Momento vivere

Тарталья путался в буквах, когда вбивал длинные названия таблеток в поисковик. Интернет в больнице ловил ужасно, каждая страница грузилась по несколько минут, но он упорно глядел на список лекарств и сравнивал их с теми, которые видел на маленьком потрепанном экране смартфона. — Тут есть почти все, но ни по одному названию не проходят те яркие капсулы, которые обычно выдают за завтраком, не думаешь же ты, что они незаконно ввозят лекарства? — Это очень тяжело осуществимо, в больницах ведется строгий отчет о всех препаратах, так что думаю, они достают их как-то по другому, возможно, делают самостоятельно, — ответил Чжун Ли, с интересом поглядывающий на очередное изображение. — Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, какой в этом смысл? Больница не делает денег, удерживая нас тут, может быть мы реально что-то не так понимаем? Ты уверен, что тебя положили сюда с нервным срывом, а не с параноидальным расстройством личности? Парень рядом нахмурился, и Тарталья не знал, от чего тот больше помрачнел — от того, что единственный его союзник усомнился в правдивости его слов, или от того, что действительно задумался над вероятностью появления у него ПРЛ. В целом юноша шутил, когда задавал вопрос, но внутри что-то нервно щекотало, будто сердце говорило ему «верь в его веру в ваш успех», а мозг сопротивлялся с воплями «сиди на таблетках и лови очередной галлюциногенный приход, а потом езжай домой». -… Возможно, они что-то тестируют на нас, — спустя время заговорил Чжун Ли, — Лишь предположение. Но если это правда так, я даже не могу представить, что мы будем делать дальше. Вряд ли кто-то поверит словам людей из психиатрической клиники. Они одновременно глубоко и шумно вздохнули. Нельзя было судить о ситуации или дальнейших действиях, находясь в некотором подвешенном состоянии. Они могли в любой момент соскочить с этой идеи, придумать себе новую сказку, сделать вид, что ничего не было — больше всего Тарталью пугало то, что они действительно могли все это выдумать, что это — игра больного воображения. Однако ситуация не застопорилась и дальнейшее развитие событий было настолько быстрым, что парню казалось — он сиганул с места прямо в карьер, не подготовленный ко всему тому кошмару, который вскоре его ожидал. Очередное занятие было решено провести в форме открытой групповой терапии в общем зале, куда медсестры принесли художественные холсты и краски, попросив пациентов отобразить на бумаге свое настроение. Тарталья в первый раз видел такую толпу народа — обычно завтракали пациенты немного в разное время, в столовой редко можно было наблюдать больше десяти-двенадцати человек за раз, а потому, войдя в комнату, сплошь и до уставленную громоздкими деревянными мольбертами, он слегка сморщился. Конечно, групповой терапией это было только на словах — в стороне стояла парочка охранников, рядом с ними мужчина почтенного возраста в белом халате, вероятно, какой-нибудь приглашенный психиатр. Будет дышать им в спины в процессе творения, глядеть на цветные пятна картин и вычислять, кого следующего заберут в закрытое отделение, ясно-понятно. — Когда вы нарисуете свои картины, мы поговорим о них, обязательно обсудим каждую, — сказала медсестра, и отошла в сторону, словно вырываясь из цепких взглядов пациентов. — Что думаешь рисовать? — спросил у него Чжун Ли, с легкой руки выводя карандашом примерный набросок будущего произведения. — Понятия не имею. Настроение так себе, но если я закрашу весь холст черной краской, это явно не пойдет на пользу моей медкарте. Так что просто нарисую яблоко. — У тебя же плохое настроение? — Это будет очень недовольное яблоко. Ху Тао, двумя рядами дальше, начала с того, что разбрызгала краску и на себя, и на бумагу, очень хотелось верить, что это не окончательный вариант картины. Вскоре она начала размазывать масло ладонью, и только после взялась за палитру и кисти, чтобы попытаться выводить что-то мрачное, отдаленно напоминающее кривоватый ромб. Возможно, это была крышка гроба на ее художественном таланте. Все вопросы к ней отпадали