Мессия

      Высушенные осенью листья кружатся в своем последнем танце перед тем, как упасть на грязную землю, где тюремный работник сметет их в одну большую желтую кучу. Юнги, подперев голову рукой, меланхолично смотрит в серое небо через зарешеченное окно, его ресницы чуть дрожат от солнца, что светит, но уже не греет. Мин опускает взгляд на ограждение из колючей проволоки, натянутой на навершия забора, думая о том, что места тоскливее он, наверное, не встречал. Казалось, эта тюрьма находится на краю света. Дорога сюда всякий раз заставляла его чувствовать себя так, будто он вот-вот провалится в депрессию, но, как бы странно это ни звучало, оно того стоило.       Сегодняшний день обещает проходить в расслабленном темпе, и мужчина позволяет себе достать пачку сигарет из стола, где также припрятана пепельница и лимонный освежитель воздуха. Его тонкая рука без проблем проскальзывает через установленную на окне решетку, чтобы открыть форточку. Юнги курит стоя, продолжая наблюдать за тем, что происходит по ту сторону стекла: баскетбольное поле пока пустует, надзиратели у главного входа говорят, вероятно, о начале рабочей недели, а в небе, среди хмурых туч, летят, сдуваемые ветром, жалкие стайки птиц. Осенняя прохлада впитывается в кожу, от чего мужчина немного дрожит. Сквозняк гуляет по кабинету.       На первый взгляд может показаться, что заключенные — это последние люди, которые захотят общаться с психологом. Поначалу это действительно было так, но вскоре в кабинете, отведенном для Юнги, стали все чаще появляться клиенты. Они приходили настолько часто, на самом деле, что ему пришлось придумать график их приема.       По большей части его работа заключалась в психологической реабилитации: глупо надеяться на то, что преступник, и без того обозленный лишением свободы, станет вести себя иначе после отбывания срока в тюрьме, если в его восприятии не произошло никаких положительных, просоциональных изменений. Мин, разумеется, не пытается учить кого-то жизни — он лишь подталкивает заключенных к тому, чтобы придумать тот жизненный сценарий, который не приведет их в тюрьму снова. Потому все эти прокаженные социопаты так любят его — им кажется, что Юнги на их стороне. Находясь в среде общественных отбросов и злоупотребляющих своими полномочиями надзирателей, они находили в миниатюрной фигуре наивного лишь с виду психолога и понимающего друга, и принимающую мать, и строгого, но справедливого отца. Некоторые даже открыто пытались флиртовать с ним, однако сердце Мина было занято неподкупным профессионализмом и верностью своему партнеру. Никто из них, к тому же, и близко не стоял с его любимым социопатом, что год назад ушел в отставку, оставив своего бывшего коллегу, Намджуна, возиться со стажером.       Тревожное ощущение безумия проскальзывало в абсолютно размеренную, нормальную жизнь Юнги через слова людей, преступивших черту закона. Работа для него — это чистой воды сублимация, способ легально прикоснуться к чему-то глубоко противообщественному, первозданному, как страх, и животному, как убийство, и не понести за это никакой уголовной ответственности, возвращаясь вечером в теплую квартиру, а не промозглую камеру. Ему, склонному впадать в печаль, было жизненно необходимо щекотать свои нервы. Отсюда становится очевидным, что особый интерес он питал к осужденным за убийство, как, впрочем, и раньше, однако риск, которому Мин подвергал себя каждый день, никак не мог аннулировать ту потребность, что мужчина даже не мог назвать.       У него есть все: надежный партнер, который готов получать его ласку и заботу, отдавая все то же в двойном объеме, работа, что не наскучивает, крыша над головой, деньги в бумажнике, толковый супервизор и бокал вина субботним вечером, а не литровая бутылка в понедельник, открывающая запойную неделю. Что еще нужно, черт возьми?       Чувство собственной целостности.       