Мессия

      Подобно тому, как избыток вкуса отбивает вкус, чрезмерность впечатлений в конечном итоге приводит к ступору. Профайлер, пребывая в абсолютном шоке после произошедшего в клубе, только и может, что переводить недоуменный взгляд то на Чонгука, то на их сплетенные руки. Совершенно не уместная в данный момент нежность, но Юнги слишком испуган, чтобы вырываться, рискуя тем самым оставить Чона по меньшей мере недовольным. К сожалению, электрошокера при нем уже не было.       — Ты собираешься убить меня?.. — решается подать голос Мин, когда за окном машины проносится очередная сияющая неоном улица.       — Нет, — Чонгук смотрит на него ошеломленно, широко распахнув глаза, — конечно нет...       Юнги ему верит. Хотел бы тот его убить — сделал бы это раньше. Видимо, у Чонгука на него другие планы. Судя по его ласковым жестам и любовным интонациям, отношение к профайлеру у него тоже особое. Мин чувствует это каждым волоском на своей коже — либо же просто обнадеживает себя. Такие знаки внимания кажутся ему чересчур интимными для людей, которые видят друг друга всего лишь второй раз в жизни. Чонгук, вероятно, ужасно одинок и нетерпелив, раз позволяет себе подобные порывы, и профайлер намерен использовать это в своих целях, как только придет в себя.       — Пожалуйста, разверни машину, Гук... — голос Юнги дрожит, слова застревают в горле, когда он пытается подавить свой страх.       Парень отрицательно мотает головой, сосредоточенно глядя на дорогу. Мин боится даже представить, какой штраф потенциально выпишут Чонгуку за такое злостное превышение скорости. Ему едва удается различать окрестности — Чон намерен покинуть город как можно быстрее. Юнги также замечает, что двери машины заблокированы.       — Пожалуйста! — повторяет мужчина, чувствуя, как его сердце болезненно ускоряет частоту своих ударов, заставляя ощущать нехватку воздуха. — Там мой друг, я не могу его оставить, — Мин хватает плечо юноши, глядя на него умоляющими глазами, в которых застыли слезы вины и отчаяния. — Он ранен, и этот пожар... — если Юнги снова вспомнит произошедшее в деталях, у него начнется истерика.       Чужие просьбы не вызывают у Чона особой реакции, если судить по равнодушному выражению его лица, но он все-таки останавливает автомобиль, когда город оказывается позади, а впереди их ожидает лишь безмолвная пустыня и кромешно пустое шоссе.       — Он уже давно не был твоим другом, — Чонгук заключает Юнги в объятья своих сильных рук, не оставляя ни шанса на то, чтобы отстраниться, и прижимает его к груди, бережно поглаживая по затылку. — В нем поселился гнев — смертный грех, которому нет прощения. Мне жаль, но так было нужно, — голос парня кажется пугающе безразличным и монотонным, контрастируя с его заботливыми прикосновениями.       Мин не намерен слушать этот бред. Приложив все свои силы (точнее, их остатки), он отталкивает убийцу и достает из кармана телефон, чтобы набрать 911 или сделать экстренный вызов. Чон реагирует незамедлительно, отнимая у Юнги его единственную надежду на спасение, и выбрасывает телефон на пыльную дорогу, в заросли верблюжьих колючек.       — Тебе это больше не понадобится, — он снова заводит машину, слегка разочарованный поведением профайлера, но затем убирает руки с руля и достает из своей куртки, лежащей на заднем сидении, рацию, которую также швыряет за окно. — Нам ничего не нужно, кроме друг друга, — Чонгук чуть улыбнулся, мысленно радуясь тому, что никто им не помешает теперь. — Я так давно хотел поговорить с тобой...       — Не обязательно похищать того, с кем ты хочешь поговорить, Чонгук! — Мин слишком зол и напуган, чтобы вести себя как профессионал сейчас.       — Прости! — повышает голос Чон, будто бы пытаясь перекричать Юнги, но его лицо действительно принимает некое подобие виноватого выражения. — Я просто... — он набирает скорость, но не следит за дорогой, путаясь в собственных мыслях и чувствах, — я не мог иначе. Так много навалилось на меня в последнее время...       — Раз уж похищаешь меня, то следи, будь добр, за дорогой, — профайлер кладет обе ладони на лоб, пытаясь подавить свою тревогу, чтобы сообразить хоть какую-нибудь тактику.       Чон кротко кивает и послушно переводит глаза на лобовое стекло. Мин в ответ на это удивленно вздергивает брови — он не думал, что парень действительно станет его слушаться. Может, склонность Чонгука подчиняться работала лишь тогда, когда ему это было выгодно? Должен же он как-то расположить к себе столь обожаемую им жертву. А может, дело было в интонациях Юнги? Судя по тому, что говорил мужчина в зеленом пиджаке, тогда, в клубе, не последнюю роль в жизни юноши играет его отец, и интуиция подсказывала Мину, что последний наверняка отличается авторитарным стилем воспитания.       — Жарко, — бросает Юнги, желая незамедлительно проверить свою теорию, и подпирает голову кулаком.       Ответная реакция не заставляет себя долго ждать: Чон, встрепенувшись, тут же включает кондиционер. Вряд ли бы Чонгук вел себя так, не заслужи профайлер его расположение еще в Бельведере. Мин предполагает, что образ безгрешного ангела он вряд ли сможет сыграть, а вот понимающего, но строгого и требовательного родителя — вполне. Он рассчитывает на то, что в восприятии парня эти два образа просто смешаются и ему удастся выйти сухим из воды даже при самом неудачном раскладе.       — Так хорошо? — интересуется Чонгук, испытывая Юнги обеспокоенным взглядом своих больших глаз, невинно приоткрыв губы.       — Да, спасибо, — Юнги довольно прикрывает веки, не замечая, как широкая улыбка расцветает на лице маньяка.       В мимолетном порыве теплых чувств юноша снова берет чужую руку в свою ладонь и оставляет несколько влажных, полных покорности поцелуев на ее тыльной стороне. Мин делает вид, будто так и должно быть, — пускай Чонгук думает, что он ему доверяет. Юнги кажется себе предателем: именно на этой руке он носил титановое кольцо, которое подарил ему Намджун.       Спустя несколько минут молчания профайлер снова решает заговорить:       — Гук, пожалуйста, разверни машину, — теперь его просьба звучит увереннее, чем в первый раз.       — Не-а, — отвечает Чон и, к искреннему удивлению Юнги, посмеивается, словно застенчивый ребенок, который не намерен расставаться со своим трофеем.       Убийцу забавляет, что мужчина считает его настолько наивным. Он больше не позволит ему находиться в компании того полицейского. Вероятно, он и так уже мертв.       Мог ли на месте профайлера оказаться любой другой человек, проявивший к Чонгуку немного сострадания? И да, и нет. Играло роль стечение обстоятельств, поведение Юнги относительно остальных людей в целом и тогда, в участке, его наружность, его голос и то, как он подбирал слова, да даже его мягкие руки, казалось, играли особую роль. Каким-то причудливым образом он стал в глазах парня той фигурой, которая никогда, в общем-то, и не присутствовала в его жизни, но которой подсознательно тот всегда так сильно жаждал, в которой нуждался с самых малых лет.       — Стоило попытаться... — бубнит Мин себе под нос.       Вдох-выдох. Все не так уж и плохо, на самом деле: во-первых, Чонгук не планирует убить его и даже слушается, пусть и с переменным успехом; во-вторых, кто-то наверняка вызвал службу спасения на адрес ночного клуба, оставляя шансы на то, что детектив Чон выживет; в-третьих, скоро его наверняка начнут искать. Следовало сосредоточиться на том, что происходит сейчас, — прошлое уже не изменить, а будущее зависит лишь от настоящего. Можно было бы сослаться на то, что никто не в силах предсказать грядущее, но работа профайлера фактически заключалась в том, чтобы строить прогнозы относительно чужого поведения. Если расследование потребует вытирать Чонгуку сопли, чтобы получить признание, — Юнги будет вытирать ему сопли.       Вскоре он вспоминает про диктофон в своем нагрудном кармане. Мин достает из него пачку сигарет, незаметно щелкая кнопкой портативного устройства. Прежде, чем он успевает прикурить, Чонгук забирает у него пачку, и та, ожидаемо, летит в окно.       — Эй! — не сдерживается Юнги, по горло сытый чужим поведением. — Я двадцать долларов за них отдал!       Чон продолжает следить за дорогой, яростно вжимая в пол педаль газа. Он кривит губы и недовольно морщит нос, а затем хватает мужчину за волосы у виска и тянет его на себя, глядя сверху-вниз.       — Прости, — снова извиняется Чонгук, несмотря на то, что в его действиях нет ни грамма жалости, — но я не могу смотреть на то, как мой ангел намеренно отравляет себя. Я помогу тебе.       Юнги казалось, что он почти успокоился к этому моменту, однако волна паники накрывает его с новой силой. Ему больно, но он не издает ни звука, затаив дыхание в страхе. Мин боязливо поднимает глаза на своего похитителя: еще пару мгновений назад этот человек целовал его руки и смеялся, показывая свои большие передние зубы, а теперь его челюсти злобно сжаты, взгляд холоден и беспристрастен. Парень явно эмоционально нестабилен, прямо как...       — Хорошо, — прямо как Мин Юнги, который вынужден перестать играть в нахальство с серийным убийцей, если он хочет остаться целым и невредимым, а не повторить болезненный опыт из прошлого, — помоги мне, Мессия... — профайлер вспоминает придуманное детективом прозвище, надеясь, что Чонгуку оно понравится.       На мгновение в глазах убийцы возникает легкое смятение, но «Мессия» определенно приходится ему по вкусу. Польщенный услышанным, он отпускает Юнги и успокаивающе проводит своей широкой ладонью по его ноге. В подушечках пальцев застревают частички запекшейся крови, когда он кладет их на колено мужчины, чувствуя, как тот дрожит. Его никак не перестает трясти, поэтому Чонгук выключает кондиционер и поднимает оконные стекла. В машине становится теплее, и на Юнги находит сонливость. Он ужасно, безбожно устал. Сил не осталось ни на сопротивление, ни на бдительность, ни на беспокойство.       По пути они не встречают ни одной машины. Пустыня окружила их со всех сторон. За светом фар виднелось ясное небо, в котором кружились летучие мыши, бросая тень крыльев на свет луны и звезд. Мошки бились о лобовое стекло, ночной ветер гулял по салону. Иногда вдалеке раздавался вой койота.       — Куда мы едем?.. — профайлер, прильнув виском к окну и обняв себя за плечи, широко зевает, бесцельно разглядывая пустое шоссе впереди.       — Гранд-Каньон, — отвечает Чон, обрадовавшись тому, что с ним снова решили заговорить. — Я был там всего один раз, когда разбирался с должником моего отца.       — Кто твой отец? — сонно спрашивает Мин, прикрывая веки.       — Его зовут Хенсу. Мы переехали сюда из Пусана: сначала жили в Калифорнии, а теперь — в Неваде...       — Из-за его работы, да?       — Угу, — кивает Чонгук и поворачивается к задним сидениям, чтобы взять свою куртку и накрыть ею ноги Юнги, внезапно заботясь о его уюте. — Он много работает, и у него много должников. Я помогаю с ними.       