разом. Парень слева от Тартальи, нервно подергивающийся, тоже приступил к работе, но смущало лишь одно — он все время косился в сторону Чжун Ли, и левый глаз его тоже пробивал тик. Итак, яблоко, — заставил себя отвлечься от окружающего парень, сосредоточившись на зеленой краске. Рисование определенно не было его коньком, но для того, чтобы нарисовать круг, а после добавить к нему листик, большого ума не требовалось, поэтому к своему заданию он приступил сразу же, без лишних набросков и чертежей. Кисть скользила плавно, масляная краска неравномерно распределялась по холсту, от чего фрукт начинал косить в бок, но все еще оставался вполне узнаваемым. Зеленый мешался с красным, красный переходил в желтый, все это странно успокаивало мысли, поэтому ракурс с недовольного яблока своевременно сместился на яблоко тревожное. Пару раз за спиной проходил приглашенный психиатр, тень его то и дело падала на холст, а потому со временем Тарталья перестал обращать внимание и на нее. Но загородившая на этот раз свет фигура никуда не делась, она продолжала шататься и мешать, поэтому молодой человек обернулся, чтобы выяснить, в чем, собственно, дело. И заорал так, что весь зал вмиг замолк, а Чжун Ли едва шею не свернул, резко повернув голову в его сторону. Над ним громоздился силуэт того самого нервного парня, он глядел пристально, не отрывая магнитных глаз, стоял практически вплотную и очень сильно пугал. Кисть в его пальцах взметнулась вверх, чтобы впоследствии быть воткнутой в чужой холст. Холст было совершенно не жалко, а вот глаз, в чью сторону кисть метилась, даже очень. Парень вовремя успел отвернуть голову, уходя из-под сильного прицельного удара, а после оттолкнул пациента, завалившегося спиной на мольберт стоящего позади. И с этого момента началась непонятная потасовка. Парень, поднявшись, практически сразу подлетел обратно, предпринимая еще несколько попыток ударить или пнуть, но каждую из них пресекал либо сам Тарталья, либо Чжун Ли, встающий перед лицом Тартальи и словно бы прикрывавший его тело. — Успокойся, слышишь, успокойся! — просил он, сдерживая чужие руки и голову, в поиске своего соперника мотавшуюся из стороны в сторону. — Где он? — с охватившей разум яростью спрашивал Тарталья в ответ, беспрерывно пытаясь вырваться так, чтобы не навредить еще и самому Чжун Ли. Правую руку кольнуло вспышкой боли, простояв еще некоторое время в чужих связывающих объятиях, Тарталья почувствовал, как невесомость захватила тело, захотелось осесть на пол, потому что ноги практически перестали держать его. Чжун Ли не собирался отпускать ослабевшего парня, но подоспевшая охрана расцепила их насильно, последнее ощущаемое касание пришлось на кончики пальцев, в голове промелькнуло что-то вроде «мы оказались слишком близки», после чего разум окончательно погас. *** Казалось, что тут сумерки были бесконечными. Несколько раз он возвращался в сознание, но было совершенно не ясно, проходило ли между пробуждениями несколько минут или несколько дней, потому что единственное, чего ему хотелось по-настоящему — заснуть и больше не просыпаться. Когда организм окреп настолько, что сил хватило даже на сидячее положение у изголовья кровати, Тарталья уставшими глазами оглядел помещение вокруг себя, не с первого раза соображая, где он вообще и что он тут делает. Образы всплывали мутные и нечеткие, голова раскалывалась, если парень пытался поднапрячь память, а ощущения были какими-то вялыми. В палате он был совершенно один. Никаких острых углов, ничего лишнего — одиноко стоявшая тумба со вторым комплектом одежды и некоторые умывальные принадлежности. Окон комната не подразумевала, все окружали кристально-белые стены, казалось, что мир в одночасье сомкнулся до однотонной палаты-коробки, из которой не было ни выхода, ни входа. Делать тоже было особо нечего, а потому молодой человек улегся обратно на кровать, сворачиваясь калачиком и прижимая колени к груди, чтобы почувствовать некоторое тепло. От всего вокруг сквозило холодом, и чтобы не видеть пустоты, Тарталья снова закрыл глаза, пытаясь опять