Momento vivere

Густой, будто сметана, непроглядный туман скрывал пейзаж за окном, казалось, что тонкое стекло спасало их от внешней опасности, которая поджидала в белой завесе. Сквозь нее можно было разглядеть неяркий, мигающий свет и отдаленный звук сирены маяка, пробивающийся сквозь толщу туманной гущи. Ни свет, ни темень. Кэйа переставил ладью на шахматной доске и Тарталья в очередной раз с содроганием взглянул на взрезанную, слегка дрожащую руку. Сердце неприятно билось о грудную клетку, переживания охватывали мысли. — Почему ты это сделал? — спросил Тарталья юношу. — Твой ход, — спокойно сказал в ответ Кэйа, а когда удовлетворенно глянул на переместившуюся фигуру, вновь заговорил, — А кто сказал, что это сделал я? — …Тебя положили в клинику с попыткой суицида, твой сосед — — Совершенно не важно, что там сказал мой сосед. Хочешь знать правду? Мне становилось гораздо лучше, врачи говорили, что еще месяц и я смогу вновь вернуться домой, лечение шло замечательно. Я лег спать после отбоя, а очнулся на следующий день в собственной луже крови, глядя на то, как санитары обматывают мои руки бинтами, чтобы хоть на время кровь перестала хлестать фонтаном. Я не… Я не делал этого, понимаешь? — Кэйа легко усмехнулся, словно они говорили не о его почти-что-смерти, а о чем-то будничном. — И что дальше? — Ты о ситуации или о моем положении? Снова твой ход. Если о ситуации, то ничего. Наложили швы, отправили сюда, запихнули в комнату и теперь водят на привязи до столовой и обратно, как собаку, каждое утро. А если про положение… Честно говоря мне с каждым днем все больше кажется, что весь мир против того, чтобы я отсюда выходил. Иногда я думаю, что проще просто сдаться и плыть по течению. — Не говори так! Боже, Кэйа, не смей так говорить. Я клянусь, я вытащу нас отсюда, чего бы это ни стоило, слышишь? Я верю, что это сделал не ты, поэтому тоже поверь в меня и мои слова. Тут происходит какая-то чертовщина, с которой я обязательно разберусь. — Чертовщина тут происходит всегда, это психушка, в конце концов. Но было бы очень славно верить в то, что ты действительно мне поможешь. Только не поддавайся всеобщей атмосфере, пожалуйста, иначе станешь кем-нибудь вроде него, — Кэйа кивком головы указал в правую сторону, не отрывая при том взгляда от шахмат. Тарталья увидел, как в глубине его глаз сверкнули слеза, но не стал акцентировать на этом внимания, глядя именно в том направлении, куда кивнул Кэйа. Там, у окна, сидел парень, не обращающий внимания ни на кого вокруг. Периодически тот покачивался из стороны в сторону, перекладывал вещи, мешал между собой большие фломастеры и хихикал над чем-то в собственной голове. Он вел себя как маленький ребенок, едва не пуская слюни. Медсестра рядом следила за каждым его действием, отойдя при том на безопасное расстояние. — Мне сказали, в прошлом месяце малыш Цзян попытался убить одного из пациентов, теперь вот, сидит там под присмотром, сам себе на уме. — Ты оскорбляешь меня, считая, что я когда-нибудь дойду до такого, — улыбнулся Тарталья. Кэйа вернул ему улыбку, спрятавшуюся в уголках губ, вертя в руках одну из битых пешек. У него не было ничего нового, чтобы делиться этим, а потому, продолжая партию, Тарталья рассказал, как он попал в закрытое отделение, и что тому предшествовало, не упуская из повествования даже сцену с дракой. Парень не мог точно знать, как друг отреагирует на эту историю, но надеялся, что тот поверит в его слова, потому что если бы и Кэйа счел его психом, это был бы край. — Ладно, ты прав, тут действительно происходит какая-то чертовщина, — без промедления среагировал молодой человек, устало приваливаясь лбом к оконному стеклу, — Ну, единственный видимый плюс — теперь мне не придется играть в шахматы одному, никто из санитаров или медсестер не соглашается составить компанию, и без меня у них приключений хватает. Туман не становился менее плотным, в бликах люстры, отражающейся на стекле, Тарталья уловил чье-то отражение. То, совсем размытое, будто легкий мазок