Мессия

      Намджун выходит из полицейского участка ближе к полуночи, чувствуя себя так, будто по нему проехались катком. Совершенно обессиленный, он направляется к парковке, где его давно ждет Юнги. Вспомнив, в каком положении сейчас находятся их отношения, детектив устало потирает веки и понимает: он не сможет оставить предстоящий разговор до завтрашнего утра, иначе мучительное ощущение безызвестности просто убьет его во сне. Что ж, по крайней мере, ему удалось разобраться с Чонгуком — теперь можно не вспоминать о мальчишке вплоть до суда.       Разговор с ним выжал из Кима все соки: его слова и убеждения, а также столь сильная вера в то, что его действия являются исключительно правильными, сводили детектива с ума. Не в компетенции детектива разговоры с подобным контингентом. Конечно, он многое успел повидать за время своей работы, но случай Чонгука затронул его лично чересчур ощутимо — слишком уж многих значимых людей в жизни мужчины тот успел разрушить. На мгновение Намджун проникся жгучей жалостью к юноше, однако быстро взял себя в руки, всячески напоминая себе о том, что это чувство уже ничего не изменит.       Детектив Ким открывает дверь своей машины, занимая водительское кресло, по правую сторону от него осторожно опускается профайлер. Мин, слегка сутулясь, сидит, понурив голову, его глаза почти закрыты, а ладони лежат на коленях. Намджун узнает этот вид: Юнги всегда выглядел так, когда стыдился чего-то и был обеспокоен.       — Не переживай, Чонгука не посадят в тюрьму, — Джун уверен, что эти слова помогут, но не понимает, почему комфорт Юнги по-прежнему стоит выше его уязвленной гордости. — Твои усилия не будут напрасны, обещаю.       Мин лишь молча кивает в ответ, на его лице оседает выражение глубокой задумчивости. Похоже, в своей личной жизни он достиг той критической точки, которая, наконец, перевела его с Намджуном затяжной кризис в острый конфликт. Время, проведенное наедине с Чонгуком, оставило после себя далеко не самый приятный осадок, однако судьба, похоже, страстно любила издеваться над Мин Юнги, подсовывая ему все новые испытания.       И все же он не намерен был снова впадать в отчаяние, продолжая, как раньше, снимать с себя ответственность — ему надоело жалеть себя. Как мог он снова оклеймить себя жертвой после того, как провел три дня бок о бок с сумасшедшим убийцей, оставшись при этом без единой царапины? Юнги перестал считать себя самозванцем: его спасение не было случайным стечением обстоятельств или везением — это было его собственной заслугой, от начала и до конца.       Однако весь профессионализм резко покидал профайлера, стоило проблемам возникнуть в его собственных отношениях. Выражение своих чувств давалось ему с большим трудом. Юнги не хотел придавать им особого внимания, утруждая себя самокопаниями, как и не хотел злоупотреблять чужими ушами. Иными словами, Мин предпочитал игнорировать свои переживания. Чем сильнее ощущалась боль, тем категоричнее становились способы побега от ответственности, и сейчас Юнги был по-настоящему рад, что вовремя остановился с алкоголем.       — Как ты?.. — довольно неловкое начало диалога для того, кто считает своей работой ведение разговоров.       — Паршиво, — Намджун устало усмехается, потирая глаза тыльной стороной ладони. — Глупый вопрос, — добавляет он и понимает, что не может злиться на Юнги, когда тот ведет себя так, наивно и неуклюже.       Однако улучшению его состояния Мин также не способствует. Ким заводит машину и не может понять, куда ехать: до Бельведера — шесть часов минимум, а в Вейстине он не хочет находиться ни минутой более. Выезжая на пустую дорогу, Намджун осознает всю тяжесть своего состояния и смиряется с тем, что такой долгий путь он просто не выдержит, а погибнуть в аварии по причине невнимательности не входит в его планы.       — Сегодня переночуем в отеле, а завтра с утра отправимся в Бельведер.       — Ладно, — тихо соглашается Юнги, готовясь стать инициатором непростого разговора.       