Momento vivere

Тарталья ниже пригнулся, пальцами рук упираясь в холодный плиточный пол, и замер в таком положении практически не дыша. Парень взволнованно прислушивался к каждому шороху, к каждому шагу, сердце в груди загнанно взволнованно стучало, расходясь по телу неприятной сосудистой пульсацией. Где-то дальше по коридору открылась и хлопнула двустворчатая дверь, но обращать на нее внимания не было необходимости — в той стороне находились кабинеты и Тарталья точно знал, что со спины опасность быть пойманным ему не угрожает. Он глубоко вздохнул пару раз, переминаясь с ноги на ногу, и сильнее вжался в узкое пространство выемки, чтобы рыжую копну волос, прямо-таки полыхающую на фоне светлых оттенков клиники, не было видно. Взгляд внимательных глаз снова пробежался по рифленой поверхности дверного стекла, и, не уловив там ни признака тени, парень перевернулся, опираясь лопатками о стену, вытягивая стройные ноги вперед. Поза была не самой удобной, но притворяться заправским шпионом больше не было сил, весь последний час он только и делал, что прятался, убегал, снова прятался, обводя своего вынужденного соперника по играм вокруг пальца. От яркого коридорного света в глазах щипало, если Тарталья сильнее смыкал веки, на несколько секунд перед голубой радужкой начинали выплясывать снежные искры, тающие после быстрых промаргиваний. Где-то отдаленно, возможно, в кабинетах верхних этажей, звучали размытые разрозненные голоса врачей и пациентов. Голоса эти едва слышным эхом проносились по этажам, долетая до чужих ушей, Тарталья сосредоточился на них настолько, что, когда ногу внезапно схватили, и потянули в сторону, громко вскрикнул, инстинктивно пытаясь убежать от внезапного прикосновения. Лишь спустя минуту до него дошло, кто именно протянул свои загребущие руки к его конечности — загораживая небесный свет, малыш Цзян возвышался перед пациентом, улыбаясь счастливой, кривоватой улыбкой, от которой немного бросало в дрожь. Растягивая свои губы так широко и будто бы неправильно, мальчик — а назвать его по-другому не поворачивался язык — становился похож на большую довольную жабу. Не самое приятное сравнение, но Тарталье, по крайней мере, нравились жабы — они ловили их с Тевкром в городском пруду, потом, конечно, сразу отпуская. Эти воспоминания тепло грели сердце, а потому и зеленым земноводным в нем было отведено особенно место. — Я тебя нашел! — тем временем воскликнул малыш Цзян, вновь цепляясь за ступню парня, ожидая, что тот похвалит его за приложенные усилия. — Ты молодец, — ответил ему Тарталья, поднимаясь на подрагивающие ноги и с удовольствием потягиваясь. В конце концов, он так долго практиковал все эти позы из твистера, чтобы скрыться от глаз своего воды, что спину даже защемило, — грация кошки, что же еще можно было сказать. — Теперь водишь ты! — Неа, у нас был уговор, не забыл? — Тарталья потрепал чужие свалявшиеся волосы, поднимая пряди на дыбы, отчего чужая челка взвилась вверх забавными кольцами, — Сначала мы с тобой немного играем, а потом ты, как послушный мальчик, слушаешься меня. — Я помню… — Может быть, закончим на сегодня? Мы сыграли три раза, и, посмотри-ка на часы — уже время похода к врачу. Ты же не хочешь, чтобы на тебя ругались медсестры? — малыш Цзян отрицательно покачал головой, — Тогда тебе следует идти в палату и дожидаться своей очереди. Если ты захочешь — мы продолжим играть завтра, хорошо? — Да, братик! — воодушевился пациент, а потом понесся по коридору к палатам, подскакивая на ходу от радости. Со стороны это смотрелось весьма комично, учитывая немалый вес и рост мальчика, но Тарталья не смеялся — он помахал удаляющейся спине и немного грустно уставился сквозь окно на мозаичное облачное небо, которое хмуро глядело на него в ответ. Кэйа, конечно, предупреждал об истории с пациентом, но этого человека становилось даже жалко. Учитывая опасливое отношение медсестер к нему, можно было смело сказать, что мальчик был по-настоящему одинок. Он ни с кем не играл, временами перебирал какие-то вещи или распугивал своим видом как медсестёр, так и других более-менее вменяемых пациентов, ощущая себя при том брошенным и тревожным. Парень был заперт в своем семилетнем возрасте, и тогда, когда тело уже давно переросло порог совершеннолетия, голова все еще находилась в трезвой невинности, вызывая