акварели, растворилось в молочном дымке, словно его там и не было. По главным часам можно было легко отследить время — дело шло к обеду, они провели в комнате отдыха приличную часть дня, не замечая ничего за разговорами и партиями. — Мы, кстати, на этот раз еще ближе соседствуем. Парень заинтересованно промычал в ответ. — Ну, тут не так много больных, как ты успел заметить, так что палаты занимают только один этаж и делятся на блоки. Так вот, ты - в блоке для шизофреников, а я — для суицидников. Считай, соседи практически. — О, то есть если ночью я захочу пригласить тебя на свидание, поглядеть на местные красоты, стоит сделать всего три шага вперед? — пальцами перемещаясь по доске, наигранно-интригующе уточнил Тарталья. — Да-да, о том и речь, — Кэйа кинул в его руку белую королеву, ощущалось, что он наконец-то немного взбодрился, почувствовал нечто иное вместо тоски впервые за долгое время. — Стой, а если бы я жила рядом, ты бы тоже позвал меня на свидание? — неожиданно раздался чей-то голос под ухом, Кэйа вскинул на его обладательницу глаза, Тарталья откинулся на доску, подальше от чужой фигуры. Обернувшись, юноша заметил весьма и весьма знакомую девушку — культистку, что сейчас стояла у него за спиной, сложив руку сзади, и улыбалась ярче полуденного солнца, от нее прямо-таки слепило веселостью и счастьем, будто она сорвала джек-пот. — Т-ты еще блин тут что делаешь? — с замиранием сердца спросил Тарталья. — Э? Я-то? — Ну не я же. — Жду, когда она заберет меня к себе, чтобы моя душа полностью очистилась от скверны и приняла доброту и истинные знания этого мира!.. — Проще говоря, твое поклонение воздуху сочли чем-то не разрешимо-опасным и сослали сюда? — Нет, — недовольно пробурчала она, а потом вновь перестроилась на свой оголтелый лад, — Но раз теперь и ты здесь, значит ты тоже избранный! Не переживай, она любит всех своих детей, главное вкушай амбросию и верь в ее чистые помыслы! Она обязательно придет к тебе во снах, вот увидишь! — с каждым словом девушка подбиралась все ближе и ближе, она глядела на него расширившимися глазами и давила своим присутствием. Когда пыл ее утих, та продолжила болтать весь свой бред, но уже тише, то опускаясь до шепота, то переходя в невнятное лепетание. — Твоя подружка? — уточнил довольным голосом Кэйа. Ну конечно, ведь не к нему прицепилась какая-то чокнутая, не его зазывали питаться травой* и верить в высшие силы. — Клиника на самом деле творит чудеса, пришел с простудой, вышел без почки. Она себя раньше так не вела, к слову. — Тяжело в это поверить, — нахмурил брови Тарталья. Затяжную паузу между ними тремя прервал басистый голос медбрата, приказавший построиться шеренгой и пройти вслед за ними в столовую, на обед. Наверное, пора было привыкать к этому каторжничеству, иного выбора жизнь тут не предоставляла. После обеда Кэйа отправился отдыхать в свою одиночную палату, а Тарталья — бродить по всем доступным локациям, считать шагами коридор от начала до конца, и поглядывать в сторону строгих фигур санитаров, караулящих этаж и пристально за ним наблюдающих. От этих взглядов делалось как-то неуютно, потому что смотрели они на него настороженно и злобно, так, словно он уже успел кого-то убить, или, как минимум, покалечить. Потом рыжую голову посетила мысль — покалечить он и правда кого-то успел, так что их внимание было оправданным. Ну как, он, сделал это совсем не он, а тот парень, который решил убить его художественной кисточкой. Время текло совсем медленно. Юноша успел сосчитать количество окон на двух доступных этажах, посмотреть устройство дверного замка своей палаты, попытаться завести разговор с молоденькой медсестрой, которая стоически его игнорировала. Он маялся от безделья до самого вечера и успокоился лишь тогда, когда ему вкололи очередную дозу лекарств, и тело вырубилось на кровати. Сон был тяжелым, казалось, что Тарталья попал под толщу воды, в которой нельзя было сделать ни выдоха, ни вдоха. Окружающее пространство брало в тиски и сдавливало. Что-то в нем