Чувство настолько хрупкое, что кажется эфемерным, для Юнги уж точно. Психотерапевт доказывает ему, что пустота внутри никуда не исчезнет с ходом времени и с ней придется научиться жить. Мин, конечно же, понимает это, будучи психологом, и все же не один час личной терапии был потрачен на то, чтобы он перестал воспринимать игнорирование своих переживаний как адаптацию к ним. В конце концов, мужчина сумел найти способ дать выход поселившемуся в голове хаосу или же той самой нужде, которой он не мог дать названия, хотя имя для нее было очевидным.       Каждую пятницу, после работы, Юнги задерживается примерно на полтора часа, говоря Намджуну о том, что за неделю у него накопилось слишком много бумаг, которыми он не хочет заниматься на выходных. Дело в том, что Мин просто не может объяснить ему, зачем, на самом деле, каждую пятницу он едет в бизнес-квартал Бельведера. Его маршрут неизменен: всякий раз Юнги проезжает мимо дома, в котором чуть более года назад была жестоко убита женщина средних лет, — риелтор выставил его на продажу, но, ожидаемо, никто до сих не решился купить жилище с такой репутацией. Дальнейший его путь лежит через дом четы Робертс, которому предшествует грязный пляж, укрытый тростником и хвощами. Мин не испытывает особых эмоций на этом этапе — в нем лишь разогревается вдохновение.       Каждую пятницу после работы Юнги словно впервые находит себя, сидя за мануалами роскошного органа в церкви, где оставил часть своего детства человек, который проложил между ними пропасть Великого каньона.       Каждую пятницу он находит себя и вновь теряет, падая в эту пропасть.       Никто, вообще-то, не разрешал Юнги играть здесь, но, заслышав его музыку, местный пастор решил, что каждый говорит с Богом по-своему. Должно быть, это была его молитва. К тому же, мужчина неплохо справлялся с тем, чтобы выбивать пыль из старых труб инструмента.       Мин удивился, когда понял, что его руки по-прежнему помнят клавиши, — ничто не сравнится с чувством падающих на клавиатуру пальцев, перемежающихся с одной октавы на другую, будто мощная пружина. Этими же руками он запер себя в храме, что держал свой купол, расписанный изнутри многообразием святых ликов, на высоких колоннах, украшенных золотом. Статуи двенадцати апостолов внимали его тревожной музыке, пламя свечей испуганно вздрагивало, когда он шел меж скамьями, разгоняя ветер подолом пальто, и никто не смел сказать ни слова, когда он садился за величественный орган вопреки раболепской ничтожности человека перед Богом.       Он играл, ощущая пожар наваждения на кончиках своих пальцев, играл, пока дистальные фаланги не начинали болезненно давить на нежные подушки, оставившие след своих отпечатков на клавишах. Примерно в этот же момент — момент священного страдания, понятного одному лишь Юнги и скорбным иконам в золоте, — он, несмотря на то, что все уже ушли из церкви, чувствует спиной, как к нему подкрадывается тень воспоминания, жаждущая пробраться своими призрачными руками под его пальто и вглубь средостения, уцепившись за хребет и грудину, чтобы измучить их обоих.       Заканчивая свое выступление, Мин оборачивается, каждый раз надеясь застать воочию этого тоскливого призрака, но так не находит никого позади себя, ведь он уже внутри его холодной, неприкаянной души. Он согревал ее своим присутствием и позволял ей проникать глубоко в себя.       Храм — тело юноши с крыльями на спине. Бродя по нему, Юнги чувствует себя неисправимым фанатиком. Он задирает вверх голову, глядя на купол, где неизвестный ему художник распушил крылья ангелов, запечатлев своей кистью их первозданную невинность, но не замечает этого всего — Мин видит большие бледные руки, в которые въелась черная краска тату-машинки, повторяющая контур струящихся тканей, курчавых волос и вздернутых к светящемуся нимбу перьев. Юнги опускает взгляд на закрытые стеклом реликвии в виде Святейшего Сердца Иисуса Христа, но они отражаются в его глазах широкими ладонями; в его ушах стучит объятая чернильным огнивом мышца, вытатуированная на крепкой груди, и этот стук раздается эхом по всей капелле.       