Мессия

      Прошло уже около суток с того момента, как Намджун слышал голос Юнги последний раз: они разговаривали вчерашним утром, когда Мин сказал, что как такового продвижения в поисках Чонгука все еще нет. Детектив был расстроен отсутствием хоть каких-то положительных новостей и порядком устал каждый день просыпаться без Юнги, надеясь, что скоро все это закончится. Однако этого не происходило. Более того, Юнги даже не ответил на его последний звонок, хотя Намджун набрал его порядка пяти раз, так и не услышав родной голос. Списав это на чужую занятость, мужчина попытался заставить себя уснуть, однако тревожные мысли не отпускали его разум ни на секунду, застилая собой все сознание. Ким переживал, что что-то случилось, пошло не так, только продолжать названивать не решился — Юнги бы это не понравилось.       Заснул детектив лишь ближе к утру, однако эта поверхностная полудрема не принесла ему никакого облегчения. В районе шести, когда его разбудил навязчивый звук будильника, Ким, резко открыв глаза, первым делом проверил свой телефон и снова не обнаружил там ни одного сообщения от Юнги. Предчувствуя надвигающуюся бурю, Намджун тут же решил связаться с профайлером, однако на этот раз он не услышал даже гудков — чужой номер находится вне зоны действия сети. Точно такая же ситуация была и с Хосоком, и детектив совершенно не понимал, что ему следует делать прямо сейчас, когда его напарник и партнер просто исчезли, а до работы остается буквально час.       Отгоняя предположения о самом худшем, Ким, собравшись в рекордные сроки, сел в свою машину, настраивая в навигаторе маршрут до Вейстина и параллельно сообщая одному из коллег о том, что сегодня его не будет в участке. Это самый верный вариант — взять ответственность на себя, потому как никто в том городе даже не знает о происходящем, никто не будет искать этих двоих, а Намджун просто не может весь день ждать, пока кто-нибудь из них объявится. Хосок должен был вести отчет перед начальством, но Ким понимал, как к такому относятся в Бельведере: шефу все равно (лишь бы не трогали), а Чон только рад ни перед кем не отчитываться. На эффективности его труда это не сказывалось, но дисциплины в некоторых аспектах ему явно не хватало. Ким проклинал себя за то, что позволил Юнги поехать с ним, пусть и не был в курсе случившегося.       Во время дороги Джун обзванивает больницы Вейстина в надежде, что ему не придется обращаться в морг. К счастью, в одном из лечебных учреждений действительно находится пациент со знакомым ему именем, поэтому мужчина решает отправиться именно туда.       За счет полицейского удостоверения детектива без лишних вопросов пропускают в хирургическое отделение. Медсестра предупреждает его о том, что ввиду особенностей своего организма Хосок все еще приходит в себя после наркоза и его поведение может оказаться весьма специфическим.       Зайдя в палату, Намджун совершенно не готов к тому, что ему приходится увидеть: практически все тело его напарника плотно покрыто бинтами, половина лица заклеена пластырями, а лежащая поверх одеяла тонкая рука с разодранными костяшками чуть подрагивает от введенной в вену иглы, сообщающейся с инфузионной системой. Немыслимое страдание оставило свой едва уловимый след в его опущенных уголках рта, прикрытых веках и паре седых прядей. Джун поначалу теряется, но вскоре берет себя в руки и подходит ближе к больничной койке.       — Привет... — единственное, на что хватает Кима сейчас.       — Знал, что ты приедешь, — Чон хотел ухмыльнуться, но вовремя остановил себя — от улыбки его лицо, покрытое пятнами ожогов, начинало нещадно болеть. — Как видишь, у меня была горячая ночь, — его голос охрипший, интонации плавающие, — зато волосы остались на месте, хах.       Если бы не проведенный наркоз, Хосок не стал бы смеяться над собой сейчас. На самом деле, он презирал свое положение и еще больше ненавидел того, из-за кого оказался в нем. Однако точно подобранная анестезиологом доза барбитуратов сделала его чересчур расслабленным и даже дурашливым, стоило тому прийти в сознание. Интересно, что препараты этой группы могут оказывать эффект так называемой сыворотки правды.       Намджуну больно видеть напарника в таком состоянии, пусть они далеко и не всегда ладили. Казалось, на нем не осталось ни одного живого места. Боязно даже представить, что могло случиться с Юнги, если непоколебимый Чон Хосок лежал сейчас под капельницей, весь в ожогах, пластырях и бинтах, совершенно не способный постоять за себя. Минорные ноты вины, преследующие детектива Кима все это время, теперь становятся громче.       — Я должен был поехать с вами — тогда бы все было иначе... — Намджун уверен, что смог бы что-то предотвратить, хотя выбора у него не было. — Что произошло этой ночью? Где Юнги? — он, наконец, задает вопрос, который мучает его уже целые сутки, и чувствует, как во рту пересыхает от волнения. До дрожи страшно узнать ответ.       — Мы нашли Чонгука в одном ночном клубе, — начинает Хосок, пытаясь сопоставить обрывки воспоминаний, пока его глаза бесцельно блуждают по палате, избегая человека перед ним, — только что-то ударило ему в голову, и он решил все поджечь, — Чон отклеивает пластырь со своей скулы, показывая Намджуну прожженную до оголенных мышц кожу, — а заодно подстрелил меня. В ногу, не насквозь, — он издает совершенно не уместный смешок.       В носу у детектива до сих пор стоял запах гари, бензола и крови. Наркотическая экзальтация не позволяла ему быть серьезным в полной мере, и все ментальные силы давно были исчерпаны. Ощущалось это так, будто черепную коробку набили сахарной ватой и заставили думать. Так весело и паршиво одновременно, что лицо вот-вот разойдется по швам.       — Я не знаю, где Юнги, — Хосок пожимает только одним плечом, выпячивая нижнюю губу, — но... но, но, но... — мужчина жует во рту каждое слово, задумавшись, — мне кажется, Чонгук забрал его с собой. Чья-то машина преследовала Юнги до клуба, где случился пожар, — Чон вдруг кривится, с досадой понимая, что потерял журнал, в котором записал номера автомобиля, как и свой телефон. — Корейская марка, Genesis, если я правильно помню... — мужчина кладет ладони на виски, испытывая легкое головокружение и тошноту. — Я мало что помню, на самом деле: заправка, фургон, первый клуб, десятый клуб, пляж, бар, мотель...       Ким слушает Хосока с маниакальной сосредоточенностью, надеясь, что в словах коллеги найдет ответы на многие свои вопросы. Случившееся по-настоящему шокирует его, он даже представить не может, что пережил Чон, находясь в эпицентре событий, и как много невинно пострадавших оставил после себя всего один маленький паршивец.       — Что с этим парнем не так, черт возьми... — Намджун сжимает кулаки, чувствуя скапливающийся внутри гнев.       Он презирает Чон Чонгука, хочет самолично отомстить ему, стоит Хосоку озвучить предположение, что тот похитил Юнги. Ким старается не думать о том, что может происходить с ним прямо сейчас, но страх рисует перед глазами жуткие сцены, в которых его любимого человека истязают и мучают, делая частью кровавого, безжалостного и дикого перфоманса.       — Пляж, бар, мотель, секс, кафе... — Хосок продолжает рвано перечислять статичные образы в своей памяти, — вышибала, дилеры, Чонгук...       Словно сквозь толстый слой тумана до Намджуна доносится всего одно слово, произнесенное напарником. Оно режет слух, абсолютно не вписываясь в общую атмосферу истории Хосока. Ким предполагает, что тот имеет в виду секс с какой-нибудь девушкой, с которой Чон мог познакомиться в одном из баров, ведь это было похоже на него, и все же сердце в груди болезненно сжимается.       — Я смотрю, ты времени зря не терял, — Ким пытается усмехнуться, но выходит слишком уж вымученно. — Успел снять кого-то?       — Нет-нет, — отмахивается Хосок, по-прежнему пребывая на грани между сном и реальностью, как больной нарколепсией, и бросает легкомысленно, словно само собой разумеющееся: — Я никого не снимал, просто переспал с Юнги. От него несло спиртом, но я не стал брезговать — это ведь такие мелочи, на самом деле... Так, на чем мы остановились?       — Ты сделал что? — чужие слова становятся спусковым механизмом для агрессии Намджуна, что скапливалась на протяжении всего их разговора.       — Я переспал с Юнги.       Ни капли не сдерживая себя, Ким со всей силы бьет Хосока в лицо, совершенно наплевав на его ослабленное состояние. Бывший напарник лишь сдавленно мычит, не желая, чтобы их услышали, ведь быть в роли жертвы для него — позор на всю жизнь. Тот скорее наложит на себя руки, чем позовет на помощь. Джун хватает Чона за бинты в районе груди, чтобы ударить еще раз, но в этот же момент тонкое одеяло соскальзывает с его ног и Намджун замечает, что у мужчины под ним нет части ноги. Детектив застывает на месте, ничего не понимая. Вопросы наслаиваются друг на друга с бешеной скоростью, и Намджуну кажется, что он сходит с ума.       — Блять... — шепчет детектив, не сводя взгляд с чужого бедра, ниже которого ничего не осталось.       — Я надеялся, что ты не заметишь, — просто отвечает Хосок, возвращая на место съехавшие из-за удара пластыри. — Инфекция, — объясняет он, пряча под одеялом свое изуродованное тело, — из-за нее возникла гангрена, поэтому голень пришлось ампутировать. Неприятно, согласен...       Несколько мгновений они испытывают друг друга пристальными взглядами. Ким смотрит враждебно и растерянно, Чон — насмешливо, из-под полузакрытых век, чуть улыбаясь уголком губ.       — Знаешь, не обязательно было бить меня по лицу, — хрипит Хосок, опустив голову на подушку, — твою личную жизнь это никак не исправит... Но в одном тебя могу заверить точно: Юнги было чертовски хорошо со мной, — никакой наркоз не мог пошатнуть характер, свободный от всякого раскаяния.       — Заткнись, — шипит Джун, надавливая большим пальцем на закрытый пластырем ожог в области чужой скулы, куда до этого пришелся его удар. — Мне ведь даже жалко тебя стало, но ты — редкостный мудак, Чон Хосок.       Намджуну кажется, что впервые за всю свою жизнь он ненавидит другого человека так сильно, что готов разорвать его голыми руками. Сдерживаться становится физически больно, и детектив, в порыве эмоций, совершенно не раздумывая, вновь бьет Хосока по лицу. В этот раз удар сильнее и приходится в область переносицы — из чужого носа тут же начинает струиться кровь. Ким понимает, что и этого ему недостаточно: ярость, раскаленная внутри, словно лава в жерле вулкана, с каждой секундой лишь возрастает, а беспомощный калека, неспособный полноценно сопротивляться, только подливает масла в огонь.       — Я доверился тебе, а ты просто трахнул его, хотя прекрасно знал, как он мне дорог, — голос детектива пропитан ядом. — Лучше бы ты сдох в этом чертовом клубе.       — Кто же тогда будет выполнять твой супружеский долг? — Чон заходится каркающим хохотом, кровь из его носа брызгает на белоснежное одеяло в мелкий горошек.       Вовремя осознав, что дальше сдерживаться будет еще сложнее, Намджун вытирает руки о свои брюки и как можно скорее покидает палату, а затем — больницу. Он не обеспокоен тем, что мог привлечь к себе внимание персонала, — сейчас для него, казалось, ничто не имело значения. Хосок не станет жаловаться на него, он слишком гордый.       За ничтожное время вся жизнь Намджуна окрасилась в совершенно неожиданные оттенки. Все, что он узнал благодаря «доброте» бывшего напарника, обрушилось на него, словно огромный снежный ком, придавив к холодному асфальту без шансов снова подняться на ноги.       Резким движением захлопнув на собой дверь машины, Ким поворачивает ключ в замке зажигания, осознавая, что не знает, куда ему ехать. Намджун не понимает, где искать Юнги и не уверен, что это должен делать именно он. Быть может, на его месте должен быть Хосок? Странная мысль.       Дрожащими руками Ким сжимает руль, понимая, что все это время его страшно трясет. Тело будто бы пронизано сотней стрел, а мир, в котором он жил так долго, реальность, которую он выстраивал годами и которой так дорожил, смывается в смердящую канализацию, оставляя после себя лишь пустоту, темную и давящую. Его взгляд устремлен вперед, но упирается в рябь и помехи городской суеты, что отдает болью в висках. Намджун устало закрывает глаза и откидывается на спинку сидения, не в силах принять решение. Впервые за многие годы у него не получается найти ответ — осознание предательства сразу двух близких людей болезненно отдает прямо в сердце. Как когда ты доверился, столько времени живя в постоянном страхе, сделал выдох и отпустил, а в ответ получил грубый удар прямо под дых — впредь расслабиться уже не удастся.       Намджуну было тяжело принять поступок своего партнера. Он сжимал руль до белеющих костяшек, когда вспоминал их последнюю ночь вместе, признания Юнги и его тепло. Рядом с ним Ким готов был поспорить с Шекспиром о том, что избыток вкуса убивает вкус, ведь Юнги для него никогда не было достаточно. И теперь ему приходилось смириться с тем, что кто-то, вероятно, думал про Мина точно так же. Это разрушало его изнутри, но не в мощном ударе, быстром и жестком, а назойливой острой иглой, дразнящей и издевающейся.       Медленно и осторожно, словно двигаясь по минному полю, детектив пытается прийти хоть к какому-нибудь решению. Он чувствует избыток любви к Юнги, их привязанность невозможно стереть из памяти за пару минут. Намджун слишком долго пробыл в этих отношениях, чтобы так просто отказаться от них сейчас. Даже если Хосок говорил правду, ему нужно было узнать сторону Юнги, на которую он возлагал последнюю надежду. Правда, и та тлела на глазах: зная Чонгука, Ким должен быть готов к тому, что профайлер, возможно, уже не дышит. Тревога превращала Джуна в безоружное, жалкое нечто.       В конце концов, детектив решает, что сделает все, чтобы спасти Юнги, — не ради него самого, а скорее отдавая долг их отношениям. Ким направляется в местный полицейский департамент, собираясь рассказать там все как есть. Намджун понимает, что никто не приложит столько же усилий на поиски профайлера, как он сам, и не собирается опускать руки, даже если тот предал его. Больше всего ему хочется взглянуть в глаза Мина и услышать от него оправдания, в которые он смог бы поверить.