Их номер далеко не из дорогих, но кажется таким же уютным, как ностальгия по безвкусным вещам из далекого детства. Старомодный интерьер вызывал причудливые ощущения, отсылая к глубоко погребенным в памяти ребенка воспоминаниям: масляный блеск покрытия на мебели из красного дерева, выцветшее фланелевое одеяло на двухместной кровати, размеренное тиканье настенных часов — образы настолько незамысловатые и несочетаемые, что начинают казаться привлекательными. Абажур на торшере, как пластиковое ведро, жалюзи, как пожелтевший картон, — и хорошо, что в отношении стен это сравнение не работает; морковного цвета ковер и винтажная живопись в деревянных рамках — только Дэвида Линча не хватает на краю постели.       — Думаю, нам пора кое-что обсудить... — говорит Мин, аккуратно закрывая за собой дверь номера.       — Если ты так считаешь, то я не против, — Намджун до жути устал, поэтому ложится на кровать, складывая руки на животе, и прикрывает глаза, не в силах сидеть ровно.       Он совершенно не знает, что сказать. Произошло столько всего, что ему кажется, будто на смену буре страстей пришла бесконечная пустота. От присутствия Юнги эта пустота содрогается, но не исчезает. Впервые Намджуну кажется, что человек, находящийся рядом, чужой для него, хотя так долго один лишь он был безоговорочно любимым. Ким невольно представляет рядом с Юнги Хосока, который наверняка трогал того так, как он, Намджун, не умел, и от этих сцен его уязвленное чувство гордости горько завывало где-то на периферии сознания. Измена ощущалась сквозной раной в груди: края ее нещадно саднили, пытаясь кое-как спаять себя, но в центре уже ничего не осталось.       Юнги чувствует себя не лучше. Фактически, он на пике истощения сейчас, но вопрос их с Намджуном отношений хочется закрыть раз и навсегда и больше никогда не возвращаться к нему.       — Мне стоит объясниться, — профайлер решает окончательно, что больше не намерен ничего скрывать. — Хочу, чтобы ты понимал: я никогда не планировал изменять тебе. Однако, — он делает нервный вдох, — когда я задумался о том, почему это произошло, то понял, что измена была вполне ожидаема. Я был слишком озабочен потерей работы, и когда у меня появился шанс снова почувствовать себя полезным, ты будто бы стал мешать мне... Знаю-знаю: ты всегда хотел поступить так, как будет лучше, — Мин никогда не сомневался в добросовестности своего партнера, хоть тот и шел, как танк, напролом, — но в итоге чуть ли не удушил меня своей заботой. Я люблю тебя, просто... мне хотелось вдохнуть полной грудью, понимаешь? Почувствовать свободу, пойти на риск. Мне стоило больше говорить о своих чувствах, но я так не хотел стать для тебя еще большей обузой. Я думал, что сам справлюсь со своей трагедией, а в итоге... — мужчина сглатывает слюну, его кадык вздрагивает, — в итоге стал заложником собственного разума, полагаю.       — Стараясь скрыть от меня правду, ты сделал только хуже, — Намджун не в состоянии до конца понять смысл чужих слов, но он определенно прикладывает все свои усилия.       Детектив поднимается на ноги и становится напротив Юнги, замечая, как у того покраснели глаза, — ему так стыдно, что он готов заплакать. Мин кладет ладонь на плечо Намджуна в попытке понять, насколько необратимо чужое отвращение к нему. Однако он преувеличивает, думая об отвращении, — его прикосновение ощущается предательски приятно. Сердце Намджуна томилось невыносимо болезненным желанием прижать Юнги к себе и почувствовать заветное спокойствие. Разум же требовал не делать поспешных решений — довериться ему вновь было тяжело.       — Я вел себя глупо, надеясь, что все разрешится само собой, — Юнги прильнул спиной к двери, поднимая глаза, чтобы не проронить слезу, — игнорировал стремительный шаг продолжающейся вокруг меня жизни, упрямо стоял на месте, снимая с себя ответственность, думал, будто мотивация возникает из какой-то внутренней силы, неподвластной мне по факту рождения, а не из действий, пусть даже самых незначительных. Я не жалею о том, что взял себя в руки и поехал в Вейстин, не жалею о том, что оказался в пустыне Гранд-Каньона, однако мне не стоило скрывать от тебя своих мыслей и чувств задолго до этих событий, — Мин замечает, как его голос с каждым словом все больше дрожит, поэтому берет небольшую паузу в середине своей исповеди и делает пару судорожных вздохов. — Я изменил тебе, потому что Хосок смотрел на меня так, как смотрел на меня ты когда-то давно, в Нью-Йорке: ему не было жаль меня, он не хотел опекать меня, не считал недееспособным — он видел во мне эксперта и провоцировал мои сильные стороны. Я не влюблен в него, но чувствую благодарность, ведь он ударил меня под дых и заставил залпом глотать свежий воздух.       «Как и Чонгук», — остается неозвученным — чересчур щекотливая тема, в которой сам профайлер еще не разобрался до конца.       При упоминании бывшего коллеги плечи Намджуна непроизвольно вздрагивают: воспаленное сознание незамедлительно выстраивает сцены, где Чон увлекательно проводит время с Юнги. От восставших перед глазами картин хочется сбежать, спрятаться, укрыться — не думать об этом просто не выходит. Ким, словно прирожденный мазохист, отчетливо представляет, как они вместе ходят на завтрак в кафе, как обсуждают дело, как каждое мгновение Юнги чувствует себя с Хосоком лучше, чем с ним, как Чон по-собственнически трогает его, а тот даже не сопротивляется — это становится последней каплей, и Намджуна снова уносит ураганом чувств.       Обида на Юнги, Хосока и самого себя пробирает до костей. Детектив закрывает ладонями лицо, в полной мере осознавая, что собственными руками положил начало разрушению их «семьи». Он был тем, кто видел, как с каждым днем огонь в глазах Юнги тускнеет, готовый вот-вот потухнуть, а от того парня, что однажды покорил отдел убийств и его сердце, осталась лишь бледная тень — он видел все это, но ничего не сделал.       Чуть не потеряв Юнги в Нью-Йорке, Намджун зациклился на его безопасности, но разве жизнь без риска — это вообще жизнь? Только не для Мин Юнги. Ким ненавидел себя за то, что всегда знал это, и все же позволил иллюзии контроля и всевластия застелить себе глаза.       — Признаю, я был чересчур опекающим. Слишком боялся, что паническая атака повторится, что кто-то нападет на тебя снова и ты не сможешь дать отпор... — Ким отходит к журнальному столику, потирая виски. — Я понимаю, что взял на себя слишком много, но, господи, Юнги, ты выглядел так, будто просто не справишься без меня. Я был уверен каждую секунду, что все делаю правильно, — на последних словах детектив чувствует, как ему становится немного легче. — Получается, все это было ложью. Ты боялся быть со мной откровенным, и мне пришлось полагаться на свои страхи, которые превратились в настоящую одержимость. Прости, что перестал верить в тебя, — Намджуну действительно жаль, его голос звучит тише обычного, — но, знаешь, теперь я вижу: ты действительно мастер своего дела, — он гордится профайлером, и от того ему еще более стыдно за свою гиперопеку. — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя тоже, — Мин опускает глаза и потирает шею, его лицо горит от смущения. — Можешь считать себя героем — вряд ли бы меня нашел кто-то, кроме тебя, да еще и так быстро. Ну, по крайней мере для меня ты герой... — мягкие морщинки появляются на его щеках, когда он тянет вверх уголки губ. — Я не собираюсь расставаться. Ты никогда не был тем человеком, который станет намеренно угнетать меня и держать взаперти, теша свое эго эдакой птичкой в золотой клетке, — усмехается мужчина, — поэтому мне не хочется говорить про какие-то эксклюзивные «вторые шансы» в твою сторону — оба облажались. Быть может, на мне красных флагов даже больше, чем на тебе. Думаю, справедливым будет сказать, что этот кризис раскрыл худшие стороны обоих из нас.       Намджун согласно кивает. На самом деле, для него не существовало других вариантов, кроме как спасти Юнги, потому что глубокие чувства, вложенные в отношения, выстраиваемые годами, просто невозможно растерять за пару дней или даже недель. Несмотря на все выходки Мина за последний год, детектив ни разу не усомнился в том, что испытывает к нему.       Он любил Юнги. Эти чувства не были пеной влюбленности, сошедшей с усеянного острой галькой берега реальной жизни, — он уже знал все недостатки своего партнера и не мог продолжать идеализировать его образ за розовыми очками. Это не было плотским влечением — он всегда заботился о чужом удовольствии больше, чем о своем. Эти чувства не были страстными, потому что им приходилось быть крепкими, чтобы уцелеть. Здесь не было одержимости, не было тайн и загадок, или буйства гормонов, хотя, быть может, некие верные пропорции всего этого — вспышек страсти, тягучего возбуждения, неприкрытых несовершенств, терпеливого принятия — создавали не что иное, как любовь.       Каким бы сильным ни было разочарование, сковывающее медными цепями сердце Намджуна, надежда, живущая в нем, оказалась сильнее. Каждая мысль Юнги, каждое его слово, отзывались в нем так же, как было тогда, в Нью-Йорке, когда он еще не мог поверить, что ему повезло встретить человека, слушать которого можно было лишь с приоткрытым ртом.       — Боюсь, я не смогу позволить себе кредит на золотую клетку, так что придется моей птичке летать на работу, — детектив, широко улыбаясь, снова оказывается рядом с Юнги и прижимает его к себе, вдыхая родной запах так отчаянно, будто это последний кислород на планете.       — Раньше я чувствовал себя бродячим псом, проходя вдоль Таймс-сквера, — Мин кладет ладони на чужие лопатки, позволяя покрепче обнять себя, — но с тобой мне было все равно даже на высокомерный Манхеттен — я смеялся над ним, держа тебя за руку, хотя по-прежнему стоял в его тени. Даже метро не пугало меня, если рядом был ты.       Наутро все происходит так, как и должно: они отдают ключи от номера владельцу отеля и, не задерживаясь ни на минуту, уезжают из злачного Вейстина. Бельведер теперь не кажется им таким унылым — желание поскорее оказаться дома не отбивают ни его угрюмые заводы, ни серые высотки, ни грязные улицы, пропахшие выхлопными газами, фастфудом и стройкой.       К их обоюдному удивлению, выстроить доверительные отношения вновь оказалось не так уж и сложно. Это было подобно игре, где нужно заново учиться слушать, наслаждаться друг другом и верить. Намджун готов был отдать своему партнеру все, а тот, в общем-то, не сопротивлялся — сложно сопротивляться регулярным приглашениям в ресторан. Джун, кажется, снова влюбился в него, и Юнги соврет, если скажет, что это чувство не взаимно. Когда они приезжают в Бельведер и Мин падает на его грудь, в принимающие, крепкие объятия, он понимает, что не променял бы этот комфорт ни на что другое.       Все было хорошо, подозрительно хорошо. И «хорошо» ассоциировалось с непривычным.       Однако как бы Юнги ни хотелось мучить себя переживаниями о предстоящем судебном разбирательстве, а именно это было бы для него привычным, он не мог пускать на самотек остальные аспекты своей жизни. Деньги, полученные за услуги профайлера, он решает вложить в свой профессионализм и записывается на личную терапию — в конце концов, специалисту тоже нужен специалист, а у психологов проблем больше вдвойне. Мин не хотел, чтобы впредь его слабые места влияли на работу. Работу, к слову, пришлось найти постоянную: психологом в тюрьме, равноудаленной от Бельведера и Вейстина. Может быть, когда-нибудь полиции снова потребуется его экспертное мнение в отношении особенно несговорчивого преступника, но не станет же Юнги снова просиживать штаны дома за бутылкой вина в ожидании своего звездного часа.       Чонгук, конечно, по-прежнему волнует его, иначе быть не может. Мессия напоминает о себе регулярно: он ходит по следам Юнги в его снах, напоминает о себе в темных закоулках Бельведера, всплывает в памяти внезапными обрывками статичных кадров, на которых то буйство пламени, то тишина пустыни, то белое, белое молоко, овсяное печенье и пыльная полынь.       Все это, впрочем, не беспокоит профайлера сверх меры. Он уверен: навязчивые мысли об убийце исчезнут, как только закончится суд над ним. Бессмысленное, необъяснимое беспокойство — Мин все равно не сможет поговорить с ним, чтобы, наконец, отпустить их общую историю, случившуюся в горах Гранд-Каньона.       Однако он задолжал откровенный разговор кое-кому другому.

***

      — Привет, — Юнги, опустив взгляд в пол, закрывает за собой дверь одноместной палаты.       Томный полумрак комнаты подернут тусклым светом от экрана плазменного телевизора на стене. Он показывает запись старого черно-белого мультфильма из коллекции Warner Bros., звук выключен. Это отсылает профайлера к той части его жизни, которую он едва сумел отпустить. Не так уж давно Юнги мог провести целую неделю, глядя за сменяющими друг друга кадрами кино и рекламы, надеясь, что эти продукты шоу-бизнеса сформируют в нем суррогат хоть каких-нибудь положительных эмоций. Мин уверен, что человек в палате преследует сейчас ту же цель — это единственное, что тот в силах преследовать теперь.       Юнги, щурясь, вглядывается в изображение на экране: охотник с ружьем, пыхтя от злости, пытается нагнать наглого кролика, явно не намеренного стать чужой добычей.       — Не смотри на меня, — скрипит знакомый голос, — не хочу, чтобы ты видел меня таким.       — Каким? — профайлер послушно поворачивается спиной к пациенту и складывает руки за спиной, продолжая смотреть мультфильм, в его ладонях лежит букет ромашек.       — Черт побери, Юнги, — Хосок саркастично ухмыляется, находя вопрос глупым настолько, что он звучал бы уместно разве что в качестве издевки, — я калека, ты не в курсе?       «Я не хочу показаться тебе жалким, и моя беспомощность приводит меня в ярость», — мысленно перефразировал чужую фразу Мин.       — Извини, — Юнги оборачивается на бывшего детектива, — но тебе придется смириться с тем, что люди будут пялиться на калеку, — последние слова он выделяет интонацией. — Предлагаю начать привыкать прямо сейчас и обещаю смотреть без лишней жалости — остальные не станут оказывать тебе такую честь.       Хочешь повлиять на матерого полицейского с замашками социопата — не бойся продемонстрировать свой авторитет.       Чон глядит на мужчину исподлобья. Его щеки стали еще более впалыми, болезненно заостряя линию скул и нижней челюсти. Черные волосы убраны назад, брови строго сведены к переносице, над которой навсегда осталась глубокая морщина, которая обычно возникает у тех, кто постоянно хмурит лицо. Он молчит, сверля долгожданного гостя враждебным взглядом.       — Я принес кое-что... — профайлер смягчает тон и кладет на прикроватный столик букет ромашек, обернутых в плотную бумагу.       Намеренный ход, разумеется. Чон немного жалеет, что рассказал Юнги о своей сестре, — он чувствует себя подозреваемым в окружении улик, указывающих на его виновность, и по какой-то неизвестной причине находит в этом нечто приятное. Призрачные бледные пальцы щекотливо проходятся по его слабым местам.       — Присядешь?.. — Хосок сдается. — Я тебя ждал, — это крохотное признание стоит ему больших усилий, его голос звучит повержено и тихо.       Мин садится на больничную койку. Когда бывший детектив складывает руки на груди, Юнги замечает следы от пересаженной кожи на его левом плече и предплечье. Донорская кожа складчатая, с бугорками неравномерно положенных поверх мышц и фасций лоскутов. На костяшках Хосока запеклась экземная корочка, которую он то и дело сдирал ногтями из-за невыносимого зуда.       — Они не ухаживают за твоими руками?       — Ухаживают, конечно, — Чон скучающе разглядывает свои ногти, вены на его руках кажутся шире запястий, — но когда я вижу, как медсестра наносит на них мазь, у меня в голове возникает цепная реакция из ассоциаций и я снова раздираю кожу.       Эта аллегория, с цепной ядерной реакцией, для бывшего детектива сопоставима с трагедией Хиросимы и Нагасаки. Привыкший не придавать особого значения своим эмоциям, особенно неоднозначным и запутанным, Хосок саморучно загнал себя в ловушку, ведь здесь, в больнице, ему только и оставалось, что вязнуть в своих размышлениях и переживаниях. Из-за того, что он не мог работать, ему больше нечем было забить голову, негде было скрыться от неразрешенных чувств, а их у него накопилось много, очень много.       — С чего начинается реакция? — Юнги кладет колено на постель, поворачиваясь к Хосоку всем телом, и внимательно разглядывает его лицо, которое от истощения стало казаться еще более вытянутым. — Какая ассоциация идет в ней первой?       — Честно? — сальная усмешка. — Я сразу вспоминаю, как то же самое сделал ты, а потом мне приходится как можно скорее ковылять до уборной, — Чон кивает на костыли.       — Зачем? — мужчина непонимающе хмурится, слегка надув щеки.       — О, все довольно прозаично: следующая ассоциация связана с тем, как я втрахивал тебя в матрас в том грязном мотеле, — Хосок предвкушающе улыбается, пристально глядя в чужие глаза.       — Я рад, что у тебя по-прежнему стоит, — смеется профайлер, хлопая полицейского по колену.       Чон рассчитывал на то, что сумеет смутить своего визави. Не вышло.       — Что планируешь делать дальше? — Юнги не пытается быть вежливым — ему действительно интересно.       — Уйти в отставку, очевидно, — Хосок явно раздражен, — что мне делать в отделе убийств без ноги?       — Ты мог бы выбрать другой отдел.       — Другие отделы для меня — не лучше пыльной бухгалтерии, — ухмыляется мужчина, — мне там делать нечего.       — Ты чересчур категоричен, — хмыкает Мин. — Но у тебя ведь есть какой-то план, не так ли?       — Есть, — голос Хосока становится мягче, на его щеке появляется ямочка, — но тебя это не касается. Ты же не думал, что я так просто все тебе расскажу? Откровенно говоря, у меня нет никакого желания терпеть твою с детективом Кимом убийственную парочку, — кажется, Чон пытается задеть Юнги, его слова сочатся ядом. — Зачем ты приехал? — спрашивает он спустя небольшую паузу. — Жалеешь, что не решился сбежать со мной? Увы, повторного предложения не поступит — мне придется продать машину, иначе я не смогу позволить себе хороший протез... Так зачем ты здесь, м?       Он планирует уехать из Вейстина, но не собирается возвращаться в Бельведер. Чон был одним из лучших полицейских там — ему хочется навсегда остаться лучшим в чужих воспоминаниях. Жаль, что для Мин Юнги он не останется воспоминанием о лучшем служебном романе, хотя на счет этого офицер, конечно, заблуждается.       — Тебя это не касается, — Юнги дразнит Хосока, повторяя его же ответы. — Но даже если я отвечу честно, ты все равно не поймешь. Такие люди, как ты, избегают близких отношений при любой удобной возможности, — он говорит без всякого осуждения, констатируя факт. — Да и на что была бы похожа наша жизнь, если бы мы сбежали? Нам пришлось бы блуждать от одного мотеля к другому, развлекая себя футболом по телевизору, пивом и ленивой дрочкой друг другу... Я надоел бы тебе так же быстро, как и понравился.       — Очередной завуалированный намек на то, что я социопат, да? — Чон резко дергается вперед, упираясь ладонями в свои костлявые колени, и хищно щурится, растягивая губы в презрительной улыбке.       Играть с профайлером — сплошное удовольствие. Только Хосоку кажется, что он проигрывает; в его голове роятся вопросы, ответов на которые он не хочет давать даже самому себе: почему ему так важно выбить из Юнги эмоции, почему так хочется сделать ему больно какой-нибудь колкой фразой? Почему Намджун воспринимается им с такой острой неприязнью теперь, хотя раньше они были образцовыми напарниками? Почему он, будучи тем человеком, который никогда не делил постель с одним и тем партнером дважды, не может перестать думать о второй ассоциации в цепной ядерной реакции?       — Это не оскорбление, расслабься, — Мин толкает его в грудь, заставляя снова лечь на подушку, — соблюдай постельный режим.       Они молчат некоторое время, наблюдая за черно-белыми телевизионными волнами, после чего Юнги снова решает заговорить.       — Я приехал, потому что хотел проведать тебя, потому что мне не понравились обстоятельства нашего расставания, и потому что я просто-напросто скучал. Достаточно убедительно, детектив Чон? Или мне стоит пустить слезу, чтобы Вы стали менее предвзяты?       — Не называй меня так, — цокает полицейский, считая себя недостойным этого звания теперь, но все же не может сдержать улыбку, веря чужой искренности, и решается на ответную любезность: — Если тебя волнует, почему я рассказал Намджуну о нас, то это случилось непреднамеренно. Наркоз развязал мне язык...       — Я так и подумал, — Мин садится к изголовью кровати, заставляя полицейского подвинуться. — Мы еще увидимся после твоей выписки?       — Это вряд ли, — Чон кладет голову на плечо профайлера, потираясь щекой о мягкий подплечник чужого серого пиджака.       Оба замирают на своих местах, едва дыша, и упираются глазами в экран: Элмер Фадд снова не сумел пристрелить Багза Банни. Чон раздосадованно цокает, когда кролик, самодовольно жуя морковь, объявляет конец мультфильма, и бубнит что-то о том, что Чонгук — «вертлявый сукин сын», а еще он «обязательно пожалеет». Профайлер в ответ на это обиженно поджимает губы, но так и не решается сказать что-либо в защиту убийцы. С каких пор ему вообще должно быть обидно за него?       — Эй, — Юнги аккуратно убирает чужую голову со своего плеча, собираясь встать с больничной койки, — что делала твоя сестра, когда хотела утешить тебя?       — Обычно мне приходилось утешать ее, — Хосок задумчиво вздыхает. — Но когда это делала Джиу, боже, в мире нельзя было отыскать создания более ласкового: она становилась на цыпочки, брала в руки мое лицо и с закрытыми глазами целовала меня в самый уголок губ. Клянусь, я таял в ее маленьких ладошках.       — Вот как, — полушепотом произносит Мин и наклоняется к мужчине, собираясь оставить поцелуй с краю его рта, но промахивается, попадая прямо в губы, сухие и потрескавшиеся.       — Ты нарушил первое правило, — Чон, не растерявшись, обхватывает чужую шею сзади и притягивает Юнги к себе, так, что они упираются друг другу в лоб, — никаких поцелуев.       — Выходит, я проиграл, — Юнги, убрав с себя руки Хосока, печально улыбается и вскоре покидает палату, не услышав брошенное ему вслед тихое «прощай».

***

      Судебное разбирательство по делу Чон Чонгука запеклось кроваво-красным пятном в истории Бельведера и Вейстина.       Самыми неравнодушными по отношению к случившемуся, ожидаемо, оказались журналисты. Несмотря на то, что в зале суда запрещалась съемка, особенно проворным репортерам все же удалось запечатлеть происходящее. На протяжении нескольких месяцев лицо Чонгука украшало главные страницы новостных газет, криминальных журналов и интернет-статей.       Серийные убийцы, особенно те, что бесчинствовали в США семидесятых годов, известны своими фанатами, и юный Мессия, а именно под этим прозвищем его запомнила широкая общественность, не стал исключением среди них. С его наружностью, абсолютно типичной для школьных стрелков, это было неизбежно: множество татуировок, выполненных талантливой рукой опытного мастера, черные кудри волос, широкие плечи и большие печальные глаза — нет, у него не было шансов остаться без поклонников с пошатнувшимися моральными устоями. Люди, работавшие над его делом, в частности детектив Ким, просто надеялись на то, что личность Чонгука не вдохновит какого-нибудь подражателя.       Впрочем, гипотетическому подражателю пришлось бы как следует постараться, ведь список правонарушений Чона внушителен: серия из трех убийств, покушение на убийство представителя власти, похищение человека и удержание его в заложниках, запугивание, поджог ночного клуба...       В зале суда его жизнь кропотливо разбирают по кусочкам, а затем вновь собирают воедино, и Чонгуку не нравится тот рассказ, который получается в итоге. Больше всего ему не нравится то, что начало этой истории, его истории, судья ведет со слов Хенсу. Старший Чон последовал примеру своего бизнес-партнера, Ким Тэхена, который, в отличие от самого Хенсу, отделался до абсурдного смешным наказанием всего в два года тюремного заключения, и решил раскрыть преступления собственного сына, оказав тем самым содействие следствию, чтобы уменьшить свой срок. Когда Гук узнал об этом, эмоции, вспыхнувшие у него в груди, сумел бы понять разве что один из отпрысков греческого Кроноса.       Отец часто говорил Чонгуку, что он поймет, почему они уехали из Пусана, как станет старше. Стоя за трибуной, по левую сторону от судьи, юноша, одетый в оранжевую робу, понимал лишь то, что не был готов узнать это. Чтобы избежать наказания за растрату, Хенсу, в прошлом биржевой маклер, сбежал из Кореи к своей любовнице из штатов, прихватив с собой сына. Для всех мужчина представлялся вдовцом, и даже Чонгук считал свою мать мертвой из-за какой-то тяжелой болезни, однако правда оказалась несколько иной: после того, как госпожа Чон сдала своего мужа властям (супруги, мягко говоря, не ладили между собой), ее принудительно госпитализировали в психиатрическую лечебницу с обострением старых симптомов — женщина страдала смешанной формой шизофрении.       Из-за названного недуга, который передался Чонгуку от матери по наследству, некоторое время ему пришлось провести в больнице, потому как заседание было бы невозможным в его исходном состоянии — это опасно для других и для самого парня. Как долго он не был в относительно здравом уме? С самого детства, должно быть. На протяжении многих лет галлюцинаторный голос Бога скармливал ему, одинокому и несчастному ребенку, бредовые мысли, пестрящие ложной моралью, фантазиями о расправе и великом замысле.       Психиатр, проводивший экспертизу невменяемости юноши, установил, что у последнего развился довольно редкий вид расстройства мышления — бред мессианской миссии, характеризующийся стойким убеждением в своей божественной избранности для искупления грехов человечества. Приняв во внимание прочие симптомы, а также показания Юнги и материалы следствия, врачи-эксперты установили ему диагноз шизофрении, что обозначало ничто иное, как снятие с парня уголовной ответственности. На основании слов Чонгука с записей диктофона и камеры в допросной, большинству не приходилось сомневаться в его невменяемости.       — Цирк, — сетует Юнги, сидя на заднем ряду, когда зал в очередной раз ахает при виде фото с одного из мест преступлений.       Предъявление суду улик, указывающих на виновность подсудимого, — типичная процедура, но сегодня она выглядит особенно театрально.       — Да, — ухмыляется Намджун на соседнем сидении, — только детектива Чона не хватает.       Мин пихает того локтем, невольно привлекая внимание парочки вейстинцев. Жители Вейстина, к слову, составляли большую часть зала — это были близкие люди жертв, чьи жизни унес с собой пожар, который Чонгук устроил в «Содоме и Гоморре».       Убийца был молчалив и выглядел совсем уж вяло, что никак не сочеталось его отличной физической формой. Осознание случившегося легло на его плечи неподъемным грузом. Предательство отца, смерти обидчиков и невинных людей, болезнь, разочарование в Боге, стыд перед Юнги — все это просто не укладывалось в его голове. Юноша словно впал в ступор или глубокую апатию, отказываясь верить в то, что он действительно виновен в преступлениях, о которых здесь говорят. Профайлер же чувствовал некоторую обиду — на протяжении всего заседания Чонгук ни разу не взглянул на него. Быть может, ввиду лечения тот и вовсе забыл о нем? Или, может, он мысленно проклинал его за диктофонные записи, переданные следствию?       Если вопрос с Намджуном и Хосоком был закрыт для Юнги, то Чонгук все еще оставался одним большим знаком вопроса.       Молодой убийца тем временем необратимо принимал тот факт, что долгие годы он жил во лжи, выстроенной его собственным больным разумом. Обманы восприятия прекратились вместе с началом лечения, но осознание своего дефекта и связанное с ним чувство ущербности в случае Чонгука не поддавались лекарствам. Это злило: ему не хотелось снова быть тем запуганным ребенком из Пусана, вынужденным терпеть ненависть на каждом своем шагу просто потому, что он другой. Чонгук всматривался в лица людей в зале, искаженные то жалостью, то презрением, и видел в них отражение всего того, что делало ему больно с самого детства: разочарование, нетерпимость, непонимание и неприятие, отвращение, гнев — все то, что заставляло его возвращаться домой в синяках, получать пощечины, давить муравьев на заднем дворе и рисовать трупы восковым мелком.       В последний раз, когда Чонгук ощущал себя по-настоящему никчемным, он задыхался в соленой воде. Теперь он задыхался от злобы, не понимая, что хуже: быть осужденным ни за что или предстать жалким зрелищем в чужих глазах?       Кровь приливает к лицу юноши, его слегка потряхивает, и перед глазами все тоже дрожит, будто в городе началось землетрясение и стены зала суда вот-вот упадут от его разрушительной силы. Чонгук заводит пальцы в свои волосы, делая глубокий вздох, его взгляд, растерянный и испуганный, бегает от одного незнакомого лица к другому, а звук переключающихся фото в проекторе звучит для него как обратный отсчет. Горло сохнет, как в пустыне Гранд-Каньона, но на кончике языке чувствуется соленый привкус пролитых в средней школе слез, его веки краснеют на фоне темных глазных впадин. Находясь во власти своих переживаний, он не сразу слышит, как к нему обращается судья.       — ...освобождается от уголовной ответственности в связи со своей невменяемостью и приговаривается к принудительному лечению в психиатрической лечебнице на неопределенный срок, — во время зачитывания приговора со стороны зала гудят возмущенные возгласы тех, кто желал расправы над убийцей. — Есть ли что-нибудь, что Вы хотели бы сообщить суду? — обращается судья к Чонгуку.       — Ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей, — плюет подсудимый в возмущенную толпу, после чего полицейские уводят его прочь.