Чон не против рассказывать о себе, но при этом остается довольно немногословным. Профайлер делает вывод, что у парня не самые близкие отношения с отцом, хотя тот определенно представляет для него авторитет.       — Расскажешь что-нибудь о своей матери, Гук? — мужчина старается держать глаза открытыми, но уже несколько раз ловит себя на том, что вот-вот погрузится в сон.       — Мне бы хотелось увидеться с ней, — голос Чонгука становится тише, — но я совсем ее не помню. Отец не разрешал нам общаться.       — Почему?       — Она больна, — просто отвечает парень. — Отец называл ее сумасшедшей сукой, — добавляет он, но Юнги уже не слышит этих слов, тихо сопя.       Чонгук переводит взгляд на Мина, заботливо поправляя на нем свою куртку, и немного сбавляет скорость. Он едет аккуратно, стараясь не потревожить чужой сон, объезжает каждую яму и выбоину на дороге и шепчет о том, что они почти на месте. Вдалеке зияет ущелье Великого каньона, окруженное острыми пиками горных вершин. Чон съезжает с шоссе на небольшую дорогу, оставленную следами чужих шин. Кроссовер слегка потряхивает, поэтому Чонгук то и дело поглядывает на Юнги, боясь его разбудить, но тот уже глубоко погружен в сон. Этот день полностью вымотал его.       «Беззащитный», — думает Чон и снова кладет свою ладонь на чужое бедро, под куртку. Оказывается, это очень приятно — трогать того, кто тебе нравится, не встречая никакого сопротивления. Он не думал о том, что Юнги мог попросту бояться дать ему отпор, и игнорировал то, как тот грубо оттолкнул его, когда они только выехали из города. Чонгук был уверен, что у них все более чем взаимно, чувствовал своим больным сознанием их внутреннее сходство. Его рука поднялась выше, скользя по внутренней стороне бедра, — ему было интересно, насколько далеко он сможет зайти до того момента, как Мин проснется.       — Прекрати, — юноша махнул головой, резко одергивая себя, будто бы обжег ладонь, — нельзя.

***

      Утром Юнги просыпается, задыхаясь в ощущении невыносимой жары. От сухости во рту у него болит горло. Липкий пот застыл на коже, заставляя хотеть содрать ее с себя, чтобы стало немного легче. Он еле открывает свои усталые веки, совершенно не чувствуя себя выспавшимся.       Мин поднимается на локтях, упираясь ими в матрас под собой, и оглядывается вокруг, не находя рядом Чонгука. Теперь он был заложником четырех хлипких стен из дерева, потому как назвать это место домом не поворачивался язык: дверь слетела с петель, жалобно поскрипывая от редких дуновений теплого ветра, в окнах не было ни стекол, ни рам — только пожелтевшие от времени льняные занавески с незамысловатой цветочной вышивкой. Здесь не было ничего, кроме напольных шкафов, которые обычно стоят на кухнях, матраса, деревянного стула и оставленных кем-то досок с торчащими гвоздями. Возможно, когда-то давно кто-то жил в этой крохотной хижине, но то время уже давно минуло. В потолке зияли дыры, по полу гуляли клубки пыли, а об электричестве или водопроводе даже речи не шло.       Мин проверяет карманы — диктофон на месте, но его аккумулятор почти разрядился. Профайлер выругивается шепотом, проклиная себя за то, что уснул в машине, и выключает устройство, вставая на ноги. Он снимает с себя насквозь пропитавшуюся потом рубашку, завязывая ее на бедрах.       Юнги выходит из хижины, обнаруживая себя почти у самого края обрыва, в абсолютной глуши. Он смотрит за спину, закрывая лицо рукой, чтобы солнце не выжгло ему глаза: хребты Великого каньона глядят на него в ответ так, словно это место станет последним его оплотом. Основание скал отсюда не разглядеть, а их рыжие верхушки прячут облака. Каменистые нагромождения отбрасывают друг на друга сизую тень, словно бы в попытках охладить свои грузные тела. Вдалеке, там, где склоны имитируют равнину, можно заметить пушок зеленых крон. Вскоре Мин понимает, что откос не такой уж крутой; есть возможность аккуратно спуститься ниже, и он находится в верхней части плато.       Что важнее, однако, так это знакомый Юнги автомобиль, припаркованный рядом с полуразрушенной лачугой. Не раздумывая ни секунды, он открывает дверь со стороны водителя, только ключа зажигания внутри не находит.       — Ты проснулся! — раздается знакомый голос за спиной.       Юнги оборачивается, видя перед собой Чонгука с чем-то наподобие букета в руках. На его лице — умилительно глупая улыбка с глубокими ямочками, на теле — пугающие изображения религиозной символики, заключенной в шипы терновника, за поясом — пистолет. Кажется, будто перед ним мираж, а не реальный человек. Мужчина становится впереди машины, надеясь, что он не вызвал никаких подозрений.       — Ты так долго спал, — совершенно повседневно произносит Чон, будто они с профайлером старые знакомые. — Мне стало скучно просто лежать с тобой, так что я решил погулять неподалеку, — он подходит вплотную к Юнги, от чего последний пятится назад, упираясь в нагретый солнцем капот, — и собрал тебе это, — Чонгук всучивает мужчине букет.       Парень выше Мина на голову, поэтому Юнги тушуется, опуская взгляд на точеный пресс Чонгука, и понимает, что в случае необходимости физический отпор вряд ли станет для него опцией. Ссутулившись от страха, он берет в руки букет. Чон по-доброму улыбается и кладет ладони на капот на обе стороны от мужчины, неприкрыто наслаждаясь их вынужденной близостью. От солнечного света кожа Юнги казалась белой, словно полотно, но взгляд Чонгука то и дело соскальзывал к его затвердевшим нежно-розовым соскам. Он прикладывал все силы, чтобы сдержать себя от неуместных фантазий и еще более неуместных прикосновений.       