***

      — Я... — Чонгук, как и всегда, медлит с ответом, — я выбросил их, — он виновато опускает взгляд.       — Куда? — на висках Юнги выступают капли пота, рука с пистолетом дрожит от напряжения.       — Вниз, — Чон нервно теребит пальцами серьги в своих ушах, прикусив нижнюю губу. — Я бросил их вниз с обрыва этим утром, пока ты спал...       — Просто, блять, невероятно, — изо рта мужчины вырывается истерический смешок, он улыбается так, что видны его десна. — В каком мире ты живешь, Чонгук? — Юнги жалобно сводит брови, поднимая подбородок, в его глазах видно явное отчаяние. — Вода вот-вот закончится, еда испорчена, и мы даже не можем уехать отсюда... — он опускает оружие и вытирает рукой пот со лба.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, понимаешь?.. — юноша шмыгает носом, принимаясь растирать веки тыльной стороной ладоней. — Прости, прости, прости... — он опускается на пол, прильнув спиной к шкафу. — Я ведь говорил: что-то страшное живет внутри меня, — Чонгук упирается локтями в колени, запуская ладонь в свои волосы, его губы дрожат от подступающих к горлу рыданий, — и я не могу контролировать себя из-за этого. Я так хотел просто прикоснуться к тебе... — слезы текут по его щекам. — Прости, прости меня, мой ангел... — Чон шепчет извинения, словно молитву, страшась поднять свои красные глаза на Юнги, и со всей силы сжимает волосы на висках.       — Встань, Чонгук, — Мин тяжело вздыхает, не в силах наблюдать за всем этим.       Он знает, что юноша вряд ли манипулирует им сейчас, но такие резкие перепады настроения настораживают даже его. Чон слишком непредсказуем, и одна лишь мысль о том, что он снова может остаться в одиночестве, приводит его в поистине потусторонний ужас. Чонгук зубами готов вцепиться в Мина — лишь бы тот не уходил (как будто у него действительно есть выбор в сложившихся обстоятельствах).       — Как мне искупить свою вину? — Чонгук на коленях ползет к Юнги, обнимая его за ноги. — Прошу, умоляю, как мне все исправить...       У мужчины рука не поднимется снова брать его под прицел — сердце обливается кровью, когда он видит остекленевшие глаза юноши, который так сильно презирает себя сейчас. Это даже немного раздражает, ведь для Юнги, на самом деле, не произошло ничего травмирующего. Таких искренних преступников Мин в своей практике еще не видел.       Чонгук кладет свои руки на его чуть выпирающие тазовые кости, смотрит упрямо, но жалостливо, как побитая дворняжка. Он водит подбородком по ногам Юнги, ластится, пачкаясь в собственном семени, оставшемся на чужих бедрах. Мессия готов был принять любое наказание.       — У тебя есть нож?       — Наверное... — Чон робеет, готовясь к тому, что на нем могут оставить порезы.       — Поднимись уже, — Юнги прячет пистолет за поясом и тянет парня вверх, взявшись за его запястье. — У нас почти нет воды, зато вокруг растет много кактусов. Будем срезать с них верхушки, чтобы добыть сок.       Чонгук, внимательно выслушав чужие слова, послушно кивает головой. Он встает на ноги и раскрывает руки для объятий, но Мин тут же отстраняется, предупреждающе кладя ладонь на пистолет.       — Я еще не простил тебя, — он тычет пальцем в широкую грудь парня, стараясь звучать строго, но не слишком надменно, — так что веди себя хорошо. И застегни ширинку, — Мин легонько хлопает Чона по плечу и выходит наружу.       Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, они встречаются у ближайшего к хижине кактуса. Чонгук срезает с него колючую шкурку, а Юнги собирает в контейнер готовые кусочки желеобразной мякоти. Его плечи снова покрывала цветастая рубашка — вынужденная мера, иначе он уже давно бы обгорел. Дышать было нечем как здесь, снаружи, так и внутри лачуги, казалось, духота отпугивает даже москитов и мух, которые водятся практически везде. С них обоих не перестает течь пот, и Мин молча проклинает Гука за то, что он не мог выбрать более прохладное место, где мог бы держать его в заложниках.       — Если бы ты знал, что здесь будет такое пекло, все равно бы отвез меня сюда? — Юнги становится не по себе от их угрюмого молчания, и он решает заговорить первым, не давая Чонгуку слишком увлекаться мысленными самоуничижениями.       Мужчина хотел бы, чтобы ему было все равно, но он ничего не может с собой поделать. Для Чона он единственный человек, отношения с которым пусть и очень отдаленно, но напоминают некое подобие полноценных. Чонгук вызывает у него эмоции, и Юнги не видит смысла подавлять их — это никогда не приводит ни к чему хорошему. Кроме того, он не в той кондиции, чтобы держать под контролем каждый момент.       — Пути Господни неисповедимы, — смиренно отвечает Чон, подняв глаза к нему, — но если бы я мог влиять на обстоятельства, сделал бы так, чтобы... — он бросает мимолетный взгляд на мужчину, замечая, смутившись, что тот внимательно смотрит на него, — ну, я бы сделал так, чтобы можно было просто подойти к тебе и пригласить на ужин, наверное...       