Мессия

      — Мы будем ехать примерно шесть часов, — Хосок сверяется с часами, заводя мотор. — На полпути остановимся на заправке. В Вейстине первым делом оставим машину на платной стоянке, чтобы не привлекала внимания, а потом заселимся в какой-нибудь мотель.       Юнги в ответ лишь мычит что-то, слишком увлеченный изучением салона, и откидывается на спинку кресла, опуская его, чтобы было удобнее.       — Комфорт премиум класса? — усмехается детектив, выезжая с парковки.       Мин, наверное, никогда не устанет изумляться тому, как много о людях могут рассказать их вещи. Достаточно было внимательно осмотреть салон автомобиля, чтобы сделать довольно точные выводы о его хозяине. Намджун, например, будучи довольно рассеянным в повседневной жизни, часто оставлял в машине пустые стаканы из-под кофе и папки с документами, а дверца со стороны водителя постоянно у него заедала, потому что однажды он по неуклюжести ее сломал. Эту его черту также выдавали царапины на капоте, оставшиеся после неудачной парковки. В верхней полке у него — пожелтевшие бумажки, открытки и помятое водительское удостоверение, в бардачке — салфетки со следами от кофе и жира, ненужные чеки, ручки с закончившимся стержнем и дубликат ключей от квартиры (на всякий случай). А еще, Ким был тем, кого принято называть примерным семьянином: на внутреннем зеркале заднего вида у него висел ароматизатор, который повторял запах его квартиры, и прозрачный брелок, куда он вставил полароидное фото Юнги, где тот стоит в вязаном черном кардигане с бутылкой вина и широко улыбается. Внедорожник Намджуна, по сути, представлял собой идеальную машину для семьи — устойчив, стабилен, с кондиционером и шестью подушками безопасности. Салон тесный, конечно, зато уютный.       Чон Хосок совершенно не такой. Он владелец Toyota Supra пятого поколения: ядовито-желтой снаружи, иссера-черной внутри. Машина подержанная, сейчас таких уже не собирают, но детектив так скрупулезно следит за ее состоянием, что даже на техническом осмотре всем кажется, будто он первый и единственный ее владелец. В салоне у Чона, ожидаемо, идеальный порядок. Ни одной пылинки, ни единого знака индивидуальности, правда, Юнги это уже говорит о многом. Если обобщить: он в очередной раз убеждается в том, что Хосок — перфекционист до мозга костей, причем из разряда особенно скрытных.       — Ты превышаешь, — бесцветно замечает профайлер, когда они выезжают из Бельведера, ветер сплошным потоком обдувает его лицо из наполовину опущенного оконного стекла.       — Зануда, — цокает полицейский, — для меня это обычная скорость, — добавляет он.       Мин смотрит в окно, нервно кусая ноготь большого пальца. Ехать шесть часов — им просто придется говорить друг с другом о чем-то, помимо дела, но ему страшно слишком увлечься своими рассуждениями о Чонгуке и показаться детективу по меньшей мере одержимым им. В последнее время это единственное, о чем он думает. Юнги кажется, что так происходит от непривычки, ведь он давно ни над чем не работал так усердно, а случай сам по себе вопиющий, никого бы не оставил равнодушным. Ему не раз приходилось отражать в себе чужие переживания, он часто представлял себя на месте условного или реального преступника, но никогда не придавал значения тому, что испытывает при этом сам лично, предпочитая использовать в своих выводах сугубо логику и интуицию. В обычной жизни Юнги склонен был многое принимать близко к сердцу, и за его каменным с виду лицом бушевало целое море амбивалентных чувств, а сейчас, когда это нужно было меньше всего, эмоции, которые он никогда не пытался понять из-за собственной упрямости, так и просачивались в дело. Виновником тому был никто иной, как Чонгук.       — Что ты думаешь на счет отца нашего подозреваемого? — Хосок хотел было сказать что-то, но Мин первый не выдерживает тишины, неосознанно возвращаясь к своей излюбленной теме.       — Соседи его сожительницы говорили, что он уехал в Вейстин по работе. Все, казалось, знают, что он бизнесмен, но никто не был в курсе, какие именно дела тот ведет. Подозрительно, если связать это с резким скачком употребления дизайнерских наркотиков как раз в пункте нашего назначения.       — А как с этим товаром дела обстоят в Бельведере?       — Скудно, — ухмыляется Чон, — однако так лишь кажется. Наш отдел наименее коррумпированный среди прочих в департаменте — уверен, кто-то из полиции прикрывает тех поставщиков, что давно тут обосновались. Самым крупным уловом отдела по борьбе с наркотиками за последнее время была разве что вечеринка в доме Робертсов.       — То есть дилеры сунулись туда, не имея никакой защиты от полиции, так? Может быть, в Вейстине отец Чонгука нашел своему бизнесу надежную крышу...       — Может быть, — согласно кивает детектив, — но это не нашего ума дело. Я видел недавно мать умершей Барбары, на лице — ни грамма скорби, только густой слой тонального крема. Думаю, папаша Чонгука и на счет улик на своего сына позаботился, и с Робертсами договорился — так сказать, за предоставленные неудобства. Не удивлюсь, если они уже активно отмывают его деньги на каком-нибудь мероприятии, посвященном невинно пострадавшим девочкам-подросткам.       — И все же... — профайлер вздыхает, не готовый к такому потоку информации, — это не нашего ума дела, как ты и сказал. Интересно то, что отец Чонгука ведет себя почти заботливо со стороны, всячески покрывая его. Однако мне кажется, что он скорее боится навлечь след на себя, потому что мальчик совсем не похож на ребенка, обласканного родительской любовью.       — Как ты это понял? — спрашивает Чон скептически, но с явным интересом.       — А как ты понял, что мать Барбары Робертс не переживает потерю дочери? — задает встречный вопрос Юнги, разглядывая теперь не вид за окном, а профиль своего напарника. — Не нужно иметь специальное образование, чтобы заметить, как в лицах людей иногда отсутствует что-то важное, но при этом вполне ожидаемое. Ты не увидел во взгляде той женщины ожидаемую грусть, а я не увидел в мальчике... Я ничего в нем не увидел.       — Что это значит? — Хосок поворачивает голову в сторону профайлера, хмуря брови в недоумении.       — У него был пустой взгляд, будто бы он смотрел сквозь меня, — поясняет Мин, испытывая странное удовольствие от того, в какое русло перешел разговор. — Такой взгляд у тех, кого не любили самые близкие люди: потерянный, отчужденный от реального мира, как у больных шизофренией, хотя я не в праве разбрасываться диагнозами.       Детектив понимающе мычит в ответ — он тоже помнит эти бесчеловечные черные глаза-омуты, пробирающие до костей.       — Что ж, — Хосок не может долго молчать в компании Юнги, и последний его полностью в этом поддерживает, — может, поделишься, где мы должны искать нашего подозреваемого?       — Не хочу, — заявляет мужчина, усмехаясь так, что виднеются его десна. — Давай лучше сыграем в игру.       — Какую? — полицейский заинтригован.       — Вы, детектив Чон, попытаетесь составить психологический портрет убийцы и, отталкиваясь от этого, предположить, где стоит его искать, — Юнги достает из кармана рубашки пачку сигарет, — а я скажу, насколько Вы правы в своих догадках...       Хосок резким движением забирает сигареты из чужих рук, бросая пачку на приборную панель.       — Открой бардачок, — командует он, — и найди там портсигар, — детектив наблюдает, как Юнги делает все, что он сказал, после чего добавляет весело: — Угощайся.       В руках мужчины лежит миниатюрный портсигар самого обычного вида, стальной и без рисунков, даже фирма производителя на нем не указана. Юнги открывает его крышку и видит внутри несколько тонких самокруток с марихуаной.       — Детектив Чон... — Мин вздергивает брови, делая вид, будто он действительно шокирован.       — Что? — Хосок явно доволен чужой реакцией. — Я же не говорил, что не отношусь к коррумпированным полицейским, — отшучивается он. — Психологический портрет, значит... — Чон переводит взгляд на дорогу, задумавшись.       Юнги тем временем ловко достает из его нагрудного кармана зажигалку и щелкает ей у кончика джойнта, терпеливо ожидая, когда огонь обожжет бумагу и распалит, наконец, «начинку». Салон вскоре наполняется травяным запахом, а Мин выдыхает в окно белесые кольца дыма с выражением полного умиротворения на лице. Цветы гибискуса на его рубашке причудливо мерцают, веточки папоротника распадаются на геометрические фигуры и зигзагообразными линиями плавают перед глазами. Юнги даже слегка удивлен, что каннабис так быстро на него подействовал.       — Я думаю, он женоненавистник, — твердо заявляет Чон.       Мин в ответ шипит, будто ему физически больно от его догадки.       — То, что две его жертвы подряд, — женщины, еще не значит, что он женоненавистник. Наш убийца никак не акцентирует внимания на их поле, а мог, например, изнасиловать их или, допустим, отрезать половые органы, изуродовать волосы.       — Я предполагал, что он мстит женщинам за что-то... — отвечает детектив после продолжительной паузы в размышлениях. — Разве не так он сказал тебе в допросной?       — Уже теплее, — кивает головой профайлер, — но ты забываешь, что убийства имели личный характер. Он хотел отомстить конкретно этим двум женщинам, а не всему их роду в целом, хотя, признаюсь, поначалу мне казалось, что убийство Барбары — просто тренировка перед тем, как убить мачеху, то бишь корень его проблем. Однако промежуток между сериями ничтожно мал, а одной тренировки было бы банально недостаточно. Наш парень не похож на того, кто долго продумывает свои действия. Есть в его почерке какое-то... наваждение? Да, он старался быть аккуратнее во второй раз, и все же импульсивность неизменно прослеживалась: Чонгук не застегнул на ней некоторые украшения, поэтому они упали на диван, и оставил на столе бутылку с ликером, хотя она явно не должна была присутствовать в его картине, ведь там уже был наполненный бокал.       — Кто же он в таком случае? — усмехается детектив, все еще заинтригованный игрой, в которой, на самом деле, не стремится победить. — Каратель? Или, может, Мессия, как у христиан?       Последнее слово застревает у Юнги в голове, как пуля, не сумевшая пройти насквозь. «Мессия» подходит Чонгуку как ничто другое. Мин так и видит это прозвище на главных страницах новостных порталов.       — Да, — соглашается Юнги задумчиво. — Я бы сам не сказал лучше.       — Продолжим? — самодовольно интересуется детектив, поглядывая на Мина, что от марихуаны порозовел и стал совсем уж флегматичным.       — Ага, — Юнги издает тихий смешок без особой на то причины, его глаза заметно покраснели, — надо предположить, где мы можем его найти. Он симпатичный молодой парень, так что если расспрашивать о нем кого-то, то в первую очередь людей его же возраста. Думаю, Чонгук легко привлекает внимание своими татуировками и брендовой одеждой. Что скажешь?       — Что в первую очередь стоит проверить модные ночные клубы. В Вейстине есть пляж, там должно быть очень людно, но вряд ли он любит загорать или цеплять девочек. Казино — тоже нет, бары — сомневаюсь, торговые центры — абсолютно нет.       — Соглашусь, — профайлер довольно кивает головой, перебирая в пальцах самокрутку. — Но я бы еще проверил церкви. Мессия весьма неравнодушен к Библии, — Юнги достает из карманов шорт телефон и открывает на нем текст названной книги, делая глубокую затяжку. — Мстит за грехи, — бросает он как нечто само собой разумеющееся, не подавая виду, что буквы перед его глазами расплываются и дребезжат.       На некоторое время в салоне воцаряется тишина. Мин тянется к своему дипломату на заднем сидении и достает оттуда веер. Близится полдень, солнце стоит высоко в небе, нагревая крышу автомобиля, а ветер, как назло, к этому моменту исчез. Стекла пришлось поднять повыше, чтобы наглые мошки не портили поездку своим присутствием. Хосок прыскает от смеха, когда Мин начинает обмахивать себя веером, гордо вздернув нос.       — Что смешного? — Юнги одной рукой убирает недокуренную самокрутку в портсигар. — Как азиатский иммигрант, не вижу ничего плохого в нашем традиционном летнем атрибуте.       — Я, вообще-то, тоже иммигрант, — Чон закатывает глаза. — Моя семья приехала в Америку на заработки вместе со мной и моей младшей сестрой.       — Откуда ты родом?       — Кванджу.       — Ты знал, что в 1989-ом году там задержали известного Хвасонского потрошителя?       — Я знаю, что там есть один ублюдок, который оставил моей сестре синяки и кучу счетов, — Хосок вдруг вспыхивает, как спичка. — Говорят, насильно мил не будешь, но, черт возьми, как же она любила этого мудака... До сих пор любит, наверное.       — Вы не общаетесь? — чуть обеспокоенно спрашивает Мин, удивленный неожиданным ответом. — Я не осуждаю, — он тоже не поддерживает связь с родными, — просто интересно.       — Когда-то мы души друг в друге не чаяли. Родители вечно пропадали на работе, обеспечивая семью самым необходимым, а я перебивался подработками, чтобы купить какую-нибудь мелочь для сестры: заколки, бисер, игрушки. Мы жили не в самом благополучном районе, но никто и пальцем не смел тронуть мою малышку, потому что пришлось бы иметь дело со мной.       — Что произошло потом?       — Я поступил в академию, стал полицейским. Когда дорвался до должности детектива, она рассказала мне, что у нее появился парень. Я сразу почувствовал что-то неладное, и не зря: безработный, пьяница, без всякого самоконтроля и планов на жизнь — таким он был. Этот бытовой инвалид даже не был красивым, если тебя интересует мое мнение, — Чон демонстративно кривится. — Сначала я терпел. Думал, она умная девочка, и сама бросит его в скором времени. Признаюсь: иногда я давил на нее, но кто бы не стал? Я, считай, воспитал ее за родителей и безумно дорожил ею. Случись с ней что-нибудь плохое — я бы не пережил. И оно случилось, увы.       — Он бил ее, — угадывает Мин, не отрывая взгляд от детектива, необычно серьезного и даже немного печального сейчас.       Хосок молча кивает, злобно поджимая губы. Он до сих пор отчетливо помнит, как заехал к сестре однажды после смены, с маленьким букетом ее любимых ромашек, которые отыскать в Нью-Йорке довольно сложно. Когда та встретила его на пороге, ветер поднял рукава ее легкого платья, оголяя уродливые, цветущие синяки на тоненьких женских ручках. Ярость мгновенно затмила его рассудок; Чон вручил сестре букет, ничего не говоря, после чего ворвался в дом, чтобы сделать то, что должен был.       — Я бил его, пока у меня у не слезла кожа с костяшек, — мужчина глядит на свои пальцы в царапинах от экземы, вспоминая, как те сочились сукровицей. — У меня болели руки, но я не успокоился, пока его лицо не опухло и стало похожим на кровавую рвоту. Точнее, пока меня не забрала полиция, которую вызвала моя же сестра. Вся моя форма была в крови: рукава, жетон, ремень с кобурой...       — И тебя уволили за превышение полномочий? — снова пытается угадать профайлер.       — Верно, — Хосок усмехается почти маниакально, сжимая руль до побелевших костяшек, а затем в мгновение снова берет себя в руки, — но знакомый пристроил меня в Бельведер, потому что там всем было все равно на мои правонарушения.       «Правонарушения... — Юнги мысленно отмечает то, что детектив называет множественное число, — значит, это не единственное, за что его отстранили», — сделал вывод мужчина, но решил, что не станет расспрашивать об этом, ведь Хосоку явно дороги его секреты.       — Малышка сказала мне, что знать меня больше не хочет, что я ей жизнь испортил. Игнорировала звонки, не открывала дверь, — продолжал полицейский с пугающим безразличием в голосе, — а потом я узнал, что она уехала с этим придурком обратно в Кванджу, в старый родительский дом, потому что им стало нечем платить за жилье в Нью-Йорке, — заканчивает он, после чего в машине повисает напряженная тишина.       Вскоре детектив снова подает голос, смеряя Юнги взглядом, полным неподдельного, маниакального интереса:       — Думаешь, я чертов социопат, да?       — В какой-то степени, — честно признается Мин, разглядывая кукурузное поле за окном.       Внезапно разговаривать с Хосоком становится, мягко говоря, не по себе. Хуже от того, что сейчас полдень, — самое ненавистное для Юнги время, когда из-за солнца вот-вот сгорят ресницы, вдоль спины обильно течет пот, а все вокруг кажется неестественно желтым и голубым, будто кто-то испоганил фотографию пейзажа неумелой работой с контрастом и насыщенностью. От летнего полуденного марева и марихуаны мир теряет реальные очертания.       — Не страшно? — щурится детектив, и профайлер чувствует, как его сердцебиение болезненно ускорилось, потому что они снова превышают — еще больше, чем в начале поездки. — Вдруг я изобью тебя и оставлю умирать где-нибудь в поле или пустыне. На земле, под открытым солнцем, твой труп будет разлагаться быстрее.       — Не страшно, — Юнги не уверен, что максимально честен в своем ответе на этот раз. — Я проработал вопрос смерти еще на занятиях в университете...       Хосок смотрит на него, как на глупого ребенка, что хвалится своими маленькими достижениями, — такой наивный, но ужасно гордый. Он давит на педаль газа, разгоняя машину еще сильнее, перестраивается на другую сторону шоссе, а затем внезапно убирает руки с управления и складывает их в замок, не отрывая взгляда от глаз напротив и мягко улыбаясь, склонив голову к плечу.       — Уверен?       Мин не понимает чужих действий, пока не замечает, что их автомобиль летит навстречу фуре. В стекле заднего вида размеренно едут несколько машин, кто-то из водителей предупреждающе сигналит им. Если Хосок не повернет прямо сейчас, грузовой фургон разорвет его спорткар в щепки, но Чон и пальцем не дергает. Потому что теперь Юнги должен сыграть в его игру.       Профайлер, затаив дыхание, дергает руль на себя, и они перестраиваются на исходную сторону шоссе буквально за пару секунд до того, как разминуться с фурой. Капли холодного пота с его висков падают на оконные стекла, телефон лежит в ногах. Водители, что ехали за ними, объезжают их, когда Мин сбавляет скорость, и плюются в Чона ругательствами.       — Ты сумасшедший! — срывается Юнги, уступая руль Хосоку.       — Ты сел в машину к человеку, с которым общался от силы несколько раз, — детектив непоколебим, — и я здесь сумасшедший?       Мин не находит, что ответить, снова мучимый противоречиями, и молча закуривает сигарету.       — А говорил, что не боишься умереть, — с наигранным разочарованием произносит Чон, поправляя за ухо чужую прядь волос, чтобы профайлер случайно не поджег ее зажигалкой.

***

      На заправке Юнги еще какое-то время пребывает в прострации, доставая из пачки одну сигарету за другой. Хосок, снаружи, набивает бак бензином и ведет себя так, словно ничего не произошло, потягивая через трубочку холодный кофе. Вокруг них — сплошное кукурузное поле, вдали виднеются горы. Если они проедут мимо Вейстина, то уткнутся прямо в Гранд-Каньон.       Детектив снова садится за руль. Он совершил глупый поступок, безрассудный, но резкий скачок адреналина вынуждает Юнги считать, что ему, кажется, понравилось. В последний раз, когда Мин был на волоске от смерти, вся его жизнь впоследствии пошла под откос. С Чоном опасность ощущалась иначе, словно бы он умел извращать сам инстинкт самосохранения, превращая все в игру.       — Что, жалеешь себя? — насмешливо, но без злобы спрашивает мужчина, выезжая на шоссе. — Грубый офицер-социопат обидел деточку?       — Я тебя умоляю, — Юнги закатывает глаза, обмахивая себя веером, — твое поведение — один из типичнейших моих кейсов в Нью-Йорке.       — Мне казалось, ты, на самом деле, мягкий, а суровый взгляд — это так, для образа.       — А мне казалось, что ты вменяем, — не остается в долгу профайлер. — Я не отрицаю своей мягкости, но она, вообще-то, не для твоих глаз.       — Мягкий, но с характером, выходит, — удовлетворенно тянет Чон, все это время в наглую испытывающий своего напарника. — Мне нравится.       Юнги соврет, если скажет, что это не взаимно. Между ними нет настоящей вражды или открытого конфликта — это не более, чем заинтересованные взаимные провокации. Ребячество.       — Ты мне тоже нравишься, — все-таки решившись на откровение, Мин ухмыляется, чем сразу же привлекает внимание Хосока, ведь видеть его так часто улыбающимся — та еще редкость.       Дальнейшая их дорога до Вейстина проходит без происшествий. Летняя испарина прозрачным миражом ложилась на горные хребты среди пустынного шоссе. Они вспоминали свою первую встречу в участке, когда Юнги с Намджуном только обосновались в Бельведере, как и сам Хосок. Соответственно, Кима они тоже вспоминали. Оба сошлись в том, что уже тогда хотели начать общаться ближе, но Чон был слишком занят, а Юнги казался не особенно заинтересованным. Детектив говорит, что у него каменное лицо.       — Не вижу смысла лишний раз напрягать мышцы, если в этом нет необходимости, — пожимает плечами Мин.       — Когда в последний раз была такая необходимость? Когда ты ворковал с Чонгуком в допросной? — Хосок расплывается в гаденькой ухмылке. — Или, может, это твой материнский инстинкт проснулся, как тогда с тем с мальчишкой из помойного района?       Профайлер сразу понимает, о чем говорит детектив. Это был подросток из самого бедного квартала Бельведера, внешне напоминавший крысеныша из какой-нибудь канализации: кривые зубы, не умещающиеся за верхней губой, истощенное тело, красные то ли от марихуаны, то ли конъюктивита глаза и криво состриженные волосы, уже начавшие редеть, хотя ребенку едва исполнилось семнадцать. Мин знал, чего не хватает таким подросткам больше всего, ведь ему самому никогда не хватало родительской любви и принятия, так что разговоры с ними всегда проходили гладко и успешно. Но тот мальчик был примитивным — он мучал животных, избивал младшеклассиков, а в участок попал из-за убийства с грабежом. Его невозможно было идеализировать, в отличие от Чонгука.       Совсем скоро они оказываются в Вейстине, который встречает их криком чаек и цветастыми вывесками развлекательных заведений. Время для клубов и баров сейчас не рабочее, так что город больше напоминает закрытый парк аттракционов. Они не доезжают до центра, петляя по периферии в поисках просторной платной парковки, неподалеку от которой был бы мотель.       Выбор детектива падает на гостиницу с названием «Мотель Разбитых Сердец», что было выведено курсивными буквами на давно не работающей неоновой вывеске. Двухэтажное здание с мятными стенами приютило в своих номерах проституток, белую рвань, случайных туристов и наркоманов. Справа от парковки была каморка администрации с декоративными розовыми фламинго у входа, откуда доносилось гнусавое пение рок-группы прошлого века, а слева стоял автомат с едой и напитками, который подпирала ногой потрепанного вида женщина с сигаретой в руке. Чтобы оценить уровень безопасности этого мотеля, стоило всего лишь взглянуть на хлипкие двери его номеров.       Юнги надеется, что в их номере будет две кровати. Хосок рассчитывает на то, что кровать будет одна, и оказывается прав. Внутри детектив выдает напарнику портативный диктофон, а также полицейский жетон, наручники и электрошокер — просто на всякий случай. Изначально он хотел вручить профайлеру пистолет, но последний не умел стрелять.       — Почему нельзя было выбрать место поприличнее? — жалуется Мин, выходя из номера.       — Потому что мы работаем под прикрытием, — напоминает Чон, упирая руки в бока, — и ради местного контингента, — добавляет он, направляясь к проститутке у автомата с едой.       Женщина с телом подростка и лицом старухи тушит сигарету шпилькой босоножек и достает жвачку из своей поношенной сумочки, когда с ней равняется детектив. Из-за его спины робко выглядывает Юнги, непроизвольно задерживая взгляд на ее гнилых зубах и сбитой копне грязных волос. У проститутки отсутствующий взгляд и отвисшая нижняя губа, за которой виднеется стертая эмаль и язвочки на слизистой.       — Скучаешь, куколка? — Хосок дарит незнакомке одну из своих сальных ухмылок, пряча руки в карманах шорт. — Не против пообщаться?       Представительница прекрасного пола надувает пузырь из жвачки, и тот громко лопается. Явно не настроенная на диалог, она безразлично отводит глаза в сторону, сложив руки под своей отвисшей грудью. Бижутерия на ее руках звенит и дребезжит, словно колокольчики. Юнги замечает, как женщина бросает мимолетный взгляд на второй этаж мотеля, и оборачивается: там, свесив ноги через перила, сидел маленький мальчик, махая рукой в их сторону.       — Простите, — Мин снова привлекает ее внимание, — мой сын пропал, — он принимает отчаявшееся выражение лица, нервно перебирая пальцы, — не могли бы вы подсказать, где в Вейстине побольше людей, чтобы мы могли оставить там объявления о его пропаже... — мужчина кладет ладонь на горло, будто ему физически больно говорить все это. — Полиция плевала на простых людей, вроде нас, поэтому все приходится делать самим... Черные волосы, добрые карие глаза, выше меня на голову — может, Вы его видели? — Юнги чуть не всхлипывает.       Этого небольшого представления оказывается достаточно, чтобы лицо незнакомки исказилось в сочувственной гримасе и она продиктовала профайлеру адреса самых популярных мест в городе, включая ночные клубы. Хосок изумленно наблюдал за происходящим, приходя к осознанию, что впредь ему не стоит вести себя так фамильярно, даже с представителями древнейшей профессии. А еще, ему кажется, что Юнги — наглый манипулятор.       Они решают разделиться: Чон взял на себя пляж и клубы, Мин — церкви и бары. Весь вечер они проводят порознь, с трудом пытаясь отвлечься от соблазна опрокинуть в себя хотя бы один коктейль. Атмосфера праздности опьяняет, так и подначивая расслабиться, отдавшись в руки нирваны. Среди пальмового берега девушки в коротких шортах с высокой посадкой катаются на роликах, задорно смеясь. Дети держат рожки с мороженным из самых жирных сливок, восторженно наблюдая за компаниями взрослых, но совсем юных сердцем людей, поющих песни, разъезжая по улицам Вейстина в ярком кабриолете. На верандах влюбленные пары танцуют босиком.       Поздним вечером Хосок и Юнги возвращаются в мотель, фрустрированные до предела. Вейстин откровенно дразнит их своими развлечениями, которым они не имеют права уделить должное время. Начало поисков проходит безуспешно. Детективу дают несколько ложных наводок на случайных брюнетов, похожих на Чонгука, а священники, с которыми говорил профайлер, лишь разводили руками, не в силах предоставить никакой информации. Юнги, помимо прочего, терзал себя сомнениями относительно того, там ли они ищут, и был несколько раздражен частыми звонками Намджуна. Мэр Бельведера и начальник отдела убийств, должно быть, ненавидели Чонгука за лишние проблемы, как и детектива Чона, вынуждая его разгребать эти самые проблемы чуть ли не в кустарных условиях.       — У меня нет пижамы, — сообщает очевидную вещь Юнги, ложась на кровать в одном нижнем белье.       — Я предпочитаю спать без одежды, — Хосок дает понять, что ему все равно.       Они поворачиваются спиной друг к другу, но еще долго не могут заснуть, слишком напряженные и встревоженные идущим расследованием.

***

      — К черту, — огрызается детектив, откидываясь на спинку дивана, когда они с Юнги завтракают в дешевой забегаловке, где из утреннего меню — только мокрые от сиропа вафли и жирные сосиски с омлетом. — Если сегодня мы снова на него не выйдем, рванем ночью в какой-нибудь бар. Мне нужно расслабиться.       — А если выйдем? — спрашивает Мин, ковыряя вилкой яичницу, в которую добавили чересчур много молока.       — Тогда точно пойдем в бар, — отрезает Хосок, допивая свою чашку кофе, и громко ставит ее на стол. — Я буду на пляже — позвоню, как закончу.       Возле кафе детектив и профайлер выкуривают по одной сигарете в тени заведения, а затем расходятся в разные стороны.       Мин сверяется с картами на телефоне, вспоминая, где он уже был, а куда ему еще предстоит заглянуть. Случайным образом он натыкается на небольшой дворик с фургонами, в центре которого стояло несколько сцепленных вагонов без колес. Над дверью фронтального вагона он замечает поблескивающий на солнце крест без перекладины и решает, что незамысловатая конструкция, должно быть, представляет собой баптистскую церковь. Это место не отмечено на карте, и Юнги, недолго думая, пересекает двор и стучится в дверь вагона. Люди рядом с фургонами не обращают на него особого внимания.       — Здравствуйте, — немного растерянно произносит мужчина, когда ему открывает дверь низкорослый сгорбленный старичок с бельмом на глазу.       Судя по мешковатым одеждам в пол и кресту на груди, это был священник. Пожилой человек мягко улыбается, молча пропуская Юнги внутрь. Мин незаметно включает диктофон в кармане своей рубашки и снимает панаму, неловко стоя у входа на витиеватом коврике из джута.       — Обычно мы молимся у статуи Иисуса и Мадонны, — говорит блаженный старик, указывая дрожащей рукой на пустое место в углу вагона, — но я продал их недавно, так что становись к алтарю, дитя.       Юнги послушно входит в образ, опускаясь на колени перед скромным алтарем в виде деревянного столика, покрытого ажурной скатертью, на котором стоит множество фарфоровых фигурок ангелов и пара золотых подсвечников, рассчитанных на большое количество свечей. Клубы пыли витали в воздухе, меняя свое направление от каждого движения. Струящиеся занавески вздрогнули от дуновения ветра на улице, когда Мин зажег одну свечу зажигалкой, которую так и не вернул детективу.       — Кому же они понадобились? — вкрадчиво интересуется профайлер, глядя на возвышающуюся над ним икону с распятием.       — Старому другу, — усмехается священник, бесцельно бродя из одного вагона в другой. — Он хороший мальчик... — отвисшая кожа на кадыке старика дрожит, когда он издает очередной неуместный смешок.       — Где живет Ваш друг? — Юнги поднимается с колен.       — Хороший мальчик, — старик улыбается, высоко поднимая густые брови, и берет руки мужчины в свои ладони. — Хороший, хороший мальчик... Его отец родом из Испании, — радостно сообщает он, и Мин снисходительно улыбается ему в ответ, после чего уходит прочь.       Снаружи он расспрашивает местных о том, не видели ли они на своем участке подозрительных незнакомцев. Кто-то упоминает азиата в дорогой одежде, и Юнги решает, что они с детективом все-таки ищут в нужном месте. Похоже, Чонгук собирал трофеи.       Вечером в баре профайлер делится с Хосоком теми крупицами информации, которые ему удалось найти, но его напарник, увы, не может похвастаться даже такой мелочью. Кроме того, в гетто на него чуть не напали дилеры из-за какого-то недопонимания. Чон даже не мог сказать, на каком языке те говорили.       — Как тебе место? — полицейский решает сменить тему. — По-моему, неплохо.       Бар, выбранный Хосоком, не просто подражал атмосфере восьмидесятых в США, а был самым настоящим музеем этой эпохи. Предпочтения хозяев заведения в цветовой палитре сосредотачивались преимущественно на бирюзовых и коралловых оттенках, и только пол был выложен обычной черно-белой плиткой. Кирпичные стены являли посетителям целый калейдоскоп культурного наследия того времени: постеры знаковых кинолент, плакаты с Madonna, ABBA, Depeche Mode, вовсю гремевших в восьмидесятые, переливающиеся в неоновом свете компакт-диски, текстильные панно с растительными мотивами, миниатюрные гримерные зеркала. Эксцентричный, броский декор без всяких ограничений по цвету изобиловал геометрическими принтами. Непосредственно барную стойку украшал живой плющ, а с потолка свисал диско-шар.       Этот стиль не был близок Юнги, но его утешал запах табака из ближайшей лавки и знакомые спиртные напитки. Из-за обилия неоновых вывесок ему мерещилось, будто он застрял в аркадном игровом автомате.       — Ретро, — снисходительно комментирует Мин, допивая свой первый за сегодня ром со льдом. — Слушай, — он поворачивается к напарнику всем телом, озадаченно хмуря брови, — ты говорил, что хочешь расслабиться, а сам пьешь сраную Пина Коладу, где в лучшем случае пятнадцать процентов спирта. Как это понимать?       — Разве я говорил, что меня расслабляет алкоголь?       — Что, если не он? — цинично ухмыляется профайлер.       — Наблюдай, — Чон оставляет на столе свой коктейль и врывается в толпу танцующих людей.       Юнги заказывает второй бокал рома, с неприкрытым любопытством наблюдая за тем, как Хосок дерзко вклинивается в мирную гавань расслабленно покачивающихся тел, занимая центр бара. Мин кладет локти на стойку и закидывает ногу на ногу. Молчание вынуждает его сосредоточиться на музыке не самого близкого ему по духу жанра электроники, но его напарнику синти-поп подходит целиком и полностью сейчас. Юнги не узнавал детектива — пол под ним словно горел. Пока другие люди продолжали лениво двигать бедрами и плечами, Чон умудрялся задействовать почти все свои суставы одновременно, попадая четко в ритм музыки. Из колонок звучит тягуче сладкий женский вокал, и Юнги узнает в словах солистки текст группы INXS.

«Иди же сюда, удели мне немного внимания».

      Хосок заводит руки за спину, задирая подбородок, словно он бросает кому-то вызов. По острому изгибу его челюсти стекает капля пота. Нога стучит в такт басовым клавишам синтезатора с такой самоотдачей, что в напряженных мышцах прорезается четкий рельеф.

«Мне нужно, чтобы ты знал, что ты — мой типаж».

      Рука детектива тянется вперед — он указывает пальцем прямо на Юнги, изучая его лицо из-под разноцветных стекол очков, пока вторая его ладонь плавно опускается от шеи со взбухшей веной к ритмично подрагивающей груди, а затем — к паху, на котором Мин, завороженный, невольно задерживает свой взгляд.

«Есть в тебе что-то особенное, малыш, от чего меня бросает в пот».

      Чон двигается с легкостью импровизатора и точностью фигуры на шахматной доске. Юнги выпивает второй стакан залпом, и его ладони действительно потеют от восторга и необъяснимого трепета внутри. Ему становится интересно, какой Хосок в постели, если он умеет танцевать так.

***

      Ближе к часу ночи детектив кое-как добирается до мотеля, таща на своих плечах пьяную тушу Юнги, что почти без остановки заливается беспричинно глупым, но таким искренним смехом.       — С тобой чертовски, блять, хорошо, ты в курсе?.. — бормочет Мин в чужую шею — Только мне придется променять твою компанию на душ, уж прости. И где ты только научился так танцевать?..       — У меня была бурная юность, — отвечает Чон ему вслед.       Пошатываясь, Мин уходит в ванную комнату, оставляя детектива одного в номере. Полицейский недовольно хмыкает — люди со слабостью к алкоголю всегда вызывали у него далеко не самые приятные ассоциации, но Юнги почему-то все еще ему нравился. Хосок был расчетливым в той же мере, в которой умел жить здесь и сейчас, не обременяя себя последствиями, и в этот самый момент он хотел лишь одного, заведомо зная, что вряд ли получит отказ.       Детектив сидит на краю кровати в расстегнутой рубашке и решает достать последнюю сигарету из пачки, сверля взглядом прикроватный столик из дешевого пластика, в котором он спрятал масло — в первую очередь для рук — и упаковку презервативов — так, на всякий случай. Дым расползается по комнате, причудливо извиваясь в тусклом свете лампы над кроватью. Здесь становится слишком душно, поэтому Хосок снимает с себя одежду, оставаясь в одном белье.       Вскоре Юнги открывает дверь ванной — на нем нет даже полотенца, ведь он слишком пьян, чтобы совершать лишние телодвижения. Мокрые пряди волос прилипли к его лбу, губы слегка опухли. Чон смотрит на него строго и пристально, будто бы осуждая, и делает глубокую затяжку, нагло оценивая чужое тело. В конце концов, не ему здесь должно быть стыдно.       — Давай сыграем в игру, — в голосе детектива ощущается угроза, но он подозрительно спокоен.       — Снова? — усмехается Мин, ложась на спину и закрывая лицо ладонью, раздраженный светом мигающей лампы. — Какие правила, офицер?       — Простые, — заверяет Чон, выдыхая дым в сторону Юнги и заставляя его посмотреть на себя. — Первое — никаких поцелуев. Второе — никаких обязательств.       Мужчина смотрит на детектива в недоумении, но все сразу же становится понятно, когда Хосок бросает на пол истлевшую сигарету и резким движением переворачивает его на живот, зажимая чужие бедра своими, сев на них сверху. Как только Мин собирается подняться на локтях, Хосок тут же заламывает его руки. Юнги резко поворачивает голову — перед глазами все плывет, хотя он точно уверен, что полицейкий ухмыляется сейчас. Так гадко и липко, как умеет только он, Чон Хосок.       — Тц-тц-тц, — Чон качает головой, с обожанием глядя в чужие глаза, полные злобы, находя очаровательным это неуклюжее сопротивление. — Третье правило — не делай вид, что тебе не нравится. Хватит строить из себя жертву.       Взгляд Мина смягчается и становится томным, хотя напряжение никуда не исчезает. То, что происходит сейчас, — это неправильно, даже унизительно, и в некоторой степени опасно, но почему тогда по внутренней стороне его бедер пробегают мурашки, а член становится твердым?       — Только посмотрите на эту детку, — издевается Хосок, разводя в стороны чужие ягодицы, решив, что дальнейшего сопротивления не последует, и бесстыже разглядывает Юнги между ног. — Он совсем тебя не трахает, или ты всегда такой узкий?       Со свободными руками у Мина все же получается скинуть с себя чужое тело, но Чон, будучи быстрее и проворнее, снова подминает его под себя, заставляя прижаться животом к кровати. Полицейский тяжело дышит на ухо Юнги, держа его запястья в одной руке, пока другой пытается дотянуться до прикроватного столика.       От избытка ощущений Мин кусает его за нижнюю губу, настаивая на поцелуе. Ему не терпится узнать, настолько грубым может быть с ним Хосок. Для него очевидно, что эти отношения строятся на взаимных провокациях, эмоциональных качелях и случайно вспыхнувшей страсти, но он вполне доволен этим.       — Я же говорил: никаких поцелуев, — детектив со всей силы сжимает пальцами чужую шею, облизывая свою опухшую губу, — неугомонная ты дрянь.       — А я не говорил, что буду тебя слушаться, — самодовольно гнусавит Юнги, еще сильнее возбуждаясь от такого обращения, и прогибается в спине, чтобы его партнер окончательно перестал себя контролировать, — Сокк-и, — добавляет он, расплываясь в обнажающей десна улыбке, потому что асфиксия — его главный фетиш, который Чон угадывает почти сразу.       Что-то болезненно щелкает у Хосока в голове — так его называла только сестра. Он чувствует себя на пике возбуждения сейчас: от гнева, от борьбы, от нежной провокации, от присваивания себе чужого. Если он чего-то хотел, то рано или поздно получал это. Так уж вышло, что в последнее время ему очень хотелось оказаться между ног Мин Юнги. Мягких, молочно-белых, округлых — таких, в которые хочется вонзиться зубами и разорвать на части, чтобы в полной мере ими насладиться.       Дальнейшие действия мужчины — дело привычки. Он раскатывает презерватив по всей длине члена и ударяет ладонью чужую ягодицу, намекая на то, чтобы Юнги поднял вверх таз. Последний, все еще пьяный, говорит, что прогнется только тогда, когда Хосок возьмет его за волосы, — Чон готов пойти на такую сделку и тут же сжимает в кулаке светлые пряди, оттягивая их на себя. Он смазывает пальцы маслом и проникает внутрь чужого тела сразу двумя, разводя их на манер ножниц. Долгие прелюдии — это не в его стиле. Мин в ответ лишь мычит, и Хосока это выводит из себя, потому что он жаждет услышать его стоны или даже крики. Мужчина начинает двигать пальцами быстрее, чтобы, наконец, вывести Юнги на более эмоциональную реакцию, но распаляет в первую очередь самого себя, предвкушая, каково это: натягивать податливое и горячее тело чужого парня.       — Я как будто трахаюсь с девственником, — полицейский болезненно шипит, не без усилий проталкивая головку члена внутрь плотно сомкнутых чувствительных мышц, и продолжает тянуть Юнги за волосы. — Какой же ты, мать твою, узкий...       Мин закатывает глаза и раздвигает руками свои ягодицы, пытаясь облегчить партнеру задачу. Когда чужой член, наконец, входит в него на всю длину, он издает первый протяжный стон, жалобно сводя брови к переносице. Чон мучает себя и его слишком медленным из-за сопротивляющихся мышц темпом, но вскоре тело Юнги поддается напору и ему начинает казаться, будто он создан для того, чтобы принимать член. Распирающая изнутри наполненность, агрессивные толчки и грубые руки на талии заставляют чувствовать себя безумно желанным. Ему даже не нужно трогать себя, чтобы получать удовольствие, от которого дрожат колени, — член сам трется о постель, наливаясь кровью. Мин чувствует, как ниточка слюны стекает с его губ на подушку и одеяло становится мокрым из-за того, что он действительно течет, как девственник, впервые узнавший собственнические прикосновения на своей коже.       Юнги наивно думал, что это будет единственная поза за ночь. Хосок же, по всей видимости, ставит своей целью довести их обоих не до оргазма, но до полного исступления. Он переворачивает Мина на спину, придерживая его голени на своих плечах, и отвешивает ему предупреждающую пощечину, когда замечает, что тот отводит взгляд. Последний громко ахает и продолжат стонать так, словно готов расплакаться, глядя на Чона покрасневшими стеклянными глазами. Снова строит из себя жертву, хотя сам же двигается навстречу члену.       — Не рыдай так, Юнги, — продолжает издеваться Хосок, совершая ритмичные движения тазом и с характерным шлепком ударяясь о чужое тело. — Я понимаю, что у тебя давно не было нормального секса, но все же...       — Заткнись, — огрызается Мин, краснея от того, что ведется на такую глупую провокацию.       Вскоре и эта поза надоедает Чону, но он все еще хочет больше. Хосок не дает оседлать себя, одержимый контролем, а предпочитает неудобную позу на боку, держа чужую шею в локтевом захвате. Юнги чувствует себя безвольной куклой в его руках и совсем немного презирает себя за такую слабость, умоляюще двигаясь навстречу каждому новому толчку, чтобы все это не прекращалось как можно дольше. Остервенелый темп выбивает всякие мысли из головы, во рту становится сухо от безостановочных стенаний. Мин ласкает себя между ног, любуясь тем, как загорелая рука Хосока сжимает его белоснежную кожу под коленом. Он берет детектива за волосы на затылке, с закрытыми глазами прислоняя его лоб к своему.       Восставшие инстинкты торжествуют над их телами. Их кожа, создающая такой завораживающе правильный контраст, впитала пот друг друга, как картонные стены мотеля впитали в себя чувственные стоны Юнги. Чувства к Намджуну никуда не деваются, но Мин вынужден признать, что Хосок — идеальный любовник.       — Мы могли бы бросить все и сбежать, знаешь, — Чон, кинув на пол использованный презерватив, ложится на спину, хватая ртом прокуренный воздух. — Кто нас догонит на моем спорткаре?       — Второе правило, детектив Чон, — Юнги кладет голову на чужую грудь, прижимаясь поближе, — никаких обязательств.