Мессия

      Отец подыскивает Чонгуку приличные апартаменты в центре Вейстина, но тот почти не появляется в своей новой квартире, предпочитая пользоваться простыми благами. Простые они, однако, исключительно в его собственном восприятии: он часто спит в машине, но эта машина — Genesis GV80; он не пользуется своей индукционной плитой и не покупает дорогих продуктов, потому что знает, в каком азиатском ресторане подают еду, отдаленно напоминающую ему о детстве; он не гонится за модой — нет необходимости в новой одежде, когда весь твой гардероб состоит из высококачественных брендов премиум-класса. Чон думает, что он скромен, не замечая очевидного за торжеством своего беспокойного, больного разума. Ему кажется, будто на его плечах лежит груз возмездия людскому пороку, но, на самом деле, сознание его живет лишь детскими обидами и подростковой яростью. Сумасшествие Чонгука упрочняет страстное желание мести, и Библия в его системе ценностей, в общем-то, оказывается скорее случайной книгой. Однако для Чона случайностей не существует. То, за что зацепился его фанатичный взор, незамедлительно приобретало особое значение, будь то священное писание или же один-единственный человек, проявивший к нему неравнодушие.       Он не был хитер или расчетлив — рациональное мышление балансировало в нем на грани с откровенным бредовым помешательством. Чонгук понимал, что не хочет снова попасться в руки полиции, как и разозлить этим своего отца, а потому учил себя смирению. Сдержанность, однако, никак не могла сожительствовать со скопившейся за долгие годы агрессией, заставляя юношу вскипать изнутри от невозможности расправиться с кем-нибудь здесь и сейчас. В терпении Мессия отыскал наибольшее свое мучение.       — Не пожалейте пяти баксов для несчастного старика, — заунывно стонет бездомный, сидя в темном переулке с куском картона в руках, — во имя Спасителя нашего Иисуса Христа... — бубнит он, широко зевая, и сразу же привлекает этой фразой внимание проходящего мимо коллектора, который возвращался в свою машину после недавно выполненного поручения.       Чонгук останавливается напротив пожилого человека, задевая кончиком ботинка консервную банку у его ног, где лежат мелкие монеты и какой-то мусор. Поздняя ночь, переулок пустует. Чон прячет озябшие руки в карманах куртки, выдыхая небольшое облачко пара. В это время суток в Вейстине довольно прохладно, особенно вблизи реки. Бездомный, кажется, совсем не замечает парня, будучи слишком сонным и, судя по остекленевшим глазам, пьяным. Старик явно потерял чувство времени. Голова пьяницы безвольно опущена вниз, поэтому парень присаживается на корточки, чтобы получше разглядеть его.       На Чонгуке — дизайнерские рваные джинсы, на бездомном — поношенные перчатки без пальцев. Старик закрывает плешь на голове грязной шапкой, а черные волосы Чонгука, густые и блестящие, едва касаются его широких плеч, очаровательно завиваясь у кончиков. Чонгук замерз — пьяница же настолько охолодел, сидя здесь всю ночь напролет, что уже не чувствует ни кистей, ни стоп и даже не пытается сдвинуться с места. К тонкой куртке, покрывающей сгорбленные плечи пожилого мужчины, прилипли выцветшие панцири улиток. Пока в его жестяной банке с остатками просроченных консервов не окажется достаточно денег на спиртное, ему незачем вставать, а так — будь что будет.       Ночи в Вейстине холодные и опасные. Опасные, потому что безродных попрошаек никто искать не станет, а Мессия устал, ужасно устал сдерживать свой праведный гнев. Глядя на изнеможенную тушу бродяги, он не видит ничего, кроме процветающего в ее нутре греха. Легкая добыча.

«Да что он знает о Спасителе?» — бушуют голоса в голове, заставляя парня ощутить болезненное покалывание в висках.

      — Да что ты знаешь о Спасителе? — вторит им Чон, наклонив голову к плечу, и недобро ухмыляется, чувствуя, как кровь горячеет в жилах.       Бездомный вяло поднимает голову и, едва разлепив веки, отупело смотрит на юношу. Большая часть его осунувшегося лица закрыта колючей бородой, в которой застряли крошки еды и грязь. Несмотря на это, Чонгуку все равно удается заметить чужое замешательство, от чего он улыбается лишь шире, радуясь, как ребенок. Ему нет дела до переживаний бродяги — они подстрекают его, оседая теплой негой внизу живота.

«Ни мудрости, ни понимания, ни совета, ни знания...»

      — ...ни благочестия, ни стойкости, ни страха Господня, — Чон вслух заканчивает перечислять дары благодати, глядя в глаза никчемного старика с неприкрытым омерзением, и резко хватает его за ворот, таща к мусорным бакам.       В последний раз, наедине с похотью, Чонгук был до того осторожен по своим меркам, что в конечном итоге не испытал сколько удовольствия, сколько мог и хотел бы. Бог всегда говорил ему, что отмщение во имя его ощущается впоследствии легкостью, освобождением для души, но Чон едва ли чувствовал облегчение. Напряжение внутри лишь возросло с того раза. Ему было так тягостно, будто близился судный день.       — Лень, — продолжает цитировать собственные галлюцинации Чон, кладя свою тяжелую ладонь на плечо старика, — отвергает радость Бога и отталкивается добром, — со скорбью в глазах он достает из-под пояса ребристый нож, не так давно омытый кровью Вавилонской блудницы, и наносит бездомному первое ножевое ранение в грудную клетку.       Ослабленный, истощенный старик не в силах дать маньяку достойный отпор, но его неуклюжих попыток достаточно, чтобы Чонгук мог испытать знакомое ему возбуждение. Пьяница пронзительно воет каждый раз, когда острое лезвие задевает сплетения нервов в груди, его глаза зажмурены, а плечи подрагивают. Чон, склонившись перед ним на колени, с упоением слушает, как нож, не встречая никакого сопротивления от тонкого слоя жировой клетчатки, вонзается в мякоть легких и издает тупой звук, ударяясь о ребра и грудину. Парню особенно нравится загонять его как можно глубже, поворачивая из стороны в сторону, — хлюпанье разорванных тканей заставляет его член наливаться кровью.       На момент двадцать пятого удара ножом он, наконец, достигает момента разрядки и ему становится гораздо легче. Нет более блаженного чувства, чем чувство потакания своим низшим инстинктам и постыдным, порицаемым обществом влечениям. Убийство заменяло Мессии пищу и воздух, власть и успех, ощущение превосходства и даже оргазм. Отнятая жизнь напитывала его своими утекающими в преисподнюю соками, заставляя почувствовать себя сильнее.       Чон выбрасывает труп бродяги в мусорный бак. На земле осталось не так уж много крови, поскольку он действовал быстро и вся она большей частью впиталась в одежду жертвы. Мерзкий, гадкий старик казался Мессии вместилищем самой лености и уныния, жалким попрошайкой, вверившим ценность своей жизни долларовой купюре и суррогату этилового спирта. Не его устам произносить имя Всевышнего.       Оставшуюся ночь Чонгук проводит в своей машине, засыпая на задних сидениях. Ему не мешало бы заглянуть домой, чтобы как минимум почистить зубы, но в списке должников отца остался еще один человек — он не мог расслабиться, пока не завершит данное ему поручение. Немного сонный, Чон не спеша ехал по улицам утреннего Вейстина в поисках указанного адреса. Работа коллектора его отнюдь не утруждала, но все же утомляла. Недавнее убийство, однако, значительно снизило его стресс. Можно сказать, юноша даже чувствовал себя счастливым сейчас.       Постукивая пальцами по рулю, парень, прикрыв веки, разглядывал редких прохожих за окном: кто-то спешил на работу, кто-то, пошатываясь, ловил такси после насыщенной ночи в клубе, туристы искали, где позавтракать, дети петляли меж пальм, перекидывая друг другу волейбольный мяч по дороге к пляжу. Безмятежный Вейстин определенно приходился Чонгуку по душе, хотя та часть городской жизни, что пробуждалась ночью, вызывала у него двоякие чувства. Каждый раз, когда он ненадолго оказывался в «Содоме и Гоморре», его глаз нервно дергался при виде той похабности, что происходила в стенах клуба. Грешники облюбовали это место, и Мессия зря питал надежды по отношению к их реабилитации, но таков был замысел божий. Всем известна судьба двух городов, погрязших в собственном разврате.       Взгляд Чонгука блуждает среди фигур незнакомых людей в цветных одеждах. Никто из них не стоит на месте, и лишь один человек застыл посреди улицы возле сигаретной лавки, держа в руках телефон. Низкорослый мужчина со стройными ногами, напоминающими женские, снимает с себя панаму, вытирая пот со лба, и недовольно морщит нос, глядя вверх, на солнце.       Сердце Чонгука замирает в благоговейном трепете — он сразу же узнает в светловолосом мужчине Юнги. Чон останавливает машину в тени пальмы, но не спешит выходить, хотя ужасно хочет. Боязно спугнуть. Он уверен еще с момента их первой встречи в полицейском участке Бельведера, что Мин Юнги — никто иной, как его ангел-хранитель: пшеничные волосы, ниспадающие до плеч, мягкие черты лица, фарфоровая кожа, деликатно-хрупкая фигура, безоговорочно принимающие интонации и жесты — все, по мнению Чонгука, выдавало в нем создание, далекое от мира смертных.       Снизошедшее с небес творение Габриэля Ферье, испорченное людской скверной; Чонгук видел, как беспокойство запечатлело себя в чертах столь обожаемого им лица. Он видел это страданье в печальной усталости чужого взгляда, в напряженных кистях со взбухшими голубыми венами, в том, как нежные губы Юнги плотно сжимали толстую сигарету. Что-то явно было не так, раз его ангел добровольно пропускал в себя кубинский табак, и это заставляло Мессию изо всех сил сдерживать свои слезы. Такие, как Юнги, ни в коем случае не должны страдать. Юноше было физически больно видеть тоску на его лице.       