Однако сегодня не пятница, а всего лишь ленивый понедельник.       Новый порыв ветра проносится с характерным воем, и Мин испуганно дергается, когда в этот же момент кто-то стучит в дверь его кабинета. Он бросает сигарету в недопитую чашку чая и брызгает повсюду освежителем воздуха. Странно: его первый клиент должен был прийти гораздо позже.       — Доброе утро, — не очень приветливо бросает охранник, закрывая за собой дверь. — У Вас сегодня новенький — замкнутый тип, но признался, что очень хочет повидаться с Вами.       Этот надзиратель еще с первых дней работы запомнился Юнги своей исключительной грубостью, потому он саркастически нарек его жертвой Стэнфордского тюремного эксперимента.       — Что это значит? — хмурится Мин, чуть морща нос от приторного цитруса, осевшего в воздухе.       — То и значит, — усмехается мужчина, по-звериному обнажив десна. — Говорит, ему нужен психолог — больно нежный, как по мне. Ну, Вы знаете это современное поколение: каждый третий страдает, — он берет последнее слово в кавычки, — аутизмом, каждый второй собирается сменить пол, а каждый третий...       — Достаточно, я все понял — перебивает охранника психолог, вежливо улыбнувшись, несмотря на свое внезапно возникшее раздражение. — За что он здесь?       — Ни с того ни с сего напал на полицейского в Вейстине с ножом. В участке говорил, мол, ненавидит копов, но в тюрьме, как ни странно, оказался подчиняем режиму. Много строит из себя, если Вас интересует мое мнение, — горделиво сообщает надзиратель.       — Вот как, — в голосе Юнги чувствуется легкое разочарование. — Впервые у нас, я прав?       — Да, но есть подвох, — злорадная ухмылка. — Около года назад он был освобожден от уголовной ответственности, потому что у него съехала крыша... Короче говоря, шизофреник в ремиссии.       — Похоже, врачи сделали все, что могли... — вздыхает психолог. — Что он натворил год назад?       — Вам понравится, — снова скалит зубы охранник, кладя руку на дубинку за ремнем, — серия убийств.       — Думаете, я люблю убийц? По-Вашему, я лишен всякой этики и морали? — Мин вопросительно изгибает бровь.       — Иначе Вы бы не стали работать здесь, — осаждает его надзиратель. — Маньяка может понять лишь такой же маньяк.       Юнги вынужден молча согласиться.       — Вы забыли закрыть окно, — говорит напоследок мужчина. — Я приведу нашего парня — ожидайте.       Эти жалкие несколько минут ожидания проходят для психолога в напряжении настолько невыносимом, что он не мог спокойно усидеть на стуле. Приложи его пальцы к клавишам — и получишь «Лестницу дьявола» Лигети в tremor.

«...признался, что очень хочет повидаться с Вами».

«Около года назад он был освобожден от уголовной ответственности, потому что у него съехала крыша...»

«...серия убийств».

      — Привет... — за дверью вдруг раздается до боли знакомый голос, и в комнату робко заходит высокий молодой человек. — То есть здравствуйте, — тут же поправляет себя юноша.       Парень держит в руках широкий альбом для набросков, его запястья скованы наручниками. Кажется, он стал еще больше с момента их последней встречи — ткань оранжевой робы заметно натянулась на его груди, руках и ногах. Чонгук обрезал несколько сантиметров волос, и теперь их концы игриво завивались у уголков его пухлых губ. Несмотря на тело Аполлона, он был застенчив, как Венера. Монструозный снаружи и деликатный внутри — таким он был.       — Чонгук, — на лице Юнги не двинулась ни одна мышца, он не верил в реальность происходящего и словно бы впал в ступор. — Можно на «ты».       Тот кивает головой и выглядит не менее растерянно, чем сам Мин.       Для Чонгука мужчина почти не изменился за год: все тот же слегка опечаленный взгляд, та же бледность кожи с легким румянцем на округлых щеках, та же привычка сутулиться. Чон хотел запустить свои пальцы в локоны его волос, прикоснуться к его жилистым рукам, вспомнить его запах. Чем больше желаний возникало в голове юноши, тем сильнее становился налет собственничества на них.       — Присаживайся, Гук, — мужчина опускается на свое место и откидывается на спинку стула, не зная, с чего начать их разговор, хотя представлял его столько раз, что в этом было бы стыдно признаться. — Как твои дела? Мне казалось, ты проходишь принудительное лечение...       — Оно подошло к концу несколько месяцев назад, — поясняет Чон, опустив взгляд в пол, — и с тех пор дела идут ужасно. На самом деле, они никогда не шли хорошо, — усмехается Чонгук, чтобы боль, которая живет внутри него долгие годы, не отпугнула единственного человека, которому он может довериться.       — Расскажи мне все, — просит Юнги, мысленно упрекая себя за нетерпеливость.       Для Чонгука, однако, такой живой интерес к его личности становится облегчением. Он желал этого с эгоцентрической жадностью, но, по его мнению, совсем не заслуживал.       — Разве ты не ненавидишь меня?       — Ты бы не решился на встречу со мной, если бы был уверен, что я действительно ненавижу тебя.       Чонгук кусает губы, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Его глаз нервно дергается — побочный эффект лечения. Из-за того, что его заболевание имело столь длительное течение, врачам пришлось повозиться с тем, чтобы помочь ему. Высокие дозировки антипсихотического препарата привели к неврологическим осложнениям, поэтому глаз юноши непроизвольно подрагивал время от времени.       — Я... я так многое хочу рассказать, но, как и всегда, совсем не знаю, с чего начать. Мне так стыдно. Каждую секунду своей жизни я чувствую лишь стыд и презрение к себе.       — В таком случае ты отличаешься от большинства заключенных здесь — им не знакомо чувство вины, стыда и раскаяния, — Юнги надеется, что юноша почувствует себя более расслабленно, узнав, что его не приравнивают к остальным преступникам. — Мы испытываем стыд, когда нам кажется, что мы поступили не так, как должны были. Что ты сделал не так, Гук?       — Все, — обреченно произносит Чонгук. — Я всегда все делал не так.       — Что, например?       — Я помню, как у меня никогда не получалось заставить отца по-настоящему гордиться мной. Он всегда находил повод придраться ко мне, потому что у меня ничего не выходило так, как надо. Например, накормить крокодилов, которые жили у нас дома. Он вечно злился на меня из-за этого — я был бесполезен, хотя столько раз пытался.       — Ты думаешь, он правильно поступал, когда наказывал тебя за это?       — Да.       — Будь ты отцом, Чонгук, ты бы заставлял своего сына кормить крокодилов?       — Нет, это опасно...       — Тогда зачем ты оправдываешь своего отца за то, что он подвергал тебя опасности?       Чонгук молчит, принимая к сведению этот риторический вопрос. Он всегда чувствовал себя легче благодаря словам Юнги, и этот раз не стал исключением.       — Ты стыдишься не потому, что сделал что-то не так, — продолжает психолог, — ребенок не знает, что является правильным, пока родитель не объяснит ему это. Так, твой отец и, полагаю, мачеха тоже, вложили в тебя одно лишь презрение, потому что... — Мин делает небольшую паузу, пытаясь подобрать наиболее понятную формулировку. — Потому что некоторые люди просто не умеют любить, ведь никто не научил их этому.       — Когда я вышел из больницы, мне захотелось навестить моего отца в тюрьме... Он не сказал мне ничего, кроме... кроме того, что больше я ему не сын, — Чон говорит с придыханием, его глаза краснеют, — что я разрушил его жизнь...       Юнги замечает, как юноша пытается сдержать слезы, и его накрывает волной сопереживания, от которой он и сам готов расплакаться.       — Ты можешь плакать при мне, — мягко произносит мужчина. — Человек, который научил тебя подавлять слезы, никогда не любил тебя безвозмездно, Чонгук. Он разрушил твою жизнь, прикрываясь ролью отца.       — Наверное, поэтому мне стало немного легче, когда я понял, что больше не увижу его, — неожиданно говорит Чон, растирая веки скованными запястьями. — Мне понравилось, что больше я от него не завишу, но... быть свободным — это так одиноко. Мне кажется, это неправильно — уйти из его жизни. Мне кажется, я должен вымаливать прощения, несмотря на то, как это больно... — Чонгук тихонько всхлипывает, с его подбородка капает слеза.       — Тебе кажется, — пытается разубедить его Юнги. — Это твоя жизнь, Гук, и тебе решать, как ее прожить: заботясь о своем комфорте или о комфорте других. Если ты не хочешь просить прощения, ты не должен делать это, наступив себе на горло. Хенсу никак не изменится после твоих извинений, какими бы искренними они ни были, поэтому легче с ним тебе не станет. Потраченные впустую силы, — заключает Мин.       — Поэтому ты уехал из Кореи, — Чонгук вздергивает подбородок, пытаясь разглядеть в чужом лице подтверждение своей догадке, — чтобы проще было не налаживать отношения с родителями.       — Мне казалось, мы говорили о тебе, — мягко замечает Юнги.       Разумеется, мальчишка прав, но знать ему об этом вовсе не обязательно. Ровно как и Юнги, по мнению Чонгука, не следует знать о том, что о некоторых совершенных им вещах он вовсе не жалеет. Например, о том, как он прижимал его к себе, лежа на грязном матрасе, или о том, как он собирал для него цветы пустыни.       — Нам придется говорить о тебе тоже, — настаивает Чон, — потому что ты — часть моей жизни. Я оказался здесь не просто так...       — Да, ты нарушил закон и должен отбыть свое наказание.       — Я хотел, чтобы меня посадили сюда, потому что узнал, что ты работаешь здесь. Ты нужен мне.       — Зачем я тебе? — непонимающе спрашивает Юнги, жалобно сводя брови к переносице.       — Мне больше не к кому идти, — просто отвечает Чонгук. — Мой отец ненавидит меня, как и весь Вейстин. Никто не берет меня на работу, никто не может даже смотреть на меня, — он поджимает губы, в который раз осознавая унизительность своего положения. — Меня не могут держать в больнице вечно, но среди нормальных людей мне делать тоже нечего... Мне жаль, правда жаль, но, — Чон пристально смотрит на мужчину, пытаясь приковать его к стулу своим взглядом, — у тебя не получится уйти от меня. Я просто не позволю тебе уйти снова — ты единственный, кто меня понимает, единственный, кто может мне помочь.       Это не угроза — скорее констатация факта.       Юнги резко встает со своего места и отворачивается к окну, сложив руки на груди. Чонгук не может быть его клиентом из-за их прошлого, не говоря об очевидной привязанности между ними обоими. Мин должен передать его другому психологу. Только он не хочет. Мужчина винит себя за свой непрофессионализм сейчас, ему стыдно за свое любопытство и за то, что оно позволяет ему преступить черту дозволенного. Мессия был и будет только его клиентом. Он знал о нем больше, чем о самом себе, и банально ревновал к другим специалистам.       Чонгук осторожно подходит к психологу. Его глаза покраснели и опухли от недавних слез, у Юнги же лицо словно онемело от наплыва противоречивых мыслей и желаний. Они стоят плечом к плечу, наблюдая за птицами, что летят на юг, отчаянно борясь с ветром. Чувствуя напряжение во всем своем теле, Мин, дрожа от беспокойства, собирается снова взять пачку сигарет в столе, но Чон перехватывает его запястье.       — Мы еще не закончили, а ты уже тянешься за сигаретой.       Чонгук вручает ему свой альбом, чтобы отвлечь. Юнги открывает первую страницу, вглядываясь в тонкие линии, изображающие точно такого же серафима, как на шее у Чонгука. Глаз ангела словно выпадал из перьев, расположенный прямо на его адамовом яблоке.       Мин перелистывает страницы альбома, исследуя черно-белые рисунки людей, ангелов и демонов, замерших на бумаге в хаосе библейских сюжетов. Эти иллюстрации, в своем исполнении ничем не уступающие Гюставу Доре, Чонгук самокритично называет бессмысленными, и Юнги послушно пролистывает их, оказываясь на тех страницах, где Чон изобразил свои ночные кошмары в попытке избавиться от них.       