уснуть. Вышло у него или нет сказать было тяжело, время текло как-то медленно, а возможно и не текло вовсе — находиться там, дышать там было одним сплошным мучением. И это мучение тоже казалось бескрайним. Когда он краем уха уловил металлический звук открываемого замка, ресницы уже слиплись от сонного марева и слез, поэтому поднялся с постели парень не сразу. — Как вы себя чувствуете? — спросил его мужской голос, и тот самый психиатр, что наблюдал за ними, вошел в поле зрения Тартальи, — Вы, молодой человек, устроили настоящий погром, так что нам не оставалось ничего иного, кроме как перевести вас на время в закрытое отделение. В любом случае во всем надо уметь искать плюсы — теперь у вас нет соседей. «Да какой же это плюс», — подумал Тарталья, вспоминая обеспокоенный взгляд Чжун Ли, но вслух сказал совершенно иное: — Второго тоже посадили сюда? Или он остался с остальными? Это было бы крайне несправедливо. — О чем это вы? — приподнял брови мужчина. — Я говорю о том типе, что попытался пронзить мою голову кисточкой, и я уверен, эта кисточка осталась бы в его глазу, если бы меня не остановили. — Видите ли, молодой человек, — начал говорить мужчина, попутно записывая что-то в карманный блокнот, — Посреди зала вы неожиданно испортили свой холст, проткнув его насквозь, после чего опрокинули чужой мольберт на его владельца и принялись буянить, если бы не другой пациент, удержавший вас на месте, вы могли бы кому-нибудь навредить. Мы вкололи вам успокоительное и оставили полежать тут на несколько часов, пока вы не придете в сознание. Теперь я в целом вижу масштаб проблемы, в ближайшее время я лично проведу с вами беседу, в ходе которой мы установим иной курс лечения, чтобы помочь вам в скорейшем выздоровлении. Тарталья молчал, уставившись в пол взглядом, и нервно сжимал край матраса. Как он мог не догадаться до того, что причиной всего является он сам? Неужели Чжун Ли был не прав, и отсутствие таблеток сделало его состояние более плачевным? А стоило ли вообще доверять Чжун Ли в этом плане? Вопросы, один хуже другого, всплывали в голове, не оставляя места для ответов, думалось тяжело. — Вам есть, что мне сказать? — спросил его напоследок врач, но парень лишь молча отрицательно покачал головой, если он не мог сформировать мысли, то как же должен был суметь облечь их в слова? — Что ж, в таком случае медсестры заберут вас на ужин и расскажут о ежедневном расписании. Как вы понимаете, прогулки на свежем воздухе для вас теперь закрыты, но не отчаивайтесь, наш коллектив обязательно о вас позаботится. Дождавшись согласного кивка головой, врач вышел из палаты и закрыл за собой дверь, а спустя время за парнем и правда пришли медсестры, чтобы вывести его из палаты в узкий коридор, как и всех прочих пациентов. Они построили их в колонну и общим скопом отвели в столовую, усаживая за маленькие столы, на большом расстоянии стоящие друг от друга. Когда перед Тартальей опустилась тарелка с тушеной капустой, он дрожащими пальцами схватился за вилку, и не дыша запихнул все в рот, расправляясь с едой быстрее, чем сидящие рядом пациенты. На них он тоже старался особо не смотреть после случайно брошенного взгляда в чужую сторону. Парень хватал капусту пальцами, разбрызгивая странный бульон по столу, а после впихивал ее с такой силой, что, казалось, пальцами пробирался до самого кадыка. Было невероятно мерзко, но медсестры не реагировали совершенно никак, должно быть, для них это стало привычной картиной. Где-то слева слышалось громкое чавканье, позади, за спиной, прерывистые звуки кашля, словно пациент не ел, задыхался дурацкой капустой, шумы в общем и целом сводили с ума, но вставать из-за стола было нельзя, а потому приходилось молчать и терпеть до тех пор, пока с едой не расправится большая часть народа. — Господин Гуй обычно назначает лекарства исходя из состояния пациента, вам пока будут вкалывать их внутривенно, так что ожидайте, когда вас заберет кто-нибудь из медсестер, — произнесла одна из женщин, стоявшая в стороне, увидев, что Тарталья сидит в полном бездействии. — Сколько сейчас времени? — обратился он к ней и, услышав о семи часах вечера, немного приуныл. Наверняка в этот момент в его предыдущей столовой Ху Тао, Чжун Ли и прочие знакомые собрались за одним столом, чтобы поесть нечто более питательное, чем та порция, что дали ему тут. И Чжун Ли, вероятнее всего, получит нового соседа, у которого совершенно точно не будет таких же красивых веснушек на лице и с которым определенно нельзя будет поговорить о… О том, о чем они в принципе говорили. Молодой человек мучал себя своими же представлениями о той сказочно-никакой жизни, которая была у него вчера, и о ужасно-никакой жизни, которая будет теперь. Если слова Чжун Ли и были правдой, то он определенно предпочел бы провести остаток своих дней в том больничном крыле, у окон которого похоронена мертвая крыса, и со стороны которого волны бьются о прибрежную гальку. Прожить еще десяток лет в одной палате со своим соседом казалось прекрасной перспективой, они могли бы продолжать гулять зимой в загоне двадцать на двадцать метров, питаться пресной больничной едой и никогда не видеть дорогих людей, оставшихся в реальном мире. Ужасно, просто ужасно. Тарталья встряхнул рыжей копной волос и скинул с себя оковы уныния. Он ни за что не позволит себе остаться тут навсегда. Жить за стеной, отделяющей его от парня с золотыми глазами, и тем более находиться в месте, отделяющем его от свободы. Во всем надо было искать плюсы, и главным плюсом было то, что где-то тут держали Кэйю, состояние которого на данный момент было для Тартальи полной загадкой. Обязательно нужно было его отыскать и лично спросить, что же с ним происходит, а потом вместе придумать план, не такой провальный, как предыдущий, если абстрактные дальнейшие действия вообще можно было назвать планом. — Поднимайтесь, время пить лекарства. Тарталью, вставшего вслед за остальными, поймали цепкие женские пальцы, а после потянули за собой, в медицинский кабинет. Если препараты все время будут давать внутривенно, он опять вернется к непонятным галлюцинациям, крошащим мозг, но в этот раз шанса улизнуть от их приема не будет. Что с ним станет такими темпами тоже было неясно, оставалось лишь надеяться, что вскоре шприц вновь заменят таблетки. Укол ставили в то же место, которое полыхнуло болью при предыдущем отключении сознания, кожа там слегка пульсировала. — Та-ак, мы закончили. Жду тебя завтра в то же время, — сказал ему улыбчивый мужчина, после сделал пометку у себя в бумагах и попросил подозвать следующего пациента. Выходя из кабинета, Тарталья с этим самым пациентом как раз и столкнулся — девушка подняла на него взгляд, а потом ликующе вскрикнула, словно сорвала огромный куш. — Это ты! Я знала, знала, что рано или поздно ты к нам присоединишься! — ее толкнули в спину, заставляя идти вперед, но та до последнего смотрела в его сторону, все сильнее и сильнее взворачивая шею, — Ты ни секунды не пожалеешь о своем выборе! «Если бы у меня был выбор», — подумал Тарталья, — «Я бы скорее присоединился к католической церкви, чем вступил в ваш культистский кружок.» Обратно до палаты он добрался без приключений, до сна оставался еще час, но под воздействием лекарств усталость нападала быстрее, в сон сильнее клонило. Забавно было то, как невероятно оказался точен во всем Чжун Ли, и в том, что это место было намного хуже тюрьмы, и в том, что отсюда нет выхода. Нельзя было в нем сомневаться, определенно нельзя было, но когда ты сомневаешься в себе и окружающей тебя реальности, не верить кому-то еще было вполне нормально, даже если этот кто-то заслуживал доверия больше, чем все остальные люди. Повертевшись с боку на бок, Тарталья, в конце концов, нашел наиболее удобную позу, которая позволяла не растрачивать лишнее тепло и сберечь спину от дальнейших болей. Он закрыл глаза. И открыл их спустя время, когда свет над головой уже погас, и комната погрузилась в полумрак. В слабом белом свечении нельзя было разглядеть ни рук, ни ног, однако откуда же взялся сам неяркий источник?.. Осторожно повернувшись на боку, юноша краем глаза увидел нечто, отдалено напоминающее