загоралось красным, и пахло приторно-сладко, балансируя на грани не-реальности. — Эй… Ты слышишь меня? — позвал отдаленный голос, — Очнись… Тарталья мотнул головой в сторону едва угадывающегося шепота, цепляясь за него, как за спасательный круг. — Ну же, просыпайся, — настойчиво тянул человек, и Тарталья, открывший глаза в кромешной темноте, столкнулся лицом к лицу с вчерашним ночным гостем, менее пугливым и более настойчивым. — А? — воскликнули они практически одновременно, потом также одновременно затихли. — Ты чего тут делаешь поздно ночью? — фраза навевала ощущение дежавю, — Если тебя поймает кто-нибудь из старших жнецов, тебе несдобровать, понимаешь? Как ты вообще сюда забрел!.. — Дом ведь закрывают на ночь? — Если ты знаешь об этом, то почему находишься здесь? Слышишь, там чьи-то шаги… Тебе нужно прятаться! — прикрикнул послушник, подрагивая от волнения. — И куда я, по-твоему, могу тут спрятаться? На потолок залезть? — Прости, — очень знакомо хныкнул мальчик, а потом растворился, будто бы его и не было, только шаги, гулу которых внимал одинокий коридор, не замедлились. Затылок словно сжало ледяной рукой. Тарталья почувствовал, как страх липкими лапами пробирается по всему оцепеневшему телу. Он резво откинулся на подушки в тот самый момент, когда человек там, за стенкой, замедлился и остановился прямо напротив его палаты, будто бы чутко прислушиваясь и приглядываясь к тому, что происходит внутри. Время шло, но звуков за пределами комнаты больше не было слышно, словно тот, за дверью, замер там и стоял неподвижно, не дыша, не переминаясь с ноги на ногу. Сон, как назло, совершенно не шел, под одеялом, в которое с головой окунулся Тарталья, было душно, но выглянуть и осмотреться парень не мог. Казалось, стоит только вылезти наружу, и он столкнётся взглядами со своим наблюдателем. Может тот уже внутри, стоит рядом с постелью и смотрит на него неотрывно? Неизвестность пугала сильнее, чем что бы то ни было на свете. Жар теплого одеяла и бесконечный страх утомили юношу, в конце концов, выпустив одеяло из рук, он устало прикрыл глаза и заснул. Во сне не приходилось волноваться о том, что с твоим реальным телом. Не приходилось думать о боли, голоде и напряжении. Он был крепостью сознания, был спасением. Во сне не нужно было испытывать страх. Особенно, если над твоим телом в реальности кто-то замер, считывая дыхание и пульс, готовясь схватить руками в тот момент, когда глаза распахнутся, чтобы всмотреться во тьму. *** Тот мальчишка не узнал его, если все это не было обычной галлюцинацией. Он пришел на вторую ночь и произнес большую часть того, что говорил ранее. Пытался спрятать его от кого-то пугающего, следующего за послушником. Называл клинику Домом… Тарталья рассеяно шлепанул ложкой по густой, не проваренной каше, и отложил прибор в сторону, силясь занять руки чем-нибудь другим. Мысли то и дело возвращались к ночному происшествию, жужжали в голове, как назойливые мухи, и сбивали малейший позитивный настрой. Кэйа, сидящий за дальним столиком, не отводил от него глаз, выглядя как-то тревожно. После завтрака времени встретиться с ним совершенно не было, так что единственная возможность пообщаться представилась лишь сейчас, они обменивались какими-то многозначительными взглядами, и вероятно, вели диалог совсем не об одном и том же. Например, кэйино похлопывание ресниц было похоже на «сегодня нас опять кормят помоями», хотя по факту значило что-то вроде «ты выглядишь изможденным, что-то случилось?». Тарталья отвечал ему медленным, усталым морганием, которое Кэйа трактовал, скорее всего, как «я устал», но на самом деле безмолвная речь шла о еде, которую хотелось просто вылить на пол. Тарталья даже попытался, но овсянка приклеилась к дну тарелки, как мертвая. Парень просидел на своем месте еще некоторое время, бессмысленно разглядывая деревянную столешницу, а потом его подняли, отводя в сторону кабинетов лечащих врачей, где вечерами вкалывали лекарство. — Сегодня у тебя назначена встреча с доктором Гуй, — сказал медбрат, когда они остановились у нужного входа, — Он ждет внутри, проходи. Тарталья, замерев нерешительно на долю секунды, толкнул дверь ладонью, заходя в светлый, просторный кабинет. Уставлен тот был не броско — одинокая кушетка у окна, большой деревянный стол посередине и шкаф за спиной сидевшего мужчины, наполненный картами больных. — А, молодой человек… Ждал вас. Присаживайтесь, — мужчина указал рукой на стул, стоящий прямо напротив рабочего места доктора. Было немного неуютно находиться под столь пристальным вниманием, его словно разрезали как лягушку на уроке биологии. — …Ага, — только и ответил парень, аккуратно приземляясь на указанное место. Доктор отвлекся на время, чтобы записать что-то в карте, а потом продолжил разговор. — Как ваше самочувствие в последние два дня? — Ощущаю вялость и усталость, неудобно спать на новом месте… — Вспышки гнева? — Они у меня и до этого не проявлялись, с чего им взяться-то. — Ваши предыдущие лечащие врачи утверждают иное. Глаза Тартальи слегка расширились от удивления, он даже подался вперед, внимательно вслушиваясь в каждое последующее слово. — Мы спрашивали у них дневники наблюдения, чтобы поставить, возможно, более точный диагноз… И данные там не очень приятные собраны. Кажется, вы были не самым спокойным пациентом? «Теперь точно не выпустят» — стремительно пронеслось в голове, — «Я…Я ведь вел себя вполне нормально, откуда тогда все это?» — Вы все еще слушаете меня? — спросил доктор, цепко осматривая Тарталью. — Да, простите. — Теперь наши встречи будут еженедельными, по всем вопросам можете смело обращаться ко мне или нашему персоналу, придется также немного изменить график приема таблеток, но вам не о чем переживать. Эту фразу в подобных заведениях говорили чаще, чем дышали. Даже начинало раздражать. Поводов переживать была уйма, на самом деле, начиная от окружающих Тарталью духов, заканчивая Чжун Ли и Кэей, с которыми в любой момент могло что-то случиться. Доктор тем временем открыл выдвижной ящик и насыпал горсть таблеток на салфетку, передавая ту юноше. — Ровно в час ты должен принимать эти таблетки, сейчас как раз самое время. Порцию будут давать за завтраком, через время внутривенное тоже заменят на них. Надеюсь на твою заботу о себе. Парень запихнул в себя лекарства, запивая все это горчащее месиво протянутым стаканом воды, а после приема вышел из кабинета, двигаясь в сторону своей комнаты. Салфетка в ладони смялась, влажная от пота. Тарталья молился о том, чтобы доктор не вспомнил о ней, не попросил выкинуть в мусорку или вернуть обратно. Того, слава Богу, совершенно не заботило, где в последствии окажется кусок бумаги. Навстречу ему шли редкие медработники, некоторые сторожевыми псами стояли у кабинетов или больничных туалетов, но на него никто не обращал как такового внимания. Их коридор с палатами точно также пустовал, воровски оглядываясь, Тарталья дошел до своей двери и торопливо просунул салфетку в замочный проем, слегка сдавливая ту пальцами, чтобы ее не было заметно снаружи. Замочная скважина вполне ладно работала, но дверь не закрывалась до конца, так что ночью молодой человек в любой момент мог выйти из палаты. В этот раз он сумеет спрятаться, если не в комнате, то за ее пределами точно. *** Послушник появился, как и ранее, посреди кромешной темноты, но, опередив все последующие слова мальчишки, Тарталья произнес лишь одно: — Нам нужно уходить отсюда, срочно. — Да кто ты вообще — — На разговоры сейчас нет времени, идем, — парень поднялся с постели, тихо пробираясь к двери и примыкая в ней ухом, чтобы послушать, нет ли кого снаружи. Но больница с приходом ночи замолкала, даже самые буйные из пациентов укладывались спать под действием препаратов, создавая тем самым абсолютную напряженную тишину. За пределами комнаты коридор тускло освещался лампочками под потолком у проходных дверей. Огромная темная яма посередине могла скрывать в своей тьме кого угодно, как живых, так и мертвых. — Не знаю, кто ты, но если сейчас мы не спрячемся, нас обязательно увидят, — едва слышно пролепетал послушник, передвигаясь ближе к парню своими полупрозрачными ногами. — Поэтому и я и сказал, что нужно бежать. С тихим щелчком отворив дверь, Тарталья поспешил в правую сторону коридора, дверь из которой вела на общую лестницу, соединяющую все этажи корпуса. Не было времени смотреть на то, следует ли за ним новый знакомый или нет, тот не издавал никаких звуков, оставалось надеяться, что мальчишка будет сопровождать его этой ночью и не исчезнет, как делал то раньше. — Стой, тут лучше пойти вниз, — тихо окликнул его послушник, когда юноша схватился рукой за перила верхней лестницы. — Почему? Призрак немного замялся, прежде чем сказать: — Я не знаю. Чувствую, что там что-то плохое происходит, не могу объяснить. Мне кажется, словно меня туда не пускает что-то, удерживает. — Тогда мы идем вниз. Контуры лестничных ступеней расплывались во тьме, не понятно было, где заканчивался очередной пролет, а где чернела его тень. Пару раз Тарталья оступался, вовремя хватаясь за железные прутья рядом, чтобы не пролететь остальные ступени кубарем. Мальчик-призрак в эти моменты очень комично «ойкал». — Ты знаешь это место куда лучше меня, что нам делать дальше? Хоть шагов позади слышно и не было, все равно на задворках создания копилось ощущение, что за ними кто-то неотступно следует. В темноте страх быть пойманным усиливался, и ладно, если бы ловили их люди… Что делать, когда тебя преследуют призраки, Тарталья совершенно не знал. — Тут нужно свернуть, где-то недалеко была келарня**. Жрицы в нее практически не заходят, не думаю, что нас станут искать там. Мальчишка пробежал вперед и скрылся за какой-то темной, неприметной дверью. Тарталья взглянул верх — они пробежали всего три этажа, но ощущение было такое, словно потолок больницы находится где-то в небесах, далеко-далеко над головой. Осознав, что немного отвлекся, юноша проскользнул вслед за дверь. Он переходил порог, ступая ногой в комнату-бездну, но когда в лицо ударил яркий, тёплый свет, глаза тут же заболели и заслезились. — Вот тут мы точно будем в безопасности, — произнес знакомый голос, но он бы таким четким и звонким, будто бы его обладатель находился очень-очень близко, будто бы его обладатель был… Живым. Мальчик-послушник, не полупрозрачный, а вполне себе четкий, идеально вписывался в пространство вокруг, словно не он был чужим этому миру, а Тарталья, замерший от неожиданности. Свечи вокруг едва заметно колыхались от пробегающего холодка, полки и столы были уставлены корзинами и прикрыты тканью сверху. Тарталья обошел послушника по кругу, ни на миг не поворачиваясь к нему спиной, а после направился к столу, с интересом оглядывая белые, льняные ткани. — Что под ними? — спросил он у призрака, борясь с желанием ухватиться пальцами за край и заглянуть внутрь. — Урожай за этот сезон. Пока мы бежали, я так и не успел спросить, что ты тут делаешь и откуда ты появился. — Мне кажется, тебе это не особо важно. Ты все равно забудешь обо мне на следующую ночь, как и в предыдущие разы. — Если бы мы виделись раньше, я бы обязательно это запомнил, знаешь? Не каждый день тебя вот так вот вырывают из молельни и куда-то тащат, так что лучше скажи правду, мне становится как-то не по себе, — мальчик поежился, обхватывая плечи руками, словно в попытке согреться. — Это и есть правда. Я думаю, что ты уже умер, — Тарталья устало вздохнул, присаживаясь на скамейку и подкладывая щеку под ладонь, жар которой жег заживающие веснушки. Он не знал, насколько хорошей идеей было говорить все это вслух. Но понял сразу же, когда увидел чужой печальный излом губ. В воздухе появился привычный, удушающе-сладковатый запах, от которого свербело в носу. — А урожай чего именно? — запоздало спросил юноша, но ответить ему было некому. Он сидел своей комнате на постели, ни келарни, освещаемой свечами, ни мальчика-призрака нигде не было. Тот не пришел ни в следующий раз, ни двумя ночами позднее. Тарталья вновь просыпался от ночных кошмаров, окруженный одиночеством.