Точечные рисунки настоящих мест преступлений заставляли кровь стыть в жилах: клыкастые пасти крокодилов, истерзанная человеческая плоть, глубокие раны, безжизненные в жутком смысле слова лица; кровь, переполняющая страницы альбома, словно капала с кончика карандаша, которым юноша рисовал это. Нежная тушевка грифелем легла на гладкую бумагу синяками и следами побоев.       — Я пронизан сожалениями, — тихо произносит Чонгук, пока Юнги, словно завороженный, с боязливой аккуратностью изучает проклятый предмет искусства. — Это преследует меня во снах, — Чон отсылается к совершенным им убийствам, — и мне кажется, я заслужил это. Я наказан тем, что никогда не смогу искупить свою вину, ведь мертвым ни к чему раскаяние.       Мессианский бред остался в прошлом, но Чон так глубоко впитал в себя тексты священнописания, что уже не мог изъясняться в другой манере. Юнги скучал по этому — никто в его окружении не говорил так.       — Ты не осознавал своих действий, — Мин заглядывает в красные глаза юноши, — и не мог их контролировать. Ты — не твоя болезнь, Чонгук.       — Люди в Вейстине не понимают этого, — Чон грустно усмехается, шмыгая носом. — Однажды меня приняли на неофициальную работу, но это оказалось обманом — работодатель избил меня в подсобке тем же вечером. За то, что его ребенок умер в пожаре, который устроил я, — объясняет он, судорожно глотая воздух в преддверии плача. — Не так давно кто-то спустил колеса моей машины и разбил в ней стекло. На мой телефон постоянно приходят сообщения с анонимными угрозами, а полицейские лишь разводят руками, не понимая, чего я ожидал... — Гук упирается лбом в решетку на окне, устало прикрывая веки. — В тюрьме мне будет лучше. К тому же, здесь есть ты...       Юнги качает головой, осуждая каждого, кто несправедливо обошелся с Чонгуком. Казалось, все грехи человечества упали на плечи несчастного, больного мальчика, к которому ему не следовало привязываться.       — Мы не в силах избавить людей от их невежества, Гук, но мы можем изменить свое отношение к этим людям. У нас есть особые программы реабилитации заключенных — я помогу тебе с работой, когда тебя выпустят, — психолог закрывает альбом для набросков и ободряюще хлопает Чонгука по плечу, тепло улыбаясь.       Он не доходит до страниц в середине, которые парень фанатично изрисовал его портретами и прочими, менее приличными изображениями. Чонгук знал, что у Юнги есть другая жизнь, но не испытывал сомнений относительно своего особого места в его рабочих часах. Они не оставляли друг другу выбора.       — Мы встретились в странный период моей жизни, — говорит Чон, глядя в глаза напротив с такой печалью, будто ему жаль, что он принес свое существование в жизнь Юнги и теперь они необратимо связаны. — Ты не представляешь, Юнги, как бы мне хотелось начать все сначала, с чистого листа... Я больше не могу быть Мессией, не хочу, чтобы моя болезнь говорила за меня, не хочу...       — Посмотри за окно, Гук, — психолог кладет свою руку поверх скулы парня, легонько поворачивая его голову. — Туман отрезал нас от цивилизованного мира. Мы находимся посреди одного большого «нигде», где компанию нам составляют лишь такие же потерянные люди. Твой чистый лист — за решеткой этого окна, но заполнять его будет удобнее за столом в моем кабинете, так что вернись на свое место и позволь мне помочь тебе начать все сначала.       Чонгук, изумленный, садится напротив Юнги, пока тот опускается на свое прежнее место. Мин, прикрыв веки, делает глубокий вдох, а затем, взбодрившись, распахивает глаза и смотрит на юношу с испытывающим любопытством.       — Доброе утро, — улыбается мужчина, — новенький, насколько мне известно. Меня зовут Мин Юнги. Я буду Вашим психологом на время заключения. Как Вас зовут?       — Чон, — решает подыграть парень, — Чон Чонгук. Не хотите взглянуть на мои рисунки? Вам следовало бы начать с середины.