невольное сочувствие. В обычной клинике он был бы заперт навсегда, просто без шанса когда-нибудь сходить с друзьями в кино, увидеть мир за пределами больничного окна, отправиться на свидание или поглядеть на плавающих в пруду настоящих жаб, а в этой у него и подавно не было выбора. Тема с попыткой убийства казалась ну слишком мутной и неправдоподобной, но Тарталья старался не задумываться об этом — малыш Цзян напоминал ему младших братьев и сестер, а потому даже провести с ним самую малость времени было не в тягость. Парню нравилось возиться с детьми, ухаживать за ними, играть в прятки или догонялки — нравилось быть примерным старшим сыном, на которого всегда можно было положиться. Наверное, в этом и заключался внезапный (не совсем бескорыстный, но все же) порыв позвать малыша Цзяна немного повеселиться. Даже являясь водой, парень нарочно проходил несколько раз мимо нужного места, хотя и видел край больничной робы, торчащей из-за двери. Эта идея с прятками ни за что не пришла бы Тарталье в голову, если бы перед этим мальчик сам не подсел к нему в попытке завести нового друга. Они даже немного разговорились, и молодой человек, ведомый внутренним любопытством, решил поинтересоваться и вызнать немного информации. В конце концов, дети врали намного меньше взрослых, а если и делали это, их обман был открыто очевидным. — Я пойму, если ты не захочешь со мной дружить, — грустно протянул ребенок, хлюпнув носом и размазывая влагу над губой, — Все говорят, что я очень, очень плохой мальчик. — Почему они так говорят? — спросил у него в ответ Тарталья, отталкивая в сторону очередную недоеденную порцию завтрака, что уже становилось его утренним ритуалом, и за что тридцать процентов времени отчитывал парня Кэйа. — Потому что они думают, что я сделал что-то страшное! А я этого не делал! Оправдание пять из пяти, был бы Тарталья судьей, стукнул бы молотком по подставке и выдал без промедления «оправдан!». Но после этих слов интерес подогрелся сильнее, и, проигрывая своему любопытству, пациент стал расспрашивать дальше. — Ты не делал чего? — Я не толкал ту тетю, правда-правда! Это сделала злая женщина, потому что я отказался рвать для нее огненные цветы! — мальчик говорил очень пылко и уверенно, словно у его слушателя не должно было возникнуть и сомнения в правдивости слов. — А потом? Ты сказал, что это сделал не ты, но тебе никто не поверил, верно? — А-ага… Тарталья глядел на опущенные плечи и вжавшуюся в грудь голову, а сам обдумывал вероятность участия в какой-то теории заговоров. Ситуация даже переставала поражать, на удивление просто не оставалось сил. Он мог бы убедить себя со временем, что его история — просто выдумка, сдвиг по фазе, действительно галлюцинации. Но когда она дублировалась, это больше походило на абстрактную реальность, чем на баловство воображения. — Я буду с тобой дружить, не переживай, — парень приблизился к мальчику, протягивая тому мизинец, чтобы скрепить между ними новый товарищеский союз, — Если хочешь, мы можем немного поиграть в прятки. Таким образом и пробежали два часа, во время которых дымчатое небо посветлело в центре и затемнилось у горизонта, сверкая в отдалении вспышками молний. Сегодня был на редкость спокойный день, какой-то затерянный и простой — дождь не лил, барабаня по окнам, никакой суматохи и приключений, наверное, таким и было на вкус отчаяние и смирение. Это не была та жизнь, о которой хотелось мечтать, но это определенно был не худший вариант из того, что Тарталья мог получить в итоге. Особенно сильно скучалось по Чжун Ли, позитивные мысли змеями расползались по углам сознания, а на их место спешило шаткое безразличие. Парень уперся подбородком в сжатую ладонь, локтем касаясь подоконника и чувствуя, как от стекла немного морозит щеки. Необходимо было срочно найти Кэйю и урвать от его тонкой улыбки заряд бодрости, возможно, сыграть с ним несколько партий в шахматы и разговориться о чем-нибудь отвлеченном. Но подниматься с устойчивого положения было так лень, что мысленно молодой человек дал себе несколько минут форы, все также разглядывая мутное небо. Да, и правда, на редкость спокойный день. *** — Ты в курсе, что такое огненные цветы? — спросил Тарталья, сидя с Кэей спиной к спине на узком неудобном диванчике. Найти друга никогда не составляло проблем, тот, слава Богу, не играл