, да? — Ким отряхивает широкие лацканы своего зеленого пиджака нервным движением, пока Чонгук не сводит с него пристального взгляда, полного подозрения. — Тогда сразу к делу: какие изменения я должен внести? — мужчина достает из кармана брюк телефон, готовый записывать.       В ответ на это юноша внезапно и необратимо уходит в себя; его глаза становятся стеклянными, взгляд — пустым. Быть может, отец, на самом деле, был снисходителен к нему, а не жесток. Сейчас ему предоставлялась отличная возможность для реабилитации грешников и приобщения их к своей вере. Дар судьбы, не иначе. Это место определенно должно было стать особенным.       — Название... — тихо, но с уверенностью в глазах произносит парень.       — Название? Лично я не вижу ничего плохого в «Вишенках», — повседневно отвечает Тэхен, подмигивая женщинам на пилонах. — Так что на счет него?       — «Содом и Гоморра» — таким должно быть название, — Чонгук становится еще смелее.       — Мгм... — тянет Ким, делая вид, что он совершенно не удивлен таким выбором, ведь клиенты у него были самые разные. — Что еще? Сейчас в ходу ностальгия по двухтысячным — мода циклична, — усмехнулся он.       Ким Тэхен соврет, если скажет, что не заметил, как этот странный мальчик вмиг загорелся идеей. Тот будто бы глядел сквозь него, до безумия увлеченный собственными фантазиями, и говорил, говорил, говорил... Мужчина же стоял смирно и даже не пытался более шутить — у него глаза на лоб лезли от пожеланий Чонгука. Закончив, Чон протянул ему увесистую пачку долларов, спрашивая, хватит ли этих денег.       — Думаю, хватит, — ответил Тэхен задумчиво и добавил: — А что на счет стен? На них плесень. Антисанитария, знаете ли...       — Не трогайте стены, — встрепенулся Чонгук, — На них следы греха. Люди должны видеть их и ужасаться.       — Не сомневаюсь, что они будут... — саркастично замечает мужчина.       Этим же вечером в заново открытом «Содоме и Гоморре» рабочие разбили узкие решетчатые окна, чтобы вскоре на их месте переливались яркими цветами узорчатые витражи. От пилонов Чонгук твердо решил избавиться, чем вызвал разочарование у Тэхена, — уж больно тому приглянулись испанские танцовщицы. Дешевые столики также ждала свалка — Чон потребовал заменить их одним единственным столом, который своей длиной охватывал бы почти весь периметр помещения. Больше всего, однако, не повезло бару: теперь там должны были подавать исключительно красное вино в золотых чашах. Коктейльное меню больше не имело смысла. Края винных стеллажей планировалось заставить бутылками оливкового масла (на вкус главного Помазанника), а в самом низу, там, где далеко не каждый заметит, простаивал бы в темноте яичный ликер «Advocaat» в напоминание о недавних трудах Мессии — не для продажи, очевидно. Первое же его отмщение должно было поселиться в самом камне стен перенасыщенным светом нескольких неоновых вывесок, каждая из которых повторяла сложенные в молитве ладони. Меж цветных рук рабочие уместили бы полки таких же однообразных томов Библии в черных обложках.       «Содом и Гоморра» теперь был не только бездной разврата, но и последней надеждой грешников прикоснуться к священному таинству. По крайней мере, так казалось новому хозяину клуба, когда он с трепетом разглядывал фарфоровые лица выкупленных у местной церкви статуй Девы Марии и Иисуса Христа, искусственный румянец которых перекрывало жесткое свечение неоновых вывесок.       Переустройство этого злачного места было закончено в рекордные сроки. Такая работа требовала по своему объему явно более пары дней, но, как и сказал старший Чон, Ким Тэхен делал свою работу хорошо, да еще, оказывается, и быстро.       В преддверии вечера понедельника любопытная толпа проследовала за неоновым крестом на крыше всеми забытого клуба, как юркие мотыльки, слетающиеся на уличный фонарь. Фруктовый пар электронных сигарет ложился мягким шлейфом на винный спирт, юные грешники оставляли влажные следы красной помады на щеках изваяний великомученников. Они делали похабные фотографии с матерью Иисуса, лениво кивая головой в ритм популярных сейчас поджанров грязного южного хип-хопа, даже не подозревая, что поднимают свои позолоченные кубки под отходную по Барбаре Робертс.       Все думают, что это просто стиль, когда складывают руки в молитве для очередного фото, вздымая к потолку густо накрашенные глаза с притворной скорбью на лице. Первые посетители слишком молоды, чтобы быть разборчивыми, поэтому их устраивает скромный выбор напитков и отсутствие закуски, а плесень на стенах и сырость помещения навевают на них антураж секс-подземелья. Однако по-настоящему яркими красками клуб заиграл, когда в работу включились вейстинские дилеры. Старые «Вишенки» всегда были просто яркой оберткой для теневого бизнеса местных наркобаронов, но Чонгуку знать об этом не обязательно.       За длинным столом компания из двенадцати человек передает друг другу толстый джойнт, пока другие случайные посетители мнут кожу на висках, непроизвольно закатывая глаза, явно не готовые к ядреному порошку в своем носу. Грязный товар, с множеством примесей, но почему-то всем везет этим вечером и пока обходится без скорой. Дилеры отстаиваются в стороне меж полками с Библией, безучастно наблюдая за происходящим вместе с Тэхеном, оценивающим дальнейшие перспективы воцарившейся здесь вакханалии. С девочками за шестами, по его скромному мнению, было бы еще веселее.       Сложно сказать, кого пришло больше: парней или девушек. Большинство гостей не были похожи ни на тех, ни на других, и, возможно, осознанно не хотели причислять себя к одному из полов. Одинаковые в своем разнообразии, они, в отличие от других жителей Вейстина, носили будто бы сценические костюмы, выглядящие как смешение гранжа, готики и чего-то такого, что можно увидеть разве что на карнавале среди клоунов. Яркий блестящий макияж на их бледных лицах напоминал то ли следы побоев, то ли вульгарный грим. Стоило им опьянеть, как вся косметика поплыла вниз по щекам и подбородку. С пухлых губ капало сладкое вино, с нарощенных ресниц — слезы эйфории.       Диджей, нанятый буквально утром этого дня, доводит плейлист до агрессивного фонка, что бьет по чувствительному слуху словно дрель, и в этот же момент Мессия появляется на пороге гудящей коробки, за дверями которой самолично возвел город разврата. Он явился в ночи — нужно было разобраться с первым должником в списке. Уставший, Чонгук снял с себя футболку, насквозь промокшую от пота, чтобы избавиться от духоты. Грешники проявили интерес; кто-то похабно присвистнул, откровенно впечатленный мощным телом, хозяин которого стоял в дверях собственного клуба, то ли парализованный смятением, то ли просто позволяющий всем присутствующим как следует себя разглядеть.       Он проследовал вглубь толпы, идя на свет неонового креста у фронтальной стены, точно такого же, как на крыше здания, только до самого потолка. Мессия одарил сочувственным взглядом людей, что были еще так юны, но уже успели пасть настолько низко. Они увлекали друг друга в страстные поцелуи с привкусом винного перегара, шептали сальные шутки друг другу в уши и глядели на хозяина клуба с неприкрытым желанием, выдыхая в его сторону густой сладкий пар, витающий сизой дымкой в потолке, затмевая тусклый свет лампочек на длинных проводах.       Чонгук становится спиной к неоновому кресту, разводя руки в стороны на уровне плеч, ладонями вверх. Фиолетовый свет окантовывает рельеф его мышц и путается в волнах черных волос на голове. На лице Мессии — скорбь Спасителя по роду человеческому, застывшая в жалобно сведенных к переносице бровях. В его ладонях — невидимые гвозди, однако боль, которую он испытывает, глядя на ютящихся здесь грешников, ощущается им физически. «Содом и Гоморра» — это город грехов и его личная Голгофа.       Семплированный трек зацикливается на электронных ударах тарелок в фоне барабанной трели. Жесткий бас щелкает в головах грешников, и те припадают к ногам Мессии в жажде прикоснуться к нему. Полчища глаз — в комочках туши, в потекшей подводке, со стразами на кончиках ресниц и пылью теней на веках — прикованы к лицу своего спасителя. Они презирают его святость, хотят опорочить ее, но в то же время уповают на снисходительность Посланника, как низвергнутые в адские пучины демоны в шкурах невинных овец. Накладные ногти длиной в палец соблазнительно царапают стальной пресс, чуть подернутые дрожью руки, большие и миниатюрные, гладят спину, плечи, шею и поясницу, однако Мессия непоколебим.       Он ничего не чувствует, когда его взгляд задерживается в разрезах чужих порванных джинсов, висящих на бедренных косточках какой-то девчонки с таблеткой «кристальной любви» под языком. Он не ведется на то, как чужая борода щекочет живот, как мужчины оставляют чернильные следы помады на его терновом венце, как они выгибаются, прося его ласки. Он принимает посланное Богом испытание с достоинством, не реагируя на игрища суккубов и инкубов, ползающих у него в ногах.       До тех пор, пока не видит среди них одного особенно проворного, потому как он одним своим видом пробуждает в сознании чересчур приятные воспоминания. Чонгук не уверен, парень это или девушка. У демона волосы до плеч с темными корнями и высветленной длиной. На нем нет никакой косметики — его лицо украшено тенью впалых скул, а глаза красные и печальные, словно заплаканные, с надрывом и немой трагедией. Черная одежда на пару размеров больше контрастирует с мертвенно-бледной кожей. Когда паучьи пальцы демона, увешанные кольцами из потемневшего металла, блуждают в районе ширинки парня, он чувствует слабость в бедрах, вдоль его спины пробегают мурашки, и Чонгук резко бросается прочь под разочарованные стенания толпы.       — Кресты, статуи, Библия... Все это изначально было тщательно продуманной стратегией, да? — с искренним интересом спрашивает Тэхен, когда Чонгук, оставив полюбивших его грешников, случайно натыкается на мужчину в особенно темном углу клуба. — Это то, что предпочитает молодежь сейчас? Богохульство? — ухмыляется Ким под хохот дилеров, поглядывающих на потерявших всякий контроль детей.       — Священное писание не умрет никогда, — отвечает парень, тяжело дыша, и смиряет мужчину своим характерным взглядом с холодом пустоты и одержимой страстью. — Бог вечен.       Тэхен согласно кивает головой, расстегивает верхние пуговицы своей голубой рубашки и понимающе мычит, предвкушая, как расскажет местным проституткам престранную историю о владельце «Содома и Гоморры».

***

      Детективы покидают кабинет начальника отдела. Дело Чон Чонгука снова открыто, несмотря на практически полное отсутствие материалов по убийству Барбары Робертс. Подставное лицо планируют сегодня же отпустить из тюрьмы, разговоры полиции с прессой — под стражайшим запретом. Намджун не может скрыть замешательства на своем лице, Хосок же как всегда собран и непоколебим, разве что глубокие синяки под глазами выдают его усталость. Люди в офисе погружены в работу, встревоженные новым жестоким убийством, однако никто здесь не склонен пропускать подобные невзгоды слишком глубоко в свое сердце. В конце концов, это отдел убийств.       — Полагаю, через пару дней наши пути разойдутся, — Чон вырывает своего напарника из прострации, кладя ладонь на его плечо. — Пойдем, постоишь со мной, пока я курю.       Хосок может сколько угодно прикрываться беззаботной улыбкой, но Ким не глуп. Он видит, что дело Чонгука влияет на его коллегу больше, чем тот готов признать. Детектив Чон наверняка плохо спит и стал курить слишком часто после их последнего допроса (причем довольно неудачного, что пошатнуло профессиональное самолюбие каждого из них), не говоря уже про обострившуюся у него экзему.       Они выходят на балкон здания, где стоят их коллеги из отдела по борьбе с наркотиками, обсуждая недавний наплыв дизайнерских курительный смесей и порошков в Вейстине.       — Странно это, не находишь? Тамошние дилеры обычно попадались только с чистой дурью — их испанские поставщики в вопросе качества щепетильны.       — Видимо, в бизнесе появилось новое лицо. Конкурент или, может, новый деловой партнер.       Хосок прикуривает, внимательно слушая чужой разговор, и тут же помечает что-то в своем журнале, зажав сигарету в зубах. Полицейские из соседнего отдела вскоре возвращаются в свой офис.       — Мы с тобой все время работали бок о бок, — Чон внезапно принимает сентиментальное выражение лица, поддаваясь ностальгии, — но шеф прав: кто-то из нас должен остаться здесь и решать местные беспорядки, — он выдыхает в сторону большое облако дыма.       Ким чувствует подкоркой, что этим «кем-то» вероятнее всего будет именно он. Сложно сказать, смущает его этот факт или радует. Намджун здраво оценивает свои силы и понимает, что от Хосока в этом деле пользы будет больше, чем от него: тот проворнее, хитрее, способен на то, на что Ким не пойдет. Он считает, что заслужил хотя бы щепотку безопасности и стабильности, которые как раз замаячили на горизонте его отношений с Юнги. К тому же, Джун никогда не подводил отдел: исправно вел документацию, закрывал дела в сроки и оставался неподкупным всякий раз, когда предлагали взятку. У него были все права остаться работать в Бельведере, пока детектив Чон ставил бы себя под риск в Вейстине.       Вздохнув, Ким опускает взгляд и решает поделиться своими мыслями.       — Я останусь здесь, — как бы Намджун ни старался звучать уверенно, на последних словах его голос все же дрогнул. — Будет лучше, если поедешь ты.       Некоторое время Хосок молчит, делая быстрые затяжки, и смотрит в пол, размышляя о чем-то.       — Независимое расследование больше не актуально, очевидно, но мне по-прежнему нужна помощь Юнги, чтобы поиски шли быстрее. Кто знает, в какой момент может пригодиться переговорщик, вроде него? Возможно, Чонгук сам захочет сдаться после учтивой беседы. Ты ведь знаешь, как ловко он умеет находить общий язык со всеми этими сумасшедшими...       Намджун на это не согласен. Его тело за секунду сковывает напряжение, и он словно превращается в камень, который, увы, все еще чувствует. Не в силах собрать мысли воедино и найти нужный ответ на возникшие за мгновение вопросы, Ким пристально смотрит в глаза напарника, будто ждет, когда тот скажет, что всего-то глупо пошутил. Ким не отпустит Юнги в другой город — ни одного, ни тем более со своим непредсказуемым коллегой.       — Нет, это уже слишком, — твердо заявляет Ким, — не перегибай палку, Хосок. Юнги останется здесь, со мной.       Этот вопрос Намджун даже не собирался обсуждать. Только не сейчас, когда у них с Юнги все вот-вот стало налаживаться и среди бесконечных переживаний появились едва заметные проблески надежды.       — Я серьезно: он никуда не поедет.       — Твое разрешение не нужно ни мне, ни ему, — справедливо замечает Чон, оставаясь беспристрастным. — Ведешь себя, как полный придурок. Думаешь, ему бы это понравилось? Мы все взрослые, серьезные люди, так что хватит играть в ревнивого мужа из второсортной мелодрамы.       В глубине души Ким признает чужую правоту, но его мысли и чувства, те, что на поверхности, упрямо диктуют одну и ту же тактику. После разговора с Хосоком на него снова начинает давить беспокойство, и Ким не понимает, куда от него бежать. Тупик. Впервые за целый год с лишним детектив так остро чувствует, что Юнги пора отпустить. Намджуну сложно найти себе объяснение; ответ, который он искал так долго, наконец пришел к нему, появился, казалось бы, из ниоткуда, не оставляя возможности не согласиться. Ему тяжело принять это, однако привязывать к себе Юнги изо дня в день — еще тяжелее. Особенно учитывая то, как хорошо у него выходит его работа — Намджун бы никогда не смог заниматься своим делом с такой же страстью.       Погруженный в бесконечно угрюмые мысли, Ким уходит с работы пораньше, делая ставку на то, что начальник этого не заметит, а Чон проявит снисходительность и прикроет. В его голове сейчас столько всего, что кажется, будто она взорвется с минуты на минуту. Однако разговаривать с кем-то о своем состоянии он не желает — его никто не поймет, да и не с кем, в общем-то.       Путь детектива простилается до ближайшего к участку бара, где, как правило, проводит время молодежь, а значит Намджуна там никто не узнает, что однозначно ему на руку. Усталость обхватывает его за талию, смятение кладет голову на его напряженное плечо, а отчаяние оставляет алеющее пятно на его шее — Ким изнурен до предела, потерян в своих собственных мыслях, коим не в силах найти конец и начало. Юнги бы сказал, что он слишком много думает.       Намджун заказывает сразу несколько шотов с водкой и выпивает их залпом, едва успевая делать между ними перерывы. После пятой стопки голова, как ни странно, становится менее тяжелой, и кажется, что среди водоворота мрачных идей и невыносимых эмоций виднеется обнадеживающий просвет. Ким начинает разматывать клубок своих липких, гадких размышлений, вытягивая из него каждую мысль, словно нитку.       С одной стороны от него встает Юнги, что пребывает в вечном заточении из четырех стен, обреченный на протяжении всей своей жизни раз за разом раскрывать личности тех преступников, которых давно уже изучили в десятках документальных фильмов. Этот молодой мужчина лишен возможности самореализации, в его глазах нет огня, зато он окружен иллюзией безопасности, которой Намджун утешает свою тревогу, в которой меньше волнуется и совершенно ничего не боится, в которой он сильный. По другую сторону — Мин, идущий на риск, тот, без кого иной раз преступление раскрыть просто невозможно, с пылающими страстью глазами и наполненный желанием жить, но не прячущийся за спиной Кима, а такой, кому он и вовсе не нужен. Мин где-то далеко, в Нью-Йорке, где вокруг него много людей, но сам он всегда в центре, а Намджун может лишь бесконечно им гордиться, наблюдая издалека. В какую сторону устремиться, детектив не знает, не может определиться, кого он должен выбрать: тепличного Юнги с начатой бутылкой вина в руке или уверенного в себе профайлера Мина, что завоевал сердце отдела убийств в Нью-Йорке своей находчивостью и профессионализмом?       — Судя по Вашему лицу, день у Вас не задался, — на соседний стул у барной стойки садится незнакомец, заказывая себе стопку ликера.       — Мягко сказано, — ухмыляется Джун, бросив мимолетный взгляд на загорелого мужчину с едва заметной щетиной и густыми бровями.       — Детектив Ким, я прав? — тянет улыбку незнакомец, щуря глаза. — Мы с Вами однофамильцы — забавное совпадение.       Намджун кивает головой, не придавая особого значения тому, откуда мужчина знает его имя. Бельведер — не столь большой город, чтобы слишком переживать о таких вещах. Мистер Ким расстегивает свой зеленый пиджак, чтобы сесть поудобнее, и поправляет воротник рубашки, голубой, как море на побережье Майами.       — А не Вы ли случайно вели дело того мучачо, что прирезал девчонку из бизнес-квартала?       — Не-а, — отвечает Намджун, считая Чонгука сугубо делом своего напарника, и мысленно определяет происхождение собеседника как смешанное — испанское слово немного режет слух.       — Я понял, — мягко произносит незнакомец и решает вернуться к исходной теме: — Так что же случилось, м? В чем Ваша проблема, уважаемый офицер-однофамилец?       — Полагаю, я веду себя, как ревнивый муж из второсортной мелодрамы... — Джун цитирует Хосока, пожимая плечами, и икает, тут же прикрывая рот ладонью.       — А-а-а, — Ким разводит руками, издавая хриплый смешок, — так дело в женщине! Ах, дело всегда в женщинах, чтоб их! — смеется мужчина, кладя руки на колени, согнув их в локтях. — Сеньориты порой сами не знают, чего хотят, — мимика Кима полна актерской экспрессии, голос громкий, но низкий, баритонистый, — однако не стоит лишать их свободы выбора, даже если он кажется Вам неправильным. К кому она кинется в объятья, когда поймет, что совершила ошибку: к мужчине, который поддержал ее глупую, самонадеянную затею, или к эгоисту, что запер ее в четырех стенах, лишив всего азарта жизни, заставив вянуть, словно розу в ржавой воде из-под крана?       Детектив внимает чужим словам и окончательно решает довериться Юнги, однако до конца непонятно, кто принимает этот выбор: сам Намджун, загадочный мистер Ким или же водка. Его по-прежнему охватывает страх и ужас, стоит ему хотя бы на секунду представить, как Мин может пострадать. Но неужели лучше та понятная и предсказуемая жизнь, в которой его партнер будет страдать из-за него каждый день, прячась под одеялом с застеленными вином глазами? Ответ очевиден.       Пожав руку своему случайному знакомому, мужчина, немного пошатываясь, покидает бар и вызывает такси домой.

***

      Юнги развалился за кухонным столом, подперев голову рукой. В вырезке стеклянной пепельницы тлела уже не первая сигарета, пока профайлер упорно изучал на своем телефоне электронный документ с содержанием Библии, периодически поглядывая на фотографии с мест преступлений, предоставленные детективами. Не по правилам, конечно, давать ему на руки все эти документы, но как они могли устоять перед его просьбой?       Намджун оказывается дома незадолго до окончания своей смены, без проблем открывая входную дверь и про себя замечая, что он уже вполне трезв. Ким вымотан и успел ужасно соскучиться по Юнги. Он рассчитывает на приятный вечер — в его руке бутылка шампанского, которую Джун купил заранее по приезде на свою улицу, в местном магазине алкогольных напитков.       Аккуратно закрыв входную дверь, Ким направляется на кухню, совершенно не ожидая увидеть там столь увлеченного работой Мина. На самом деле, он был рад, что Юнги встречает его в таком виде, а не безбожно пьяным и абсолютно подавленным, однако волнение все равно взъерошило его сознание (самую малость).       — Привет, — Намджун ласково улыбнулся, поставив бутылку на стол среди множества фотографий. — Есть что-нибудь интересное? — он приобнял Юнги со спины и ненавязчиво поцеловал его в шею, надеясь, что тот не почувствует запах алкоголя.       — И да, и нет, — протянул Мин, не в силах оторваться от документа, и сделал медленную затяжку. — В нашу первую встречу Чонгук говорил вещи, которые вызвали у меня ассоциации с христианством. Его убийства выглядят довольно символично, и я подумал, что Библия могла бы помочь подробнее раскрыть его мотивы... — мужчина дочитывает очередной стих и переводит взгляд на детектива. — Как на работе? У нас появился повод что-то отпраздновать? — Юнги кивает головой на бутылку шампанского, обнимая Джуна за шею одной рукой.       — Мне кажется, ты тот человек, который действительно способен понять такого, как Чонгук, — задумчиво произносит Намджун, с гордостью признав, насколько тщательно все-таки Юнги подходит к своей работе. — Я бы не сумел. Даже не стал бы заниматься всем этим, — детектив берет в руку случайную фотографию, на которой криминалист запечатлел лицо жертвы, и кладет ее обратно.       Юнги не уверен, можно ли это считать комплиментом, потому решает промолчать, однако одну вещь он знает наверняка: ему действительно хочется понять тихого с виду юношу, который совершил уже второе жестокое убийство. Сначала это казалось профайлеру чем-то вроде головоломки или паззла, будто серия убийств — это настольная игра, а не ужасная трагедия. Он всегда был немного циничен. Понимать мотивы людей еще не значит быть человеколюбцем.       Однако когда мужчина находит в комнате Чонгука свой портрет, это становится чем-то личным. Мин становится одержим наваждением и не замечает, как проводит целый день в попытках отразить в своем мышлении чужие мысли, примерив на себя шкуру серийного убийцы.       Джуна очаровывает настолько увлеченный, сконцентрированный Юнги, и когда тот обнимает детектива в ответ, Ким не может поверить, что это его жизнь и когда-то в Нью-Йорке Мин Юнги действительно выбрал его, простого детектива.       — Ты не ответил, есть ли у нас повод для шампанского.       — Можно сказать и так, — Намджун ухмыляется, принимаясь открывать бутылку. — Чон Хосок уезжает в другой город, почему бы не отпраздновать это? — шутит мужчина, доставая бокалы с верхних полок кухонного шкафа.       — Зачем? — Мин растерянно хлопает ресницами. — Куда?       Детективу не хочется говорить об этом, но, раз уж он сам начал, выбора нет. Он вздыхает, присаживаясь на стул рядом с Юнги, и сжимает в руке бокал, не сводя взгляд с партнера.       — Я бы хотел, чтобы ты выпил со мной, — Намджун помнит о проблемах Мина с алкоголем, но уверен, что они не станут перебарщивать и просто расслабятся. — Хосоку кажется, что наш убийца сбежал в другой город. Он хочет проследовать за ним, — продолжает мужчина, когда Юнги наливает себе шампанское.       Профайлер осушает пол бокала, докуривает сигарету до фильтра и твердо заявляет:       — Я поеду с ним. В случае переговоров моя помощь будет критически необходима.       Мин хотел было сказать, что, помимо прочего, он может стать идеальной приманкой для Чонгука, но решил придержать язык за зубами. Намджун и без того резко отреагирует на его слова — нужно было сгладить ситуацию, а не усугубить ее.       Наполняя свой бокал во второй раз, Ким словно не в полной мере воспринимает смысл того, что сейчас произнес Юнги. Его не ранит чужой ответ, потому что он уже тысячу раз предсказал его в своей голове.       — Да, Хосок тоже сказал, что ты должен поехать с ним, — без возражений произносит Намджун, залпом выпивая содержимое бокала.       Профайлер растерян, но виду не подает, лишь заново наполняя чужой бокал, намереваясь использовать это в своих целях. Немного нехотя убрав в сторону телефон и материалы по делу, он поднимается с места и с нехарактерным для него изяществом садится на колени детектива.       — Это очень важно для меня, Намджун... — шепчет Юнги на ухо Кима, обнимая того за шею и лишь больше опьяняя его своим дыханием с привкусом игристого вина.       — Да, тебе важны лишь преступники и ради них ты пойдешь на все, — печальная ухмылка.       Ким никогда не был глупым. Да, он мог быть наивным временами, до последнего веря в их любовь и безусловное принятие друг друга, но под влиянием лишнего градуса все открывалось ему с совершенно другой стороны, а сам Намджун становился чересчур прямолинейным и даже грубым.       Он отставляет в сторону бокал, с силой сжимает бедра Юнги и, не сумев противостоять порыву, кусает тонкую кожу на его шее — одновременно из-за большой любви и кипящих внутри злости с досадой.       — Ты можешь ехать, Мин Юнги, только выслушай единственную мою просьбу: осознавай до конца то, что делаешь, иначе, клянусь, я не выпущу тебя из квартиры уже никогда.       — Я тебя не узнаю, — усмехается Мин и берет лицо Кима в свои ладони, одаривая его то ли игривыми, то ли благодарными поцелуями, — но в хорошем смысле...       Юнги усаживается поудобнее и допивает свой бокал, чувствуя себя по-настоящему довольным. Ему никогда не нравилась чужая ревность, но собственничество пробуждало в нем совершенно иные чувства, противоречивые и неподдельно интригующие, на грани с древними инстинктами.       — Мне стоит отблагодарить тебя этой ночью за такое хорошее поведение, — констатирует факт, не предлагает. — Только не преступники меня привлекают, детектив Ким, — Мин внезапно сменяет тему, проводя пальцем по чужим пухлым губам. — Мне нравится опасность, — царапает ногтем кожу над кадыком, — грубость, — сжимает в ладони челюсть, — несдержанность, — больно кусает мочку уха.       Намджун млеет, словно мальчишка. Его высокие скулы покрываются пьяным румянцем. Восприятие сужается до одного лишь Юнги, такого податливого и в то же время недоступного, дразнящего. Его слова застревают в мыслях Кима, эхом проносятся в них снова и снова, и он верит, что действительно нравится ему. Чувствует, что Юнги его любит, просто очень по-своему. Впрочем, как и он сам.       Резким движением Намджун встает на ноги, подхватывая Юнги за бедра, и усаживает его на стол, не обращая внимания на фотографии с пугающими изображениями бледного трупа и его обглоданных костей. Это даже подначивает. Кима пошатывает от количества выпитого алкоголя, но он отчетливо понимает, чего хочет прямо сейчас. Детектив быстро стягивает с Юнги одежду, припадая к его губам, сладким от спирта и ароматизаторов в капсуле сигарет, которые тот курит. Он вовлекается в поцелуй без остатка, наслаждается чужими прикосновениями на своей спине и не хочет, чтобы этот момент заканчивался.       — Давай сделаем это на столе, — хрипит Мин, грубо оттягивая партнера за волосы на затылке, и Намджун не видит ни единого повода ему отказать.

***

      — Если бы не знал, кто здесь живет, подумал бы, что это гнездышко двух лесбиянок, — Хосок увлеченно осматривает квартиру, ожидая, пока Юнги соберется, чтобы они могли отправиться в другой город. — Мой дом больше похож на коробку с высоким потолком.       Мин не может сдержать смешок, принимая эти слова за комплимент.       — Как ты понял, что он уехал в Вейстин? — интересуется профайлер. — Это точная информация?       — Я не уверен в этом, — Чон садится на диван, широко расставив ноги, и сладко зевает, — но в Бельведере Чонгука не нашли, как, к слову, и его отца, а последний, насколько мне известно, перебрался именно туда. По-хорошему, я должен опросить всех людей, которые состояли в близких отношениях с последней жертвой. Даже если в Вейстине мы найдем только ее бывшего сожителя, то через него сможем узнать местонахождение нашего главного подозреваемого.       — Думаешь, он сбежал к отцу? — скептически спрашивает Мин. — Чонгук ведь мог уехать и в другой штат. Почему бы вашему отделу просто не связаться с полицией Вейстина?       