Юнги беззлобно смеется в ответ. С одной стороны ему кажется забавным то, что Чонгук говорит, будто влюбленный, с другой — слова мальчика звучат просто абсурдно. В любом случае он не хочет издеваться над ним, пытаясь отомстить за свое недавнее унижение. С пистолетом за спиной Мин чувствует себя в разы спокойнее, хотя ни разу в жизни не стрелял, к тому же, его уже наверняка ищут. Скоро все закончится, и Чон Чонгук сядет в тюрьму, а пока им остается просто разговаривать друг с другом.       — Этого хватит? — спрашивает Чонгук, кивая на контейнер.       — Нужно еще немного. Пойдем к следующему.       Они принимаются за ту же процедуру с другим растением неподалеку. Им повезло, что сок именно этого вида кактуса оказывается не токсичен для человека.       — Расскажи мне о своей семье, — внезапно спрашивает Чон, заставляя Юнги удивленно поднять брови.       — Зачем?       — Я рассказал тебе про своих родителей и хочу, чтобы ты сделал тоже самое, — юноша непроизвольно подражает тому, как профайлер общался с ним самим. — Это будет честно.       — Нечего рассказывать, — Мин поджимает губы. — Мы уже давно не общаемся.       — Почему?       — Не о чем, — пожимает плечами Юнги. — Мы никогда не могли найти общий язык, в частности, из-за моих увлечений, — он тут же решает пояснить: — До того, как я решил изучать психологию в США, мне хотелось заниматься музыкой. Джазом, если быть точнее. Моим родителям, естественно, не нравилась подобная перспектива. Они говорили, что это бесприбыльно, да и играю я весьма посредственно, — мужчина невесело усмехается. — Тогда я им поверил и бросил это дело. Как и любому подростку, мне нужно было, чтобы мной гордились, а не заставляли сомневаться в себе. Мне всегда хотелось их признания, но я совсем не понимал, как получить его без ущерба для себя же...       — А что было после? — осторожно спрашивает Чонгук, параллельно размышляя о том, как ему тоже всегда хотелось услышать, что кто-нибудь по-настоящему гордится им.       — Когда нет возможности свободно заниматься тем, что тебе нравится, приходится искать себя в чем-нибудь другом, — мужчине некомфортно открывать наиболее неприятные моменты своей жизни, но слова сами срываются с языка, словно не желая оставаться неозвученными спустя столько лет, — лишь глубже запутываясь в своих мотивах, либо же внаглую их отрицая, — Мин закатывает глаза под впечатлением от собственной фразы, вспоминая, как падок он был на чужое мнение. — Впоследствии я увлекся психологией, одержимый желанием разобраться во всех и вся, однако и это решение не пришлось по вкусу моим родителям. Только в этот раз я не стал их слушать, о чем не жалею и не жалел никогда, даже если становилось особенно тяжело. Лучше быть иммигрантом в свободной стране, чем «своим» в обществе консерваторов.       — Разве в Корее не обучают психологии?       — Обучают, конечно, — мягко улыбается Юнги, — но меня интересовало профилирование, которое преподают только в США, Германии и Англии. К тому же, мне было в радость уехать куда подальше.       — Чего тебе хотелось больше: учиться или уехать? — Чон наклоняет голову, с любопытством заглядывая в чужие глаза.       — Какой точный вопрос, — изумляется профайлер. — Не знаю, как твой отец, но я уже тобой горжусь, — говорит он с едва заметным сарказмом. — Не стану скрывать: мне больше хотелось уехать. Дома я все время чувствовал, будто ничего не стою. Настолько хотел сбежать, что сделал это с поломанным ребром, — Мин смеется, качая головой.       — Как ты сломал ребро? — глаза юноши резко округлились.       — Родителям претили не только мои увлечения, — ухмыляется Юнги, — но и мои предпочтения. Если кратко: отец узнал от матери, что я встречался со своим одноклассником. Помню, как он ворвался в мою комнату и назвал меня педиком, а я в тот момент, как назло, еще и ноты читал, хотя мне запретили заниматься музыкой. В общем, мы начали ругаться, а затем подрались — так он сломал мое ребро. Не знаю, пытались ли родители связаться с тем одноклассником после того, что узнали. Казалось, они любили Чимина — так его звали — больше меня и не смогли бы даже взглянуть ему в глаза, а он... — Мин не замечает, как уголки его губ тянутся вверх, когда он вспоминает свою первую любовь. — Скажем так: узнай он о произошедшем, не постеснялся бы разбить моему отцу лицо.       — Я тоже... — произносит Гук одними губами, осознав, что они с Юнги действительно похожи, и пытается совладать с внезапно нагрянувшей ревностью.       Профайлер рассказывал обо всем этом лишь раз, когда только познакомился с детективом Кимом, поверхностно и не вдаваясь в детали. Ему следовало повторять это снова и снова, пока он не почувствует облегчение, наконец отпустив прошлое, однако Юнги всегда был слишком упрям. Мужчина считал, будто справится со всем, а теперь не хотел признавать, что ему стало немного лучше, когда он всего-то поделился своими переживаниями.