худую мальчишескую фигуру, что при более четком рассмотрении оказалась полупрозрачной дымной тенью. Тень колыхнулась в воздухе, поворачиваясь лицом к замершему в страхе Тарталье, а потом они вместе, кто беззвучно, а кто во весь голос вскрикнули от испуга. Тарталья успел зажать свой рот рукой, а тень и не пыталась себя остановить, мальчишка безумно заметался из стороны в сторону, словно пытаясь выбраться из маленькой больничной палаты. — Ты… Ты кто? — нервно сглотнув, спросил у него Тарталья, сжимая руку в кулак. — Это я должен спросить у тебя, кто ты! — так же нервно ответил ему парень, и они оба отодвинулись друг от друга настолько далеко, насколько позволяло четырехметровое расстояние от стены до стены. — Я вроде как пациент, а ты? — вновь спросил Тарталья. — А я вроде как… Послушник, — сказал полупрозрачный юноша, убирая с лица упавшие пряди волос. Тарталья замолчал, оглядывая того с ног до головы, но ничего странного в нем не обнаружил, если не считать того, что тот был мертвецки бледен, причем в буквальном смысле слов. — Чего ты так на меня смотришь, а? — неожиданно взъерепенился послушник, — Ты чего тут делаешь поздно ночью? Если тебя поймает кто-нибудь из старших жрецов, тебе несдобровать, понимаешь? Как ты вообще сюда забрел, Дом ведь закрывают на ночь! — Возможно, я тебя удивлю, но дурка работает круглосуточно, в любое время дня и ночи. — Какая «дурка»? Ты вообще о чем? Погоди, кажется, я слышу чьи-то шаги… Тарталья прислушался и тоже уловил этот звук краем уха, но никак не мог понять, откуда он идет. Шаги были громкими, гул эхом отлетал от стен, и с каждой секундой становились все ближе и ближе. — О нет! — испугался новый знакомый, оборачиваясь в сторону Тартальи. Лицо его исказилось, исплавилось, будто бы кожа вмиг стала лишней, чужой, обвисла и прогнила. — Ты уже не успеешь спрятаться, прости, — хныча, пролепетал напоследок мальчик, а потом Тарталью вырубило. Открыл глаза он все также у себя в палате, однако вместо неяркого, легкого света его окружала кромешная тьма. *** Утренний подъем был для всех в одно и то же время, главным отличием, правда, оставалось некоторое наплевательское отношение со стороны персонала к тому, что конкретно творили их пациенты. Первым делом, выходя из собственной комнаты, Тарталья увидел, как парень напротив замотался в простыню на манер мантии или плаща, после чего переступил порог палаты, неудачно запнувшись о новый предмет гардероба. Никто и глазом не моргнул, чтобы помочь ему подняться или убрать от него несчастную ткань. За столом повторилась ситуация вчерашнего вечера, правда, хрипы сзади на этот раз стали сильнее, а после что-то тяжелое и громоздкое ударилось о стол, парень обернулся лишь за тем, чтобы увидеть, как молодой человек задыхался, выплевывая из себя остатки каши и размазывая по столу свободной рукой. Тарелка самого Тартальи моментально отъехала в сторону, он предпочел быть голодным первую половину сегодняшнего дня. Все здесь вызывало тошнотворное отторжение, даже привычные уличные прогулки были заменены нахождением с прочими пациентами в огромной комнате отдыха. Там творилась такая дикость, от которой глаза лезли на лоб. Драк не было, это правда. За происходящим внимательно следили охранники, пресекавшие любое агрессивное поведение. Но было нечто хуже локальных войнушек, ощущение складывалось, словно весь зверинец просто запихнули в общую клетку, и каждый бесился в силу своего сумасшествия. Мелькнула мысль о том, что он-то вовсе не был шизофреником, на фоне прочих Тарталья ощущался едва ли не самым адекватным. Он попытался спокойно пролавировать между девушкой, отчаянно кидающейся на стену и парнем, бесконтрольно трясущим руками, чтобы отойти к дальней стенке помещения. Однако глаза зацепились за синюю копну волос, чей обладатель сидел за небольшим столиком у окна и разыгрывал шахматную партию с самим собой. Кэйа был бледен, заметно осунулся и приобрел на пару слоев бинтов больше, чем при последней встрече, но совершенно точно был жив. И не было ничего прекраснее, чем обнять его, чтобы это почувствовать.