Чонгук хотел бы рассказать ему столь многое. Все то, чего не успел сказать раньше. Он не желал открываться кому попало — ему нужен был Мин Юнги.       Чон почти решается выйти из машины, как вдруг замечает, что кто-то оказывается рядом с Мином и кладет руку на его плечо. На смену трепету приходит что-то, ранее не знакомое Чонгуку, — что-то, разъедающее его изнутри, напоминая одновременно горькую детскую обиду и собственнический гнев. Юнги улыбается, когда незнакомец обнимает его за плечи и забирает у него сигарету, чтобы попробовать. Чон тем временем начинает сомневаться в том, что этот человек действительно ему не знаком. Он садится на место пассажира, прислоняясь поближе к окну, и различает в темноволосом мужчине с поджарой фигурой полицейского из Бельведера, который разбил ему нос.       Чонгук прикусывает щеку изнутри и хмурит брови, чувствуя невыносимую горечь от увиденного. Возвращаясь на водительское сидение, он злобно вжимает в пол педаль газа, заставляя всех людей на улице испуганно посмотреть ему вслед, заслышав громкий рев двигателя. Несмотря на строгий приказ исключительно запугать, Чон почти до смерти избивает последнего должника в списке, идя на поводу у своего гневного порыва.       Ближе к вечеру он приходит в «Содом и Гоморру», спускаясь в подвал, чтобы отчитаться перед отцом, и обнаруживает внизу не только его, но и Тэхена. Старший Чон сидит за столом, Ким — напротив него, в руках у обоих лежат игральные карты. Стеклянная пепельница набита горкой сигарет, еще две дымятся в вырезках у ее краев, наполняя комнату запахом табака и вишни. Поначалу оба мужчины выглядят недовольными, но после новостей от Чонгука одобрительно кивают, возвращаясь к игре.       — Что еще? — рявкает старший, заметив, что его сын не спешит уходить.       Чонгук, опустив глаза в пол, прикусывает нижнюю губу, его щеки горят, покрываясь румянцем. Юнги не дает ему покоя, и он не понимает, как поступить с этим, потому решает признаться своему родителю — единственному, кто имеет авторитет в его глазах. Не считая Бога, разумеется, но тот почему-то игнорирует его сейчас, когда это столь необходимо.       — Есть человек, который мне нравится... — парень тяжело вздыхает, так и не решаясь поднять свой взгляд.       Его отец в ответ на это плотоядно ухмыляется, а Тэхен издает тихий смешок, находя юношеские терзания весьма жалким, но ужасно забавным зрелищем, и, пользуясь моментом, пытается подсмотреть чужие карты.       — Ну разумеется, — тянет Ким снисходительно, переглядываясь со своим деловым партнером, — дело всегда в сеньоритах, чтоб их...       — Только на него уже претендуют, — перебивает мужчину юноша, сжимая руки в кулаки и шмыгая носом.       — С каких пор это что-то решает? — спрашивает старший Чон, на что Тэхен легкомысленно пожимает плечами, также не считая этот нюанс значительным препятствием.       — Конкуренция — это не повод опускать руки, — ободряюще добавляет Ким. — Тебе всего-то стоит применить настойчивость и... — он запускает руку под пиджак и вынимает оттуда пистолет, — некоторые особые умения.

***

      Дома детектива Кима опять встречает одиночество. То, что являлось для многих обыденным, сводило Намджуна с ума — он совершенно не привык быть один, в бесконечной тишине пустых комнат. Наполнять пространство вокруг себя представлялось ему невыносимо тяжелым, потому что это всегда делал Юнги одним лишь своим присутствием. Без него даже еда становилась пресной, а все существование Кима сводилось к работе, в которой он старался погрязнуть как можно глубже, чтобы не думать, не чувствовать и не ощущать, насколько тяжело засыпать без теплого, родного тела рядом. Без Юнги все было тяжело — он неизбежно впитался в каждую мысль и клетку тела. Даже спустя столько лет вместе детектив все равно умудрялся его идеализировать, который вечер погружаясь в воспоминания о том, как все только начиналось и как все закончилось буквально за день.       Намджун родился и вырос в Нью-Йорке и еще с детства заглядывался на то, как полицейские в синей форме разъезжают на статных жеребцах, патрулируя парки, где он часто проводил время с родителями. Повзрослев, Ким понял, что конная полиция — это не для него, однако всерьез задумался о карьере в правоохранительных органах. Он закончил академию с отличием и стал работать офицером в нью-йоркском департаменте. Работы было катастрофически много: как новичок он приезжал на каждую пьяную потасовку и мелкую кражу, которых за день могло набраться в среднем штук пятьдесят. Однако упорный труд и привитая с детских лет дисциплинированность делали свое дело, и Джун сам не заметил, как дорвался до должности детектива.       Убийство включено в социальную природу людей еще с самой древности и, несмотря на это, для большинства все еще остается феноменом. Этот феномен составлял теперь подавляющую часть дел детектива Кима. Из-за своих строгих этических взглядов ему порой приходилось тяжелее, чем его менее эмпатичным коллегам, но Намджун расценивал это как свое преимущество. Безразличие приводит к невнимательности, ошибкам, а заинтересованность и неравнодушие как минимум оставят хорошее впечатление у пострадавших, даже если дело не удастся закрыть. Все говорили, что детектив Ким слишком мягкодушен и дотошен к незначительным деталям (к чувствам жертв, например). Он, однако, не видел ничего плохого в своей человечности. Родители всегда учили его быть сострадательным и заботливым, и Намджун по праву мог относить себя к тем людям, которые своими любящими объятиями способны задушить.       Только вот «душить» было некого. Ким любил женщин, но они привлекали его сугубо платонически, а среди мужчин особого выбора не было: то слишком грубые, неотесанные, то чересчур распущенные, без всякой перспективы дальнейших отношений, то манерные и избыточно для его вкуса феминные, либо же — диаметрально-противоположно. Джун в конечном итоге смирился с тем, что, вероятно, он просто слишком придирчив к потенциальным партнерам. Его потребность любить и заботиться стала реализовывать себя в дополнительных часах на работе и по отношению к парочке кактусов на подоконнике. Детектива, в общем-то, устраивал такой расклад. Лишь в те моменты, когда вся работа была выполнена, а кактусы политы, Ким ощущал ту ядовитую тоску, без которой невозможно существовать в одиночестве. Из-за нее молодому детективу часто хотелось провести ночь с кем угодно, лишь бы стало немного легче, но он так и не решился на это, раз за разом встречая рассвет, чтобы снова сесть за руль, приехать в душный офис и заняться очередным расследованием.       Ким прекрасно помнит тот день, когда один из его кактусов расцвел, — в этот день в отделе убийств, где он работал в последнее время, появилось место для некого Мин Юнги. Намджун, конечно, слышал о криминальном профилировании, но никогда не сталкивался с людьми, непосредственно занимающимися этим. Первое время профайлер казался всем странным: он не выходил на обед, сидя в своем маленьком кабинете, что раньше служил подсобным помещением, не пил кофе в офисе, много курил, разъезжал по близлежащим городам на какие-то консультации. Никто не понимал, чем он вообще занимается.       И все же изящного телосложения мужчина с высветленными волосами и слишком суровым для своего вида взглядом запал в душу отдела, особенно после того, как он начал читать еженедельные лекции по криминальной психологии. Не стесняясь в выражениях, Юнги четко дал понять полицейским, что их навыки в коммуникации страдают, а это, в свою очередь, зачастую сказывается на успешности дела. Мин сказал тогда: «Я наблюдал за вами достаточно, чтобы заметить это, и ваш начальник согласился со мной». Он рассказывал базовые приемы ведения переговоров с подозреваемыми, в том числе и вооруженными, объяснял, как правильно вести себя с пострадавшими, что говорит место происшествия о психологической составляющей личности преступника и многое другое. Намджун посещал каждую лекцию, считая это важным и полезным для себя, но затем к профессиональной мотивации добавился искренний интерес к личности Мин Юнги. От него было тяжело отвести взгляд — настолько он был притягателен в своей сосредоточенности. Ким всегда старался слушать профайлера максимально внимательно, но иногда замечал, как его мысли плывут, а взгляд бегает, изучая мимику Юнги, его аккуратные губы и серьезные черты лица. Он слышал его голос, низкий и с хрипотцой, только далеко не всегда улавливал суть его слов, хотя бесспорно старался.       По пятницам Мин уделял внимание классическим делам известных серийных и массовых убийц, точнее, их психологическому портрету. В эти дни у него по-настоящему загорались глаза и он даже позволял себе шутить с полицейскими, которые в тайне друг от друга стали просить его помощи в некоторых своих расследованиях. Ким всегда задавал Юнги особенно много вопросов после таких лекций, когда профайлер казался более доступным, чем обычно, и однажды, как-то спонтанно и неуклюже, задал тот вопрос, который волновал его больше всего:       — Может, сходим куда-нибудь после работы?..       Пока Мин думал над ответом, Ким уже несколько раз проклял себя за то, что решился задать этот глупый вопрос, но пути назад не было. Он смущенно кусал нижнюю губу, опустив глаза в пол, когда Юнги произнес тихое, но уверенное «да», заставив Намджуна впервые так сильно усомниться в реальности происходящего. На лице Кима застыла глупая улыбка, и он понял, что сделает все, чтобы завоевать неприступное сердце профайлера.       Однако холодный снаружи Мин при более тесном общении раскрылся как достаточно чуткий и эмоциональный человек. Он сумел переехать из Кореи в Штаты в полном одиночестве, пробил себе путь в полицию, но все еще оставался слишком застенчивым, чтобы обедать со всеми в общей столовой. Ким находил в этом нечто абсолютно очаровательное, с каждой секундой, проведенной вместе, влюбляясь в него лишь сильнее. Разговаривать с Юнги было особым удовольствием: каждое его слово казалось чем-то до боли необходимым и точным, чем-то, без чего уже невозможна повседневная жизнь. Джун тонул в любви к Юнги и не мог отрицать того, что ему это нравится.       Ему хватило пары месяцев, чтобы до кончиков пальцев пропитаться привязанностью к профайлеру. Окрыляющее чувство влюбленности целиком охватило его существо, а кактусы впервые в жизни отошли на второй план. Детектив наконец перестал ощущать пустоту, которая, как казалось раньше, пустила корни в его сердце. Ему было тепло и спокойно, когда Юнги оставался у него на ночь, а по утрам они вместе готовили завтрак. Они часто гуляли по ночным улицам Нью-Йорка, чтобы как можно дольше не расставаться после работы, ведь у них было столько тем, которые нужно обсудить, столько идей, чтобы озвучить друг другу, а в городе по-прежнему оставалось слишком много мест, где Намджун еще не целовал Юнги, прижимая того к себе. Для них стало привычным заглядывать в бары, иногда позволяя себе больше спиртного, чем следовало бы, и чувствовать друг друга каждым сантиметром кожи в прикосновениях то мимолетных, то полных вожделения. Ким никогда прежде не жаждал другого человека настолько, чтобы от этого немели руки. Они оба определено нашли друг в друге то, в чем нуждались.       Примерно через год работы в департаменте сама судьба бросает Юнги вызов — в Нью-Йорке происходит серия убийств. Всю свою осознанную жизнь он мечтал лично поговорить со столь редкими в наше время преступниками. Конечно, его не радовали смерти людей, но, откровенно говоря, он не задумывался над ценностью утерянных жизней, когда ему открывалась возможность во всей красе продемонстрировать свой опыт. В расследовании приняли участие представители ФБР, которые хотели предложить своего эксперта в области психологии, но Нью-Йорк настоял на Юнги. Поведенческое подразделение Бюро было знакомо с ним еще с его университетских лет, с подачи одного профессора, так что кандидатура Мина вполне устроила их.       В тот роковой день профайлер зашел в допросную с дьявольской самоуверенностью. В среднем, Юнги получал необходимую информацию за час, но серийный убийца мог отнять и больше времени. Мин тщательно изучил материалы дела накануне и попросил детективов оставить в допросной улики, указывающие на виновность подозреваемого, — это либо надавит на него, либо вызовет приятные ассоциации и спровоцирует откровенный разговор. Он не сможет устоять перед собственным эгоцентризмом.       Люди из отдела, в том числе Намджун, а также агенты Бюро, наблюдали за тем, как Юнги закрыл за собой дверь допросной, предвкушая то еще зрелище. В их глазах он был волшебником, не иначе. Только детектив Ким немного волновался, хотя ни в коем случае не ставил под сомнение способности и навыки своего партнера. Как и остальные, он наблюдал за работой Мина с искренним восторгом: ему не терпелось стать свидетелем того, как профайлер вынудит подозреваемого сознаться в содеянном. Дыхание перехватывало каждый раз, когда Юнги задавал вопросы, до которых Намджун в жизни бы не додумался. Его выдержка заставляет детектива испытывать воодушевляющее чувство гордости. На Юнги всегда можно было положиться.       Все началось так же, как и всегда: Мин поздоровался, уважительно кланяясь убийце, передвинул свой стул поближе к нему и попросил снять с того наручники. Первое время полицейские противились этому, но профайлер убедил их, что данная практика необходима для создания атмосферы доверия и равенства, будто никто никого совершенно ни в чем не подозревает. Правда, тем днем слова о равенстве были не совсем актуальны, ведь преступник оказался выше Мина на три головы и в сколько же раз шире. Мощное, грузное тело, широкие ладони и пустой взгляд поросячьих глаз-щелочек — таким запомнил того мужчину Юнги. Особенно запали ему в память чужие мозолистые руки, настолько сухие, что в их коже глубоко засели трещины.       Когда подозреваемый перебирает пальцами цепи наручников, лежащих на столе, Мин расценивает это как сигнал о его внутренней напряженности. Он задает совершенно заурядные вопросы в попытках разрядить обстановку, но мужчина непреклонен, хотя внимательно слушает профайлера и поддерживает зрительный контакт с ним.       — Пять жертв... — вздыхает Юнги, качая головой. — Впечатляет. Убийца наверняка умен, раз ему удалось совершить столько убийств и не попасться после первой же попытки. В современных реалиях это довольно сложно: на каждом углу Нью-Йорка установлена камера, а получить образец ДНК не представляет никакой трудности для полиции. Что думаете? — поинтересовался он, явно намекая на то, что не считает своего визави преступником.       — Шесть, — подозреваемый сжимает цепь в ладонях. — Шесть жертв.       Одно резкое движение — и Мин падает вниз со стула, ударяясь виском о пол. Без секунды промедлений амбал почти в сотню килограммов весом садится на его бедра и, ловко зажимая чужую шею в петле, принимается душить Юнги с пугающей целеустремленностью. Под бледной кожей шеи шестой жертвы набухают яремные вены и алеют кровоподтеки, повторяя форму колец цепи наручников.       Разворачивающаяся картина приводит Намджуна в ступор. Он не успевает понять, что происходит, — преступник набрасывается слишком быстро и неожиданно. Времени на продумывание стратегии нет, потому он одним из первых врывается в допросную, с трудом ослабляя чужую хватку на пару с другим офицером. Ким чувствует, как его руки дрожат от страха, — впервые за всю свою жизнь он ощущает его так четко и целостно.       