Профайлер понятия не имел, что за цветы он разглядывает сейчас. Ему казалось, здесь растут только кактусы, но Чонгук отыскал для него ярко-желтую чамису, от запаха которой Юнги чуть морщил нос, запылившуюся от пустынных ветров полынь, цветущий шалфей и стебелек нанизанных друг на друга сферальцей. Теплый ветер теребит их нежные лепестки, и частички пыльцы разлетаются в воздухе, щекоча ресницы.       — Как ты нашел это место? — Мин убирает песок с чужого плеча, ненавязчиво оглаживая головку бицепса ребром ладони.       — Отец говорил, что особенно упертым должникам следует устраивать путешествие к Гранд-Каньону, — так и нашел. Нас здесь никто не увидит: национальный парк очень далеко, а все туристы там, — самодовольно говорит Гук, явно ожидая похвалы.       Мин, однако, не намерен его хвалить. Холодное пиво понравилось бы ему в разы больше букета сейчас.       — Мне плохо, Чонгук, — вяло тянет Юнги, — я очень хочу пить, — кожа ощущалась настолько сухой, что, казалось, вот-вот начнет трескаться.       Чон ничего не говорит, но его глаза расширяются в испуге, и он резко хватает мужчину за запястье, обходя вместе с ним автомобиль. Парень открывает багажник и достает оттуда несколько пятилитровых бутылок с водой. Утолив жажду, держась за бутылку обеими руками, Мин заглядывает в багажник и видит, что он под отказ набит всякой всячиной: пачками с лапшой быстрого приготовления, едой в пластиковых контейнерах, давно промокших изнутри, фруктами, двумя большими упаковками луковых колец и печеньем. Он кладет ладонь на лицо, обнадеживая себя хотя бы тем, что Чонгук блеснул умом, захватив сюда портативный душ и салфетки. Готовился, судя по всему, но не особенно тщательно.       — Сколько ты намерен держать меня здесь?.. — закономерно спрашивает профайлер, догадываясь, что эти запасы рассчитаны явно не на один день.       Чонгук мечтательно вздыхает, поднимая взгляд к небу.       — Понедельник, вторник, среда, четверг... — перечисляет он, загибая пальцы, — ...пятница, суббота, воскресенье. Может, неделю. Может, больше, — он не планировал расставаться с ним в принципе.       Юнги дергает уголком губ в нервной усмешке, недоуменно глядя на юношу. Их запасов воды точно не хватит на неделю, а половина еды, вероятно, уже была испорченной к этому моменту.       — Этого не хватит, Гук. Мы могли бы съездить на заправку или, не знаю, в 7-Eleven, купить еще...       — Нет, — твердо отрезает парень, смиряя его гневным взглядом. — Нужно будет — съезжу сам. Мне не нравится, что ты пытаешься улизнуть, — прямо заявляет он, обиженно надув губы.       Если бы не жара, Юнги вскипел бы от своей злости. Однако ему удается держать себя в руках, успокаиваясь тем, что многим другим заложникам не повезло так же, как ему: их годами держали в подвалах, регулярно подвергали насилию, в том числе сексуализированному, и далеко не всегда искали в принципе. Он еще легко отделался, поэтому следовало вести себя скромнее и покладистее, чтобы надежно завладеть доверием убийцы.       — Я не пытаюсь улизнуть, просто переживаю, хватит ли тебе всего, — Юнги решает попробовать расположить к себе юношу притворной заботой, — ты ведь большой мальчик.       Чонгук неуверенно обнимает свои плечи, опуская взгляд в смущении, и, кажется, бормочет себе под нос извинения. Мин расценивает это как хороший знак, убеждаясь в том, что ему все-таки стоит остановиться на роли родительской фигуры.       — Ты мне нравишься, Гук, — ласково называет парня Юнги, кладя ладонь на его напряженное плечо, и заглядывает ему в глаза, — только я не понимаю, чем могу помочь тебе. Давай зайдем внутрь и поговорим, хорошо?       — Хорошо, — соглашается юноша и снова берет мужчину за руку, закрывая багажник, после чего отводит его обратно в заброшенную лачугу.       Внутри Юнги ищет в ветхих кухонных шкафах что-нибудь, куда можно поставить букет, и находит высокий стакан с трещинами и разводами на стекле. Опустив в него цветы, он говорит Чонгуку лечь на матрас, а сам садится на деревянный стул. Когда Мин оказывался в допросной, он старался сидеть на одном уровне с собеседником, однако сегодняшний день был особенным — можно сказать, Юнги пробовал проводить психоанализ в кустарных условиях. Пока Чон устраивается на матрасе, он нащупывает диктофон в кармане повязанной на бедра рубашки и включает его.       — Что тебя беспокоит, Гук? — Мин закидывает ногу на ногу, внимательно наблюдая за своим похитителем.       Чонгук, лежа на спине, смыкает руки в замок и кладет их на свой плоский живот, глядя на облака через дыры в потолке. Спустя минутную паузу, он говорит:       — В последнее время мне было... тяжело. На самом деле, мне всегда было довольно тяжело, но... — Чон кусает нижнюю губу и хмурит брови. — Если честно, я не очень хорошо умею формулировать свои мысли...       — Ты помнишь, когда все усугубилось? С каких пор тебе стало труднее, чем обычно?       — Сложно сказать... — мнется юноша, разглядывая татуировки на своих руках.       — Тебе не кажется, что это произошло после убийств?       — Да, наверное, — кивает Гук. — Но мне не нравится это слово...       — Убить имеет право только Бог, не так ли? — профайлер точно подбирает формулировки вопросов, направляя ход чужих мыслей в нужное ему русло, — он давно представлял их с Чонгуком возможный разговор и хорошо к нему подготовился. — Просто он делает это твоими руками.       — Да, — Чон закивал головой с еще большим энтузиазмом. — Я знал, что ты поймешь.       «Разумеется, малыш, — ехидно комментирует профайлер в своих мыслях, — не прошло и пяти минут от начала записи, а я уже получил признание».       Юнги помнил о том, что в диктофоне оставалось не так уж много заряда — нужно было быть быстрее. Игнорируя прелюдии, он незамедлительно решает расспросить Чонгука о том, как тот совершал убийства, но последний почему-то игнорирует его просьбу.       — Мне кажется, внутри меня живет тьма, — Чон садится на матрас, держась за виски, словно его внезапно настигла мигрень. — Я зависим от нее, — он давит пальцами на веки, его губы дрожат, — и мне все время будет мало, — Чонгук начинает надрывно рыдать, закрыв уши руками и зажмурившись.       Мин вытирает вспотевшие ладони о свои бедра и выключает диктофон. Ему казалось, с этим мальчиком будет немного проще, но он совершенно не был готов к тому, что Чонгуку придется вытирать сопли в буквальном смысле слова. И все же он опускается перед ним на колени и неловко заключает его в свои объятья. Чон прижимается к нему в ответ, обхватывая руками так, словно хочет переломать чужой хребет, и чуть ли не скулит в шею Юнги, безостановочно роняя слезы на его кожу. У него такое впервые.       Юнги знает: ничто не происходит без причины. Вопрос в том, какая причина заставляет этого парня плакать так горько. Ему кажется, что он остается беспристрастным, когда заставляет Чонгука сознаться, но что-то внутри него дает предательскую трещину. Любопытство, искренний интерес и зависимость от риска возобновляются в нем с новой силой. Мин Юнги не уверен, что ему по-прежнему нужен исключительно психологический портрет серийного убийцы — он пытается задушить в себе едва зародившееся сочувствие к мальчику, который слишком запутался в себе.       Дальнейшие попытки продолжить беседу не заканчиваются успехом. Чонгук отвечает односложно и нехотя, на его лице — вселенская усталость. Юнги замечает, как тот бесцельно ходит из стороны в сторону, а его зрачки расширяются, когда он разглядывает что-то в пустоте. Мин хочет услышать ответы на вопросы, но Чон слишком занят своими внутренними переживаниями, чтобы обращать на него внимание.       Юнги решает вновь проявить заботу и, не рискуя брать еду в контейнерах, приносит из багажника фрукты. Чонгук молча ест с его рук, как дикое животное, которое, несмотря на страх перед жестоким человеком, дает ему приручить себя.

***

      На следующий день Чонгук с большей охотой рассказывает о своих преступлениях, расхаживая по комнате и активно жестикулируя. Скрип половиц аккомпанирует его кровавым рассказам. Ему по-настоящему хотелось поделиться своим видением, но вчера у него никак не получалось сосредоточиться — мешали голоса в голове.       Ночью он спал прерывисто, в беспокойстве продумывая то, как расскажет Юнги обо всем случившемся. Какой будет его реакция, что он скажет? Это не давало ему покоя, и он проворочался на матрасе до самого утра, пока Мин, все еще предельно изнеможенный, мирно сопел рядом, засыпая с надеждой на то, что его уже ищут, либо же Чон сам увезет его отсюда, как только ему полегчает от их полуоткровенных разговоров.       — Ты прекрасен, — соскальзывает с темы Чонгук, обратив внимание на то, как внимательно его слушают.       — Почему? — Юнги, как и вчера, занимает место на стуле, чувствуя себя немного лучше после душа, пусть с ним и пришлось повозиться.       — Ты говоришь со мной, — улыбается парень, — ты не называешь меня странным или глупым...       — Этого достаточно, чтобы стать прекрасным в твоих глазах? — мужчина беззлобно усмехается, умиляясь этой детской непринужденности.       — По-моему, достаточно всего одного поступка, чтобы человек стал прекрасным в чужих глазах... Ну, или наоборот.       — Твой отец, Хенсу, — профайлер решает углубиться в эту мысль, — какой он человек?       — Он... — Чон тут же теряется. — Я во многом его не понимаю, если честно, но он принес меня в этот мир, поэтому... думаю, он тоже прекрасный человек.       Юнги с трудом удерживает себя от того, чтобы закатить глаза — Чонгук верит в идеалы и мыслит абсолютно черно-белыми категориями. Пожалуй, им стоит вернуться к более незаурядной теме.       — Почему, по-твоему, Бог выбрал именно этих людей?       — Потому что они грешны, — для Чона ответ очевиден.       — Я понимаю, — Мин принимает задумчивое выражение лица, — но тебе не кажется странным, что все они так или иначе связаны с тобой? Они вызывают у тебя неприятные эмоции априори, независимо от того, грешны или нет.       — Разве могло быть иначе? — не сдается Чонгук. — Как бы я узнал, что выбор Бога пал на них, если бы они не проявили себя мне? — в его словах прослеживается некоторая логика, но профайлер придерживается мнения о том, что парень банально не осознает, какая большая ответственность лежит на нем. — Если бы Барбара не издевалась надо мной в школе, я бы не заметил, насколько алчной она оказалась. Если бы женщина моего отца, — Чон не хочет называть ее мачехой, обозначая принадлежность к себе, — не пыталась опорочить мое тело, как бы я понял, что она похотлива? — его ноздри широко раздуваются от разогревающейся внутри злобы, вызванной болезненными воспоминаниями. — Если бы тот бездомный держал свой язык за зубами, то ему бы удалось спастись той ночью. Если бы твой друг держал свои руки при себе — ему бы тоже повезло. Хотя, ему и так повезло — я целился выше ноги, но промахнулся, — к концу своей речи он выглядит мрачнее тучи.       — Детектив Чон ударил тебя? — профайлер растерян и не знает, за что ему зацепиться, поэтому выбор непроизвольно падает на того, кто ему наиболее небезразличен. Он давно предполагал, что жертв могло оказаться больше.       Со стороны Юнги глупо было полагать, будто он сможет оставаться эмоционально безучастным к чужому рассказу. Дело Чонгука от начала и до конца было пронизано его собственными переживаниями: ему пришлось выяснять отношения с Намджуном прямо в участке, на глазах у запуганного юноши, а в процессе расследования он переспал со своим напарником, параллельно мучая себя текстом священного писания, чтобы быть готовым ко встрече с тем же самым мальчиком. К тому же, это было первым делом Юнги спустя год, свободный от всякой работы в принципе. Его профессиональная хватка, ожидаемо, ослабла, однако Чонгук был единственным шансом восстановить свою репутацию.       Дело было не в нью-йоркской полиции и не в федеральных агентах, наблюдавших его позор, — дело было в нем самом и его страхе, которому давно следовало посмотреть в глаза. Никто не делает свою работу идеально — это всего лишь фраза, ведь идеальных людей, очевидно, тоже не существует. Все справляются так, как могут, и Мин сейчас, наверное, был единственным в истории настоящих преступлений заложником, которому удавалось настолько контролировать ситуацию. Когда общественность узнает, что именно он получил признание у серийного убийцы, бесчинствовавшего в Бельведере и Вейстине, а сам Юнги гордо предъявит запись с диктофона судье, тогда он, наконец, сможет себя простить.       — Да, — Чонгук замирает на месте, его взгляд становится ледяным. — Я верю в то, что совпадения не случайны, — он прячет руки в карманах джинсов, глядя на Юнги из-подо лба, так, что тень скрывает верхнюю часть его лица. — В день, когда мы снова встретились, я хотел поджечь клуб. То, что он оказался там тогда, имело особый смысл: ярость пламени — не что иное, как символ гнева.       «А говорил, ему тяжело формулировать мысли...» — фыркает Юнги про себя.       — То есть смертного греха, так?       — Кто он для тебя? — Чон игнорирует вопрос, сверля Юнги полным подозрения взглядом.       — Просто друг, — спокойно отвечает Мин, стараясь не давать волю размышлениям о том, жив ли Хосок, чтобы оставаться сильным. — У тебя есть друзья, Чонгук? — он переводит тему.       Ответ оказывается более чем очевиден. У парня явные проблемы с доверием, причем с самого детства. Юнги не уверен, что хорошо относится к Чонгуку, но последнему достаточно уже того, что к нему неравнодушны. Противоречивая тенденция — всячески избегать близких отношений и в то же время быть готовым охотно рассказать чуть ли не всю свою биографию фактическому незнакомцу. Жизнь не щадила мальчика: матери никогда не было рядом с ним, присутствие отца делало лишь хуже, сверстники подвергали его издевательствам, поэтому он начал обходить их стороной, а мачеха, которая должна была опекать и заботиться, попыталась надругаться над ним.       На второй день их совместного пребывания в пустыне Мин получает полноценное признание и даже больше — благо, аккумулятора диктофона оказывается достаточно. Но что дальше? Пытаться дойти до города пешком равно самоубийству: днем он потеряет сознание от солнечного удара, свалившись с ног под каким-нибудь кактусом, а ночью на него запросто может напасть горный лев. Как назло, шоссе даже не виднелось на горизонте, а Юнги заснул как раз тогда, когда Чонгук свернул с него. Он также не знал, где убийца держит ключи от своей машины.       Ночь проходит для него в размышлениях, угрюмых и безнадежных. Угрожать Чонгуку, с его-то горой мышц и пистолетом за поясом, — сомнительная затея, мягко говоря. Что действительно было в силах профайлера, так это попробовать убедить своего похитителя в необходимости уехать отсюда. Иными словами, Чон должен был поддаться его манипуляциям.       Когда Юнги пытается придумать план побега, вспоминая все, что ему известно о характере маньяка, последний кладет руку на его живот, прижимая к себе сзади. Судя по размеренному дыханию, Чонгук сделал это неосознанно, во сне. Мин уже давно заметил, как юноша то и дело пытается вклиниться в его личное пространство. Сложно было отрицать привлекательность парня — Юнги часто ловил себя на мысли, что разглядывает его тело больше, чем следовало бы. Однако то было лишь платоническое восхищение. Его захватывал чужой внутренний мир, но он не мог ответить мальчику взаимными чувствами. Чон был слишком молод и, казалось, не в полной мере осознавал, что вообще делает со своей жизнью, а Мин не был заинтересован в том, чтобы брать под свое крыло травмированного ребенка — у него была своя жизнь.       Для Чонгука, однако, все было наоборот. Юнги понимал его, выслушивал и говорил лишь о нем одном — что еще нужно, чтобы влюбиться? Внешность, разумеется: Чон едва справлялся со своим вожделением каждый раз, когда смотрел на мужчину. Чонгук не мог противостоять желанию прикоснуться к нему, не мог насытиться одним лишь созерцанием, презирая себя за постыдное влечение и в то же время наслаждаясь им, томясь в фантазиях о сладострастии. Будь его воля, он бы никогда не выпускал руку Юнги из своей, целуя его розовые костяшки и кончики пальцев; он припал бы губами к его груди, как младенец, требующий молоко от Богоматери, чтобы они оба насладились блаженством покровительской близости; он бы заставил его спину покрыться не потом, но ангельской росой, вжимая в матрас на полу, упиваясь его голосом, как Великий Красный Дракон вбирал в себя лучи Жены, облаченной в солнце.

***

      Третий день кажется странным даже для Юнги, который давно приучил себя искать причинно-следственные связи во всем, вместо того, чтобы удивленно хлопать ресницами на каждую превратность судьбы. Окруженный пустынным маревом, он словно бы лишался рассудка — медленно, едва заметно, но при этом абсолютно не обратимо.       Проснувшись, Мин не обнаружил убийцу рядом с собой. Однако стоило ему подняться с матраса, как он заметил за окном знакомую фигуру: Чонгук делал отжимания, упираясь руками в грязную землю, пока капли пота падали с кончиков его волос. Белая футболка, которую он носил все это время, лежала на камне неподалеку. Юнги не хотел привлекать внимание юноши, садясь на стул в дальнем углу комнаты, наиболее прохладном, и прикрывая глаза в надежде сообразить план побега. Парень почти ни на секунду не отпускал его от себя, и это раздражало, так что некоторое время в одиночестве было жизненно необходимо для него.       — Ангел, — не проходит и получаса, как Чон снова вынуждает Юнги составлять ему компанию, возвышаясь в дверном проеме с новым импровизированным букетом, — это тебе, — он протягивает мужчине цветы.       — Спасибо, Гук, — Мин ставит новый букет в тот же стакан, где вянет предыдущий.       Вдруг Чонгук бесцеремонно усаживает его на матрас рядом с собой, так, что их плечи и колени упираются друг в друга.       — Пожалуйста, поговори со мной, — скулит он, словно щенок.       — О чем ты хочешь поговорить? — вздыхает Юнги.       — Ты знаешь, — юноша заговорнически улыбается.       — Ты красиво нарисовал меня, — пожимает плечами мужчина, озвучивая первое, что приходит в голову.       — Ну да, — робко улыбается Чонгук, — ты же красивый. Правда, я хотел поговорить о кое-чем другом...       — Прости, Мессия, — легкий сарказм. — Что ж... Когда я впервые оказался в твоем доме, в Бельведере, и увидел труп, — Мин чуть не использует слово мачеха, — женщины твоего отца, меня зацепила одна деталь: бокал с яичным ликером. Что это значит?       — А, бокал, — усмехается Чон, довольный тем, что профайлер интересуется деталями. — В нем не должно было быть ликера...       — Что должно было быть в нем изначально?       — Семя, — без стеснения отвечает Чонгук. — В ее бокале должны были быть... нечистоты блудодейства.       — Золотая чаша Вавилонской блудницы, — догадывается Юнги, заслышав знакомые слова.       Убийца довольно кивает. Улыбка застыла на его лице, не пропадая ни на секунду, пока он во всех красках описывал профайлеру, как расправился с мачехой. Чонгук рассказывает ему, как сразу обнаружил самое уязвимое место на ее шее, сколько крови оказалось на полу, какие украшения он надел на труп, как оставил крокодилов сжирать обвисшую плоть с ног женщины, как...       — Гук, — Юнги внезапно прерывает его рассказ, — у тебя... — он многозначительно опускает свой взгляд в область чужого паха.       — У меня такое бывает, когда я представляю все это, — без особого стеснения говорит Чонгук, глядя на собственную эрекцию, и расстегивает джинсы.       — Слушай, — Мин отстраняется от него, поднимаясь на ноги, — давай я побуду снаружи, пока ты разбираешься с этим, — он кивает головой на чужой выпирающий член, — иначе разговор не удастся.       — Нет, — Чон, хмуря брови, хватает Юнги под коленями, притягивая к себе, и кладет подбородок на его бедра. — Ты снова пытаешься улизнуть. Поэтому ты такой задумчивый сегодня? Думаешь, как сбежать от меня? — внутри него закипает убийственная смесь из злости, обиды и страха, и он сжимает свои пальцы сильнее.       — Отпусти, — приказывает мужчина, порядком уставший терпеть, будто его можно трогать везде, где вздумается. — Я серьезно.       — Я тоже, — Чонгук отпускает его ненадолго, но лишь за тем, чтобы подняться на ноги и схватить Юнги уже за руки.       — Хватит... — Мин пытается оттолкнуть парня от себя, упираясь ладонями в его грудь.       — Разве ты не понимаешь, что я не дам тебе уйти снова? — юноша берет в ладони чужое лицо, проводя большим пальцем по скуле Юнги, оттягивая мягкую кожу. — Я никогда тебя не отпущу...       Как бы маньяк ни старался задобрить свою жертву, смысл его слов был едва ли нежнее ножа. Чонгук нависает над Юнги, как скала, и шепчет что-то о преданности, любви, тепле и Деве Марии. Мужчина, испуганный и обескураженный, снова пятится назад под силой чужого напора и вскоре упирается поясницей в кухонный шкаф, от чего тот издает противный скрип. Набравшись немного смелости, Мин отвешивает похитителю предупреждающую пощечину.       — Не трогай меня, Чонгук, — твердо заявляет он, в то время как юноша болезненно шипит, положив ладонь на щеку.       — Я хочу, — Чон звучит почти капризно, хватая Юнги за плечо, чтобы развернуть спиной к себе, и заставляет того лечь грудью на шкаф, держа его тонкие запястья всего одной рукой. — Мне нужно... — добавляет он с придыханием, приспуская свои джинсы вместе с бельем.       Резинка фирменных Calvin Klein чуть давит на мошонку, но Чонгуку нравится это ощущение. Его щеки кажутся пунцовыми от жары и неистового желания, так долго подавляемого ложными убеждениями. Мин мямлит что-то о том, будто Чонгук пожалеет, брыкается, лягаясь ногами, кажется, у него даже слезятся глаза, только Чон не испытывает к нему особого сочувствия. Он не хочет делать ему больно, но и отпускать тоже не намерен. Темные тени смотрят на них через занавески, скользя любопытными взглядами по изгибу чужих плеч. Мессия слышит шелест крыльев и предвкушающее клацанье зубов. Неразборчивый шепот коптится на подкорке.       Чонгук наступает на ногу Юнги своим тяжелым ботинком, заставляя его свести колени и прижать бедра друг к другу. Свободной рукой Чон, приложив усилия, опускает чужую одежду и выдыхает с облегчением, когда напряженный член касается голой кожи. Мин дрожит всем телом и болезненно мычит, чувствуя, как натягиваются его икроножные мышцы. Юнги приходится встать на цыпочки. Он ни на секунду не прекращает свои просьбы прекратить, но Чонгук его не слышит — в ушах пульсирует кровь.       В какой-то момент Мин просто надеется на то, что все это закончится как можно скорее. Он обманулся сочувствием к ребенку, с которым несправедливо обошлась судьба, но Чон Чонгук уже давно не был маленьким мальчиком. Нужно было держаться от него подальше, а не втираться ему в доверие. Он корил себя за то, что снова оказался слишком самонадеянным, будто жизнь его ничему не научила.       Толстый член проскальзывает меж дрожащих бедер Юнги. Ему кажется, будто Чонгук просто дразнит себя, оттягивая момент. Он закусывает губу, готовясь ощутить боль, однако Чон продолжает ублажать себя, так и не входя в его тело.       — Девственник, — кажется, Мину снова повезло, хотя он все равно чувствует себя униженным. — Твой первый раз, да? — возможно, если он унизит Чонгука тоже, у него появится шанс вырваться из его стальной хватки. — Показать, куда надо вставлять, а?       Чонгук начинает тяжело дышать, подстрекаемый собственной неопытностью. Ему, на самом деле, достаточно одного взгляда на чужое обнаженное тело, чтобы уже хотеть кончить. И все же он не наивен, как бы мужчина ни пытался уличить его в этом. Гук несогласно мотает головой, продолжая упрямо двигаться между бедер Юнги, делая их внутреннюю поверхность липкой от пота и предъэякулянта. Столь желанное для них обоих «да» остается неозвученнным, но горячий воздух в комнате содрагается от громкого удара по ягодицам. Щека все еще немного саднит, напоминая Чону о тяжелой отцовской руке, и он возбуждается еще сильнее — теперь он вправе поднимать руку на другого, он будет наказывать.       Мин едва ли испытывает возбуждение, даже когда чужая плоть задевает его собственную, и пустыми глазами разглядывает цветы на шкафу. Ему стыдно — он пошел на очередной неоправданный риск. Мебель трясется от размашистых движений Чонгука, и разноцветные лепестки падают на лицо Юнги, путаясь в его волосах. Пыль и пыльца ложатся на ресницы, из-за чего его взгляд кажется слегка томным. Чон любуется им и чувствует себя всесильным.       — Скажи мое имя, — требует юноша, хватая Мина за плечо и заставляя его прижаться спиной к своей груди. — Пожалуйста, скажи мое имя... — Чон утыкается в изгиб шеи Юнги, чувствуя, как пульсирует кровь в чужой яремной вене, и гладит вспотевшей ладонью его грудь, оставляя на ней крошки песка.       — Чонгук?.. — непонимающе хрипит Мин.       — Нет... — мотает головой Чон и агрессивно сжимает чужую грудь, царапая соски.       — Мессия, — догадывается Юнги, чувствуя, как слабеет хватка на запястьях.       Чонгук в ответ на это издает сдавленный, болезненный звук, напоминающий жалобный скулеж, и прячет лицо за мокрыми прядями волос, тяжело дыша в чужие лопатки. Его ладони расслабленно лежат на талии Юнги, и последний пользуется этим, чтобы завести руку за спину похитителя, достав из-под его пояса пистолет. Профайлер толкает убийцу в грудь и, кое-как натянув на себя одежду, отбегает к двери, держа Чона под прицелом.       — Я предупреждал, что ты пожалеешь, — говорит Юнги, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание, и зажимает спусковой крючок. — Где ключи от машины?