Подобные случаи требовали организации масштабных поисков и широкого освещения со стороны прессы, поскольку общественная осведомленность повышала безопасность населения. Казалось бы, очевидная вещь, но явно не для администрации Бельведера.       — Потому что, — Хосок лукаво улыбается, готовый с радостью все объяснить, — шеф не хочет, чтобы в случае поимки нашего преступника вейстинской полицией, все лавры достались им. Мэр наверняка давит на него, чтобы мы сами со всем разобрались. К слову: шеф не обидел тебя гонораром?       — Вовсе нет, — Юнги даже не помнит точную сумму, которую предложил за его услуги отдел убийств, настолько он захвачен одной лишь возможностью вырваться из дома и снова повидаться с Чонгуком. — Не выспался? — спрашивает Мин ненавязчиво, заметив, как Чон снова зевает.       — Вчера у меня был выходной вместо субботы и я хотел заправить машину, — детектив откинул голову на спинку дивана, сложив руки на животе, сцепив их в замок, — но я бессовестно проспал весь день, — мужчина снова улыбается, и каким-то образом это заставляет Юнги улыбнуться тоже. — Так что да, я выспался. Здесь просто душно.       — Я могу поделиться своими мыслями относительно подозреваемого или это можно отложить? — Мин не знает, как продолжить диалог, но ему не хотелось бы его заканчивать, потому он поднимает наиболее актуальную для себя тему, параллельно открывая окна в квартире.       — В машине, — отмахивается Чон, потирая веки. — Ах, чуть не забыл! — Хосок резко встает с места, удаляясь в прихожую, где он оставил свою сумку. — Раз уж мы, фактически, работаем под прикрытием... — детектив возвращается к Юнги с цветастыми тряпками в руках, бросает их на диван и начинает раздеваться.       — Что это? — профайлер складывает руки на груди, мысленно радуясь тому, что Намджун уехал на работу задолго за того, как они договорились встретиться с Хосоком.       — То, что сделает из нас настоящих вейстинцев, — Чон выглядит гораздо бодрее сейчас, снимая с себя рубашку. — Никто не должен отличить нас от местных, особенно Чонгук. Никогда не знаешь, кого можешь встретить в толпе, — он складывает пальцы на манер пистолета и упирается ими в грудь Мина.       — А это что? — Юнги перехватывает чужое запястье, вопросительно изгибая бровь с намеком на израненные костяшки детектива.       — Экзема, — просто отвечает Хосок, не пытаясь вырываться, потому что у Мина слишком нежные, приятные ладони.       Профайлер отпускает чужую руку и молча уходит в ванную.       — Сядь, — командует Юнги, возвращаясь с баночкой масла в руках, — больно не будет.       Хосок опускается на свое прежнее место, растерянный и смущенный. Ему даже в голову не приходит ослушаться.       — Оно гипоаллергенное, без отдушек, — мягко добавляет Мин, садясь рядом с Чоном, так, что их колени едва соприкасаются, и берет его руку в свою ладонь, бережно проводя липкими от масла пальцами по чужим костяшкам.       Детектив едва слышно выдыхает, чувствуя облегчение, — кожа в этом месте была у него чересчур сухой и потрескавшейся. Он всеми силами делает вид, что не разглядывает Юнги сейчас. Юнги же делает вид, что не обращает внимания на чужие выпирающие ребра и впалый живот.       — Возьми с собой, пригодится, — Мин протягивает мужчине баночку с маслом, говоря в том тоне, который не потерпит возражений, и Хосок послушно кивает головой. — Тебе бы не помешал хороший отдых. Экзема — одно из самых частых психосоматических проявлений стресса.       Чон не находит, что ответить, испытывая некоторую неловкость и томное, щекочущее напряжение от чужих размеренных интонаций. В последний раз так заботливо с ним говорила, кажется, только его мать, причем в далеком детстве. Юнги молча начинает переодеваться, и Хосок следует его примеру.       — Мы выглядим абсурдно... — профайлер стыдливо закрывает лицо ладонью, увидев свое отражение в зеркале в прихожей. — Я отроду не носил такую открытую одежду.       На них обоих надеты джинсовые шорты с необработанным краем, примерно до середины бедра. На детективе — белого цвета, на профайлере — классического голубого с потертостями. Плечи их покрывают рукава свободных хлопковых рубашек с кричаще яркими принтами в виде хаотично разбросанных по ткани веток папоротника, непонятной формы пятен и цветков гибискуса.       — Брось, — возражает Хосок, застегивая на своей шее бусы из искусственных ракушек, и надевает на голову Юнги панаму с широкими полями, кладя локоть на его плечо. — Мы выглядим отлично, — он берет в руку сумку и опускает на глаза очки с цветными стеклами. — Это ретро.