После того, как с Юнги снимают осверепевшего убийцу, ему не становится легче. Он продолжает задыхаться, его тело дрожит, в широко распахнутых глазах застывает выражение испуга, а на лице — холодный пот. Мин короткими вдохами хватает воздух своими посиневшими губами, издавая свистящие хрипы. Намджун глядит на него осоловело, не понимая, что нужно делать и как помочь тому, без кого он уже не представляет своей жизни. Поддавшийся ужасу возможной утраты, Ким ощущал себя откровенно бесполезным, наблюдая за тем, как другие пытаются привести Юнги в чувство и вызывают скорую помощь. Детектив никак не мог найти точки опоры и взять себя в руки. Он не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения: этот стук стоял в его голове, словно непроницаемое полотно, изолируя от всех посторонних шумов. Происходящее напоминало дурной сон.       Лишь спустя час, когда на место уже прибыла бригада фельдшеров, Намджун почувствовал себя немного легче. Самое страшное было позади. Врачи на скорой, узнав, что у Мина нет ни истории приступов астмы, ни случаев эпилептических припадков, решили, что это может быть инфаркт, однако ЭКГ не показала соответствующих изменений. Несмотря на это, Юнги отвозят в кардиодиспансер, поскольку он находился ближе всего к участку. Детектив Ким, не раздумывая, едет вместе с ними, боясь оставить партнера хотя бы на секунду.       К счастью, физическое состояние профайлера довольно скоро пришло в норму и какой-либо соматической патологии у него не выявили. Однако врач-кардиолог посчитал нужным обратиться за консультацией к психиатру.       — Кем Вы ему приходитесь? — интересуется доктор, покинув палату Юнги.       — Коллега, — Джун потирает шею, потупив взгляд, — и близкий друг.       Ким чувствовал себя разбито, но это не помешало ему приложить все усилия, чтобы оставаться сильным.       — Он утверждает, что занимается криминальным профилированием в отделе убийств. Это правда?       — Да, — кивает детектив, нахмурив брови. — А что?       — Паническая атака — вот что, — небрежно бросает психиатр. — Ваш друг психически нестабилен. Это, разумеется, не диагноз, но работа, которой он занимается, мягко говоря, не для него. Чересчур много стресса для такой чувствительной личности. Если Ваш коллега продолжит заниматься этим дальше, новая паническая атака не заставит себя долго ждать — и это еще самое безобидное.       — Но ему нужна эта работа.       — Я понимаю, — вздыхает психиатр, пряча руки в карманах халата, — поэтому не буду передавать свое заключение полиции и лишать его лицензии. Советую Вам поступить вот как: пускай переведется из Нью-Йорка в какой-нибудь небольшой спокойный город. Бельведер, например: размеренный темп жизни, человеческие цены на продукты, пустяковые происшествия... Для его здоровья это будет лучшим решением. Хронический стресс не исчезнет сам по себе за пару дней — здесь требуется как минимум совершенно иная обстановка. К слову, Вы заметили насечки на его руках?       — Он говорил, что сделал это по глупости, когда был подростком...       — Не сомневаюсь, — хмыкнул врач. — Приглядывайте за ним — больше мне Вам нечего сказать.       После разговора с психиатром детектив долгое время пребывал в замешательстве, тщательно продумывая пути решения возникшей проблемы. Он понимал, что впредь не позволит, чтобы с Юнги произошло нечто подобное, и готов был подарить ему самую безопасную реальность из всех возможных, не видя ничего плохого в переезде. Помимо прочего, после происшествия в допросной Ким осознал, насколько опасной является работа профайлера. Теперь ему казалось, что он в любой момент может потерять того, кого искал так долго и ценил больше собственной жизни. Намджун был рад окружить Юнги своей заботой, облегчая жизнь не только ему, но и себе. Ким настолько боялся снова испытать то, что ощутил тогда в допросной, что других вариантов, кроме как переезд и тотальный контроль, просто не видел.       Сначала Мин противился бесперспективному Бельведеру, но вскоре смирился с таким раскладом. Он не мог снова вернуться в отдел — тень позора пала на его безупречную карьеру. Ему пришлось принять, что он не всесилен. Он, на самом деле, совершенно не тот волшебник, которым все (в том числе и он сам) привыкли его считать. Юнги ставит на себя постыдное клеймо самозванца и начинает думать, что все это время ему просто везло. Стоило встретиться лицом к лицу с настоящим преступником — и он тут же сломался.       Единственной ошибкой Мин Юнги, однако, было начать сомневаться в себе. Не сумев принять свою слабость, он стал ее заложником. Мысли, напоминающие голоса разочарованных родителей, застряли в его голове липкой тиной, а сам он ушел на дно соленого моря собственных слез. Ему казалось, что в Нью-Йорке начнется новая, свободная жизнь, и вдруг — подростковые мечты разбились вдребезги, а насечки тех лет в очередной раз напомнили Юнги о его детской наивности. Мужчина замкнулся в себе: боялся выйти на улицу, потому что городской шум заставлял его сердце замирать в страхе, и стал пить столько, сколько нужно было, чтобы начать напоминать себе своего отца, но по крайней мере не думать о том, как он ударил лицом в грязь. Как подставил коллег, чье уважение так упорно пытался завоевать, как заставил своего партнера почувствовать себя никчемным, как выставил себя посмешищем в глазах федеральных агентов.

***

      Хосоку кажется, что из них с Юнги вышли бы неплохие друзья с привилегиями, и последний в тайне разделяет это мнение. Никаких обязательств, семейной ипотеки и штампов в паспорте — только дикая, безоговорочная страсть. Никто из них не планировал всерьез продолжать этот служебный роман, но появись вдруг спонтанная возможность переспать снова, вряд ли бы они ею не воспользовались. Юнги хотелось свободы и риска, а Хосок просто не умел выстраивать отношения как-то иначе.       Сегодняшним утром, однако, они больше напоминают семейную пару, нежели случайных любовников: Мин помогает детективу сбрить щетину с лица, Чон оплачивает им обоим завтрак в старомодном кафе (как оказалось, рассчитываться там можно было только наличными), жалуясь на то, что поиски не дают ни единой зацепки, и даже заглядывает вместе с Юнги в сигаретную лавку.       Вскоре после этого детектив и профайлер расходятся по собственным маршрутам. В преддверии вечера Чон связывается с напарником, чтобы поделиться обнадеживающими для их расследования новостями.       — Оказывается, мы должны были искать и клуб, и церковь одновременно, — ухмехается он в динамик телефона. — Я дам тебе адрес — ты должен это увидеть.       — Не уверен, что понимаю, о чем ты, — Юнги говорит тише обычного.       — Я нашел ночной клуб с названием «Содом и Гоморра», с большим неоновым крестом на крыше. Открылся для посетителей совсем недавно, судя по тому, что на картах это место еще отмечено под другим названием, — поясняет детектив. — Почему ты шепчешь?       — Мне кажется, за мной следят, — Мин судорожно оборачивается, ускоряя шаг. — Около получаса назад за мной увязался серый автомобиль. Держится на расстоянии в несколько метров, скорость ниже установленной. Я как раз собирался позвонить тебе, чтобы сказать...       — Что за машина?       — Похожа на Genesis GV80, но я не уверен.       — Корейская марка, — в голосе Чона слышится одобрение. — Какие у него номера? — Хосок достает ручку и журнал, готовый записывать. — Не бросай трубку, пока не дойдешь до меня. Кто-то ведь должен будет сообщить детективу Киму, что тебя забрал в рабство вейстинский сутенер на своем дорогущем кроссовере, — детектив пытается разрядить обстановку, чтобы успокоить себя и напарника.       Когда профайлер сообщает нужные детали, неизвестный автомобиль сворачивает за угол, стремительно набирая скорость, а Мин оказывается как раз напротив «Содома и Гоморры», где у входа его ждет детектив Чон. Что-то подсказывает им обоим, что просто так внутрь их не пропустят, но они решают попытать удачу, заняв место в очереди. Работая под прикрытием, полицейский жетон следует предъявлять лишь в крайнем случае, хотя Юнги казалось, что до смешного ровная осанка Хосока сразу выдает в нем офицера полиции.       — Содом и Гоморра — это библейские города, которые были уничтожены Богом за грехи их жителей, — Мин не сводит глаз с неоновой вывески ночного клуба, сложив руки на груди. — Не хочу делать преждевременных выводов, но не удивлюсь, если это место напрямую связано с Чонгуком.       — Я тоже, — кивает детектив, пряча руки в карманах. — Все это отдаленно напоминает мне дело Барбары, если признаться честно. Ассоциации так и лезут в голову.       Очередь перестает двигаться, застывая на месте, — вышибала прижимает палец к гарнитуре в ухе, обмениваясь с кем-то односложными фразами. За темными очками невозможно определить, куда направлен его взгляд, но детектив и профайлер интуитивно чувствуют, что мужчина смотрит именно на них. Хосок машинально проверяет кобуру под рубашкой, Юнги, нервно сглатывая, опускает панаму на глаза и делает вид, будто очень занят изучением дисплея своего телефона. Очередь недовольно ноет и цокает, желая поскорее оказаться в клубе, — постоянным гостям дилеры накануне пообещали новую формулу так полюбившегося им порошка.       Как ни странно, охранник беспрепятственно пропускает внутрь и Хосока, и Юнги.       — Как в подземелье, честное слово, — ворчит детектив, снимая с себя очки, чтобы увидеть хоть что-нибудь среди мрака, подернутого ярким неоном вывесок, что больше слепит, нежели освещает.       Юнги держится за чужой спиной, терзаемый необъяснимым беспокойством. Это место отличалось от всего того, что он видел в Вейстине ранее: сырость, плесень, статуи святых, книжные тома на скошенных полках... Кому вообще придет в голову оставить в ночном клубе книги? Мин берет одну из них в руки, и его сердце замирает, когда он понимает, что держит в своих ладонях Библию. Его встревоженному подсознанию начинает казаться, что Чонгук хотел, чтобы он оказался здесь, что он следит за ним прямо сейчас. Тем временем детектив, не менее напряженный, чем его напарник, блуждает неподалеку от винного бара. Бартендер игнорирует все вопросы мужчины, сосредоточенно натирая бокалы.       Несмотря на то, что Мин не был любителем подобных заведений, предпочитая выпивать в одиночестве, в последнее время он видел достаточно баров и клубов и с уверенностью мог сказать, что «Содом и Гоморра» не похож ни на один из них. Строго тематический дизайн был очевиден, но что действительно выделяло этот ночной клуб, так это отсутствие радости в его стенах. Угрюмые лица, пустые, отсутствующие взгляды, никаких танцев — только вялые взмахи руками и заплетающиеся ноги. Здешнее «веселье» невольно отсылало ко временам героинового шика.       