с ним в прятки, большую часть времени он сидел в комнате отдыха, читая книгу, перебрасывая черно-белые фигуры через клетчатую доску, или слушая тихое радио, которое из-за общего гвалта не всегда бывало слышно. У него не было других знакомых и развлечения не могли размахнуться на пространство большее, чем четыре угла и четыре стены, а потому и досуг был таким — тихим, унылым — одним словом — щадящая персеверация, от которой тянуло зевать. — Ты начитался сказок? — удивился Кэйа, наблюдая за начинающейся склокой двух пациентов в отдалении — пока те не переходили на рукоприкладство, никто их останавливать не собирался. — Нет, но о них сегодня болтал малыш Цзян, так что я просто не мог не поинтересоваться у тебя. — Спасибо, что считаешь меня начитанным в такой степени, но единственная идея, которую я могу выдвинуть — растение красного цвета. Логично же? Огненный — алый, считай, что это что-то вроде эпитета. И знаешь, я бы на твоем месте не слушал его болтовню, он какой-то криповый, что ли. Тарталья потянулся, подняв руки вверх и нарочно выгибая спину, чтобы Кэйа неудобно согнулся пополам, а потом злорадно улыбнулся. По телу прошлась легкая расслабляющая дрожь, а альбериховский локоть заехал в отместку по ребрам. — С этой стороны посмотреть, так ты тоже криповый. Сидишь в стороне, молчишь и всех взглядом сверлишь, как мумия в музейном саркофаге, и ничего страшного, я же тебя из-за этого не остерегаюсь. Он на самом деле хороший ребенок, в следующий раз нужно будет поиграть в прятки вместе — втроем, чтобы было немного веселее. — Можешь зацепить с собой умалишенную культистку, чем больше — тем лучше, — засмеялся Кэйа, схватываясь бинтованными руками за живот и предугадывая следующий шуточный удар от Тартальи. — Не поминай лихо, будь добр. Они еще некоторое время, хихикая, пихали друг друга и болтали о всяких мелочах, пока на улице чуть ближе к шести не стало совсем темнеть и под потолком не загорелись лампы — электроэнергию экономили здесь, как могли. Вскоре Кэйю забрали на перевязку и Тарталья остался один, все еще ощущая спиной эфемерное тепло, и вновь погружаясь в пучину мыслей. В голове то мелькали образы семьи — мамы и отца, друзей, то размытыми пятнами сквозили разговоры с парнем-послушником и пациентами этой больницы. Было ощущение, словно из своих размышлений Тарталья пытался построить крепкий мост, но тот все время рушился на половине, будто бы в конструкции не хватало нескольких лишних деталей. В конце концов, время постепенно подступало к ужину, а, следовательно, и к принятию лекарств. Каждый день был цикличен и понятен, а оттого раздражал. Парень бы совершенно точно не знал, что бы он делал без разговоров с другом или постоянной мыслительной деятельности — было страшно представлять себя совсем обезумевшим или сломленным. Таким, какими были все вокруг. Таким, каким семья ни за что и никогда не должна была его видеть. *** Доза лекарства, которую вкололи сегодня вечером, была последней. Медсестра, словно предупреждая об этом, долго мучила вену на руке, промахиваясь несколько раз и вводя иглу под кожу мимо нужного места. От запястья до локтя пробегали неприятные мурашки, но Тарталья стойко терпел, отведя взгляд в сторону и рассматривая тусклый люминесцентный свет. Казалось, тот прорезал глаза и веснушчатые щеки, впиваясь неясными лучами и цепляя что-то кровавое и скрытое внутри. Он тогда ясно ощущал под собой шаткий деревянный стул, прохладный воздух кабинета и напряжение, впивающееся цепкими лапами. Немного мутило, голова шла кругом и падала с одного плеча на другое в попытке остановить очередной порыв тошноты. Парень не был прикован цепями и его не держали насильно, но складывалось ощущение, что, сдвинься он с насиженного места, игла шприца прицельно вонзилась бы в его шею. Все действия размывались в горчащем мареве, тянуло то-ли спать, то-ли против собственной воли активно бодрствовать, будто бы алкоголь ударил в голову, отпуская из подчинения ослабевшее тело. Чьи-то крепкие пальцы ухватили Тарталью под руки, поднимая над стулом, потащили прочь из комнаты, но все это тоже как-то слабо отложилось в памяти. Особенно четко ощущалась холодная ткань подушки под щекой и подступающие к горлу рвотные позывы, от них на языке появлялся кисловатый гнилой привкус, а в шее давил неприятный ком. В какую позу не