***

      Намджун, конечно, слышал о том, что полицейские Бельведера и Вейстина не переваривают друг друга, но ему казалось, эта глупая вражда осталась давно в прошлом. Вейстинская полиция явно придерживалась другого мнения, намеренно задерживая детектива в приемной. Сидящий за столом офицер, презрительно ухмыляясь, делал вид, будто не понимает Намджуна, говоря с ним исключительно на испанском, пока кучка задержавшихся в холле работников перешептывалась за его спиной, надменно посмеиваясь над растерянным Кимом.       — Может, хватит уже? — по правую руку от детектива внезапно возникает рыжеволосая женщина крупного телосложения и ударяет ладонью по столу, заставляя полицейского недовольно хмыкнуть, а Намджуна вздрогнуть всем телом. — Эрика Хиксон, детектив полицейского департамента Вейстина, — та протягивает ладонь для рукопожатия, и Ким незамедлительно отвечает на ее жест. — Уж извините, что подслушала, но завтра утром я собиралась допросить кое-кого, кто может оказаться полезен для Вас...       — Надеюсь, это не шутка, — крепкое рукопожатие сразу располагает Кима к детективу Хиксон, но он не может обойтись без упрека: — Мне уже надоело объяснять Вашему коллеге, что я разыскиваю серийного убийцу, который, предположительно, держит в заложниках моего... — мужчина втягивает носом воздух, краснея, — друга.       — Нет, что Вы! — восклицает Эрика и тут же начинает объясняться: — Я давно следила за одним человеком, который, как мне кажется, напрямую связан с распространением наркотиков в Вейстине. Скользкий тип: пудрил мне мозги, требуя своего адвоката, хотя никакого адвоката у него и в помине нет, — Ким обращает внимание на деревенский говор своей новой знакомой, чуть улыбаясь. — Когда мой подозреваемый решил пойти на сделку со следствием, я не шибко верила в то, что он называет настоящие имена своих подельников, но тот определенно точно упоминал некого Чон Чонгука. Говорит, этот парень устроил вчера поджог в клубе... Впрочем, это вряд ли Вас интересует, наверное?       — Интересует, только... давайте по порядку, ладно? Слишком много информации за раз, а я и так на нервах, — Намджун потирает шею, устало вздыхая. — Совсем недавно я виделся в больнице со своим коллегой, который работал под прикрытием. Он был внутри клуба прошлой ночью, как раз во время поджога, и... — слова даются с трудом, — уверен, что за него несет ответственность тот, кого я ищу.       — Так, значит, Чон Чонгук все-таки реальный человек...       — К счастью для Вашего подозреваемого и к сожалению для всех остальных, — Ким упирает язык в щеку, испытывая острое раздражение, когда вспоминает мальчика, от которого он не мог добиться и слова в участке. — Двое женщин убиты, один человек в лучшем случае похищен.       Прочие детали они решают обсудить завтрашним утром. Эрика договаривается со своими людьми, чтобы те осмотрели город на случай, если Чонгук вдруг окажется в его пределах, — он их первый подозреваемый в деле о поджоге. Ким проводит ночь в отеле неподалеку от полицейского участка, не удосужившись ответить ни на один звонок с работы. Детектив слишком устал за день, и его воротило от того, чем приходилось заниматься, но иначе он не мог.       Заходя в допросную следующим днем, Намджун ожидал увидеть на месте подозреваемого кого угодно, кроме своего случайного собутыльника из бара в Бельведере.       — Да, у меня снова неприятности, — раздраженно говорит Тэхен, придерживая плечом простенький одноразовый телефон. — Нет, не думаю. Нет-нет-нет, я сейчас в участке — мне не до твоих нравоучений, даже не начинай, — мужчина закидывает ногу на ногу, переходя на повышенные тона и не обращая никакого внимания на стоящих перед ним детективов.       — Кто разрешил ему держать при себе телефон? — возмущается Намджун.       — Никто, — Хиксон поджимает свои тонкие губы, — просто у него здесь много друзей, всегда готовых прийти на помощь. Заканчивайте сплетничать, мистер Ким, и отдавайте мне телефон!       «Оказывается, в полиции Бельведера все не так уж и плохо», — думается Киму.       — Все, не могу больше говорить, — гаркает подозреваемый, тряся кистью, — пригляди за el perro, хорошо? — он завершает звонок и поднимает телефон на уровень своей макушки, а затем, резко расслабив пальцы, будто бы случайно бросает его на пол и вдавливает каблуком в бетонную поверхность, с такой силой, что дешевое устройство крошится напополам. — Вот теперь мы поговорим, уважаемые офицеры, — мужчина приглаживает выбившуюся прядь волос, и тут его взгляд цепляется за знакомое лицо. — О, детектив Ким! Как Ваша личная жизнь, надеюсь, в порядке?       — Лучше некуда, — спокойно отвечает Джун, а затем обращается к Эрике: — за что Вы его задержали?       Хиксон не удивляет то, что подозреваемый знает детектива, — половина полицейских в ее департаменте знакомы с ним.       — Как я говорила ранее, мистер Ким подозревается в распространении наркотиков...       — Понимаете, я владелец сети развлекательных заведений, — перебивает женщину Тэхен. — У меня высшее образование в сфере архитектурного дизайна, но в душе я предприниматель. Я по праву считаю себя весомым представителем ночной жизни Вейстина — туристы в восторге от моих клубов, а экономика города в восторге от туристов.       — Зачем же Вы так скромно о себе? — передразнивает мужчину детектив Хиксон. — Туристы в восторге и от наркотиков, которыми Ваши дилеры активно торгуют буквально в каждом принадлежащем Вам заведении. Не только Вам, однако, но и Вашим так называемым друзьям, чьи имена Вы охотно надиктовывали мне вчера, чтобы скосить свой срок.       Подозреваемый решает промолчать, подпирая голову кулаком. Вид у него был скучающий и раздраженный, грозный изгиб бровей подчеркивал его прескверное расположение духа. Он не любил сильных женщин, умных — тем более.       — Наверное, это очень неприятно, когда хорошие приятели сдают Вас властям и ни один из них даже не думает о том, чтобы внести за Вас залог, — Эрика театрально вздыхает. — Похоже, пресловутая удача больше не на Вашей стороне, мистер Ким.       — Эта сука вышла на улицу через парадную дверь, — Тэхен разводит руки, изображая скорбь на своем лице.       — Что Вам известно о Чонгуке, мистер Ким? — дождавшись конца выступления, Намджун задает вопрос, который в данный момент интересует его больше всего.       — Это сын одного из моих деловых партнеров, Хенсу, — мужчина кладет локти на стол, глядя на детектива из-подо лба, — и он сумасшедший, — Ким крутит пальцами у обоих висков, пара его перстней поблескивают в свете лампы. — По крайней мере, такое впечатление он вызывает, впрочем, как и Чон старший, иначе его неумение вести дела, с таким-то страстным рвением принимать в них участие, не объяснишь. Прошу прощения у дамы за свой грязный язык, — Тэхен переводит взгляд на детектива Хиксон, подмигивая ей, — но товар у Хенсу — полное дерьмо. Мы, в Вейстине, работаем на качество и чистоту, а не на тальк и кукурузный крахмал. Примеси не способствуют привлечению постоянных клиентов — они кладут их в больничную койку, если не сразу в гроб.       — Где развлечения и туристы — там и мафия... — тихо причитает Эрика.       — Это не совсем то, что меня интересует, — Намджун смотрит прямо в глаза Тэхену, настойчиво и требовательно.       — Вот как, — подозреваемый вздергивает брови, небрежно почесывая щетину на шее. — В таком случае, быть может, следствие заинтересуют номера машины?

***

      Чонгук лежит на полу, покрытом тонким слоем песка, Юнги — рядом с ним, на матрасе. Внизу легче дышится. Из половиц торчат невзрачные стебли пустынной травы, в стакане на шкафу медленно вянут дикие цветы. Шел лишь третий день Юнги в роли заложника, но ощущалось это так, будто минуло уже три недели. Под палящим солнцем время всегда идет бесконечно долго, а если внимательно оглядеться вокруг, может возникнуть впечатление, что оно и вовсе остановилось — белый песок засыпал собою все следы цивилизации, отрезая их от города, пока вечные горы, не первый век наблюдавшие за тем, как люди пропадают в ущелье Каньона, приковывали к земле своим угрюмым величием.       Возможно, оставлять пистолет на шкафу было не слишком предусмотрительно со стороны профайлера, но почему-то он верил в то, что маньяк больше не станет его трогать. Чонгук не столько хотел причинить ему боль, сколько не умел держать себя в руках, из-за чего впоследствии показательно сгорал от стыда. Да, ему все еще было стыдно. Убийства пробуждали в нем нечто, диаметрально далекое духовному, парень сам признал, что испытывает сексуальное возбуждение от воспоминаний о своих злоключениях, однако Юнги перестал его бояться. К нему, в отличие от своих жертв, Мессия относился хорошо. В случае новых попыток принуждения со стороны убийцы Мин успеет взяться за доску, целясь гвоздем прямо меж чужих глаз.       Чонгуку настолько жарко, что он начинает снимать с себя джинсы. Юнги поднимается с матраса и решает сесть на стул в углу комнаты, чтобы пистолет, лежащий на шкафу, лежал по правую руку от него. Он идет легким шагом, не спеша, чтобы не вызвать подозрений у маньяка. Чон должен думать, что они близки и между ними возникло доверие. Впрочем, за это время им действительно пришлось несколько сблизиться. Юноша вызывал у профайлера весьма противоречивые эмоции.       — Жарко? — интересуется Юнги, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди.       — Угу, — парень снимает свои широкие джинсы прямо через обувь и остается в одном лишь нижнем белье и классических Dr. Martens модели 1490.       Когда он начинает расшнуровывать ботинки, Мин вдруг останавливает его, объясняя, что горячий песок может вызвать ожог кожи на стопах и в нем могут быть ядовитые насекомые, которых Чонгук рискует случайно потревожить своей пяткой, — не зря Юнги смотрел документальный фильм о потерявшихся в пустыне путешественниках. Чон так и остается сидеть на полу с развязанными шнурками, обняв себя за колени.       Горный ветер принес в хижину легкую прохладу — значит, скоро наступит вечер. Юнги видит через щель в стене, обращенной к обрыву, как синяя вуаль покрывает хребты, оставляя голыми лишь их верхушки, румянящиеся в розовом небе. Золотая кайма обводит контур облаков, и те солнечные лучи, что сумели пробиться сквозь них, скользят через стены заброшенного дома, оставляя светящиеся пятна на его скрипящем полу, где легкий ветер колышет траву и катает из стороны в сторону частички пустынного песка.       Прикрыв глаза, Мин наблюдает за тем, как блики солнца, которое, казалось, еще недавно истязало их своим светом, играют на лице и плечах Чонгука, прячась в его черных, как смоль, волосах. Юнги ведет свой взгляд снизу вверх: сначала обводит им чужие стройные ноги, затем поднимает его вдоль изгиба талии, перебираясь на огрубевшую кожу локтей, непроизвольно цепляется за терновый венец, идя до самого запястья, и вдруг замечает, что все это время за ним, похоже, тоже следили. Если его собственный взгляд скорее любопытный и изучающий, то у Чонгука он алчущий чего-то, что нельзя утолить пищей и водой, жадный и хищный, полный холода тихой ярости и безответной, страдальческой любви, само понятие которой тот извратил в своем сознании совершенно ненамеренно. По факту своего рождения он обречен был стать другим. Его взгляд — это глаза «Падшего ангела» Александра Кабанеля.       Мужчина видит, как парня слегка потряхивает. Некоторое время тот смотрит словно сквозь него, а затем резко встает, уставившись в окно, его губы приоткрыты то ли в изумлении, то в страхе. Чонгук расправляет свои широкие плечи, и Юнги вынужден признать, что его тело выглядит впечатляюще: ни грамма жира — только крепкие, подтянутые мышцы. Татуировки подчеркивали и без того заметный рельеф, и серая линия тени по ходу изгибов его бледного тела делала юношу похожим на мраморное изваяние.       — Чонгук? — ответной реакции нет.       Грудная клетка парня начинает вздыматься чаще, он явно взволнован. Мин встает на ноги и осторожно приближается к нему, замечая необычную сосредоточенность на чужом лице. Зрачки Чонгука расширены, время от времени он дергает головой, будто бы заслышав резкий звук, и шевелит губами, читая немую молитву. Юнги поворачивает голову в сторону окна, куда смотрит юноша, но не видит ничего, кроме моря песка, сухой травы и кактусов.       — Что ты видишь, Гук? — спрашивает Мин вполголоса, ненавязчиво поглаживая ладонью чужое плечо.       Чонгук переводит обеспокоенный взгляд на Юнги, несколько мгновений думая над тем, может ли он открыться ему, и снова отворачивается к окну.       — Я вижу полчище глаз, восставших из-за горизонта в золотых кольцах, окруженных священным огнем... — начинает он немного неуверенно, но мужчина не перебивает его, позволяя продолжить. — Мутные, мглистые очи, заплывшие влагой, с покрасневшими белками и ярко-голубым бельмом в центре. В них нет зениц, они не покрыты веками и ресницами, но я знаю: они внимательно следят за мной, — речь Чонгука заметно изменилась, подражая стилю Священного Писания, которым он был так захвачен.       — Как ты это понял? — Юнги сохраняет спокойствие, железно убежденный в том, что юноша не в своем уме — осталось лишь определить масштаб трагедии.       Еще в первый день их совместного пребывания здесь он заметил, как Чонгук время от времени замолкал, подолгу глядя в пустоту. Оборачивался, встревоженный чем-то, вздрагивал в кромешной тишине, прислушивался к стенам. Изначально профайлер счел это за проявление стресса, но теперь у него возникли другие мысли относительно поведения юноши: Чон видел и слышал то, чего не могло уловить его собственное восприятие, потому что этого банально не существовало в реальности. Парень не просто действовал руками Господа — он слышал в своей голове четкие приказы от его лица. Расстройство психики объясняло и эмоциональную неустойчивость, и импульсивность, и абсолютное недоверие Чонгука во всему, хотя в последнем, конечно, наблюдались заметные сдвиги за счет стараний Юнги.       — У них есть крылья, — охотно объясняет Чон, — когда они слышат мой голос или мои мысли, с них падают перья. Они начинают махать ими, как птицы, могут наблюдать за тем, о чем я думаю, могут закладывать идеи в мою голову, а могут отнимать их, чтобы я не поддавался греху.       — Они говорят тебе что-нибудь? — у профайлера от таких откровений голова пухнет. — Лично, без вкладывания идей, как говорим мы с тобой.       — Нет, со мной говорит только Бог. Он говорит со мной давно, еще с самого детства, но я не могу отвечать ему, потому что Бог всегда молчит. На самом деле, он не обязан отвечать на мои вопросы...       — Гук... — Юнги становится напротив Чонгука и берет его лицо в свои ладони, глядя на него снизу-вверх и пытаясь звучать ласково, но не выдавать своей тревоги. — Гук-ки, посмотри на меня, — он наклоняет голову к плечу, чуть улыбаясь.       Как объяснить то, что люди решаются на убийство? На самом деле, довольно просто: генетика заряжает пистолет, личность наводит его на цель, а болезненный опыт спускает курок. Детство, наполненное одиночеством, издевательствами и фантазиями о расправе, вынудило Чонгука взять в руку нож, авторитарная и неприступная отцовская фигура закалила его характер стремлением к власти, а мать оставила ему наследство в виде страшной болезни, поселившейся в голове мальчика священными голосами и завязавшей ему глаза божественными образами. Чон Чонгук был одновременно охотником за властью, судьей, очищающим общество от скверны, и необратимо больным человеком. Поняв это, Юнги оказался полностью обезоружен, сдаваясь под невыносимым натиском сочувствия, — такое у него впервые.       Чонгук улыбается мужчине в ответ, не понимая, почему в глазах у того столько жалости, и кладет свою ладонь поверх чужой, отвлекаясь от хаоса за окном.       — Все будет хорошо, Гук-ки, — Мин обнимает его за талию одной рукой, кладя голову на чужую грудь, и гладит юношу по голове, — только верь мне, ладно?       Он не допустит, чтобы этого мальчика посадили в тюрьму. Ему нужна была помощь, и никто не обращал на это никакого внимания. Даже он, Юнги, не сразу сумел сообразить, что происходит с Чонгуком на самом деле. Мужчина понимал, что он вовсе не обязан разбираться в психиатрии, но все равно испытывал некоторое чувство вины. Цинизм уступил место странной, но теплой родительской привязанности.       — Ладно, — Чон не решается обнять Юнги в ответ, боясь снова повести себя грубо, но эти отчаянные прикосновения заставляют сердце юноши трепетать так, словно бабочки в животе поднялись в грудную клетку, щекоча его стенки своими крыльями.