Хосок и Юнги встречаются напротив длинного стола. Разноцветные пятна витражей расплываются на его поверхности, теряясь в неоне сложенных в молитве стеклянных рук, в которых вместо крови — инертный газ. Двенадцать мест, но центральное пустует. Кто-то откинул голову на спинку стула в околокоматозном опьянении, кто-то пускает слюни на стол, закатив глаза, остальные же, совершенно не стесняясь, либо снюхивают порошок с кредитных карт, либо вбивают его прямо в свои десна покрасневшими подушечками пальцев. Только один человек с левого края, одетый в зеленые и голубые цвета, кажется относительно трезвым, оживленно покачивая ногой в такт раскатов удушливой музыки, хотя, судя по надменному выражению лица, электроника явно претит его вкусу.       — Практически «Тайная вечеря», — комментирует Юнги, но Чон едва ли слышит его за грузным EDM с режущими слух спецэффектами от неумело обращающегося с микшером диджея. — А тот, что слева, — Иуда.       Они продолжают слоняться по клубу в тщетных попытках разговорить кого-нибудь. Пока одни люди, по всей видимости, витают где-то между реальностью и наркотической эйфорией, не в состоянии давать четкие ответы, другие, кажется, игнорируют их вполне осознанно и намеренно. Примерно за полчаса в «Содоме и Гоморре» им удается привыкнуть и к сырости, и к грязи, и даже к невыносимым басам. Никто, однако, не ожидает услышать в стенах клуба звуки выстрела.       Юнги тут же закрывает уши из-за громкого свиста вылетевшей пули, пытаясь найти взглядом Хосока. Он замечает детектива сидящим на полу у изгиба барной стойки. Его челюсти так плотно сомкнуты, что виднеются желваки, руки лихорадочно сжимают голень, а сквозь пальцы сочится темная густая кровь. Мин с ужасом понимает: кто-то подстрелил его напарника. Дыхание учащается за считаные секунды, а сердце заходится галопом. Диджей оставляет свой пульт, не нажимая на выключатель, и танцевальная музыка продолжает играть, дополняя своим легкомысленным звучанием ноты безумной какофонии из криков, стука каблуков и дребезга разбитого фарфора.       Дальнейшие события похожи на откровенную вакханалию. Профайлер, абсолютно растерянный, бледнее обычного, бежит в противоположную толпе сторону и опускается на ноги рядом с детективом, не понимая, что он должен предпринять. Чон, несмотря на дикую, жгучую боль, вынимает пистолет из кобуры, ища свою цель, пока Мин отрывает кусок ткани от рубашки, перевязывая чужую ногу выше места ранения, где застряла пуля. Снаряд повредил крупный сосуд — лужа крови коснулась своим краем колен Юнги. У Хосока слезятся глаза от невыносимых ощущений, но он мужественно держится, не издавая ни единого звука, кроме скрипа плотно стиснутых зубов. Мин видит в его лице ярость уязвленного гордеца: детектив Чон впервые почувствовал себя беспомощным, и это было в разы больнее застрявшей меж мышц пули.       — Что ты делаешь, мать твою?! — профайлер оборачивается и видит, как мужчина в зеленом пиджаке громко ругается, пытаясь привлечь внимание парня, держащего в руках канистру, предположительно, с бензином. — Вот ведь больной придурок! Что скажет твой отец, а?!       Юноша, не обращая на него никакого внимания, разливает повсюду горючую смесь с едким запахом, не жалея ни капли для «Содома и Гоморры». Ошарашенные люди толпятся у выхода и выбивают витражные стекла, пытаясь спастись через окно. Единицы так и остаются лежать на столе — запах бензола поднимает их еще выше в ванильное небо, и они теряют всякую связь с реальным миром.       Юнги, перепачканный в чужой крови, наблюдает, как парень с уже пустой канистрой бросает на пол зажигалку и горячее пламя протягивает свои языки к самому потолку. Мужчина в зеленом пиджаке злобно поджимает губы, махает на него рукой и бросается прочь. Дышать становится нечем из-за ядовитых паров, с трудом выветривающихся через дыры в витражах, огонь, шипя и потрескивая, повсюду метает свои искры. Мин пытается поднять своего напарника, чтобы вытащить их отсюда, но кто-то резко хватает его за локоть и тащит к запасному выходу. Профайлер, заходясь страшным кашлем, вырывается изо всех сих, не обращая внимания на головокружение и шум в ушах, — ему невыносима одна лишь мысль о том, что Хосок останется здесь один, раненый. Однако чужая хватка оказывается в разы сильнее его сопротивления.       Через пару мгновений профайлер обнаруживает себя в салоне неизвестного автомобиля. Пот капает с его подбородка, он глубоко дышит, пытаясь набрать в легкие побольше кислорода. Крупный парень с растрепанными черными волосами — тот самый, что устроил поджог в клубе, — аккуратно пристегивает Юнги ремнем безопасности. Мин замечает на тыльной стороне его ладони, между большим и указательным пальцем, крохотную татуировку в виде ангела со вздернутыми крыльями и платьем в пол.       — Чонгук?.. — спрашивает мужчина осипшим голосом, обнимая себя за плечи, чтобы унять внезапную дрожь.       — Прости, мой ангел, — виновато отвечает ему Мессия, сжимая руль пропахшими бензином пальцами, и давит на газ, срывая машину места, — но рано или поздно сера и огонь окропили бы дождем грешные земли Содома и Гоморры. Это был лишь вопрос времени, как и наша встреча.