ляг, как не перевернись — этот физический ад не заканчивался, когда бессознательное тело с тяжелым хлопом опрокинулось на простыни спиной, марево рассосалось, и Тарталью охватил тяжелый, болезненный сон. В нем Тарталья стоял посередине — будто являлся центральной точкой мира. Алое небо сливалось с алой землей, облака плыли медленно и тягуче, их зеркальные отражения под ногами дергано перемещались в противоположную от ветра сторону, образуя замкнутое вечно-расширяющееся пространство. Когда светлые ресницы коснулись щек на мгновение, а потом вновь открыли глаза, вместо небес под ногами колыхалась красная трава, тихо потрескивая. Гудение в ушах перебивалось громкими криками людей вокруг, те будто бы тоже колыхались в такт траве, но приглядевшись, парень понял — все горело. Огонь облизывал чернеющие тела языками, пробирался под кожу и душил гарью, потому люди и кричали — они были чистым соцветием боли и заживо сжигались, падая и разбиваясь о землю раскаленными углями. На душе от чего-то становилось абсолютно спокойно, Тарталья вновь заторможено моргнул, прежде чем отступиться от нужного места на несколько шагов и осмотреть панорамный пейзаж кипящей земли. Где-то в отдалении едва видно горячилось кровавое море, но высокие травяные кусты открывали лишь малую его часть. — А тебе, я смотрю, нравится за всем этим наблюдать? — тихо произнес голос у плеча, когда удивительно собранная знакомая культистка заговорила с Тартальей, обращая на себя внимание. Она стояла совсем рядом, практически вплотную, и с плеч ее сыпалась зола, обнажая костяные плечи и краснющую волдыристую кожу, неприятно шкварчащую прямо под ухом парня. Та девушка тоже горела вместе со всеми остальными, но ее это, казалось, не волновало от слова совсем. — Скорее нет, чем да, но я не чувствую абсолютно ничего. Если они горят в моем сне — значит, делают это не по моей прихоти. Я даже не знаю их лиц. Девушка ничего не ответила, она встала по правую сторону и тоже уставилась на горизонт мертвым и непоколебимым взглядом, считывая каждый стон, каждую секунду чужих страданий. — Почему я не горю вместе со всеми? — спросил у нее молодой человек. — А ты веришь в Бога? — Относительно… — он задумался, прежде чем добавить проглоченный изначально конец фразы, — Не так сильно, как мог бы раньше, но, возможно, все еще верю. Это не отвечает на мой вопрос, к слову. — Я не верила до того, как он привел меня сюда, в больницу… Тарталья усмехнулся. Потом подавился смешком. Следом, взорвавшись, захохотал, растягивая губы в широкой улыбке и чувствуя, как щеки болезненно кольнуло от резкой смены эмоций. — Боюсь тебя разочаровывать, но в клинику тебя привел не бог, а твоя шиза. Чем больше ты веришь в свое стабильное психологическое здоровье, тем активнее в голове подрывается фейерверк безумия, а-ха-ха… Пока парень отсмеивался, его случайная собеседница не произносила ни слова в свое оправдание, она покачивалась тонкой тростинкой, худющая, плавящаяся под давлением высокой температуры. — После того, как я стала принимать лекарства, на меня спустилось провидение — я видела то, что не видели все остальные люди, чувствовала то, что не чувствовали они… Я стала новым светочем, новым послушником, ради такого и умереть не жалко… Моя вера в Нее горит во мне, видишь? — культистка повернула голову на Тарталью и развела пламенеющие руки в стороны, открывая вид на сожжению грудную клетку. Она словно гордилась тем, что сотворила с ней вера, что стало с ее телом, без колебания отданным жару. Она выглядела поистине умалишенной верующей, даже более заведенной, чем в отделенной от сна реальности. Ребра и ключицы с треском ломались, ноги прогибались и утягивали девушку вниз, ближе к земле, ближе к ее кончине. Только вот Тарталья не испытывал к этому никакой жалости. И чувства его были стылыми и черствыми, пустыми. Липкие кровавые руки опалили щеки, цепляясь осколочными фалангами и сдавливая лицо, Тарталья практически слышал, как начинает шипеть свежий ожог — девушка вгрызлась изо всех сил, в последней попытке забрать его с собой, закинуть в общую могилу и засыпать не тушимое землей, но не успела — парень оттолкнул от себя уродливый скелет и опрокинулся на траву позади, чтобы в следующий миг вынырнуть из кошмара, выплевывая вместе со страхом рвоту и капающие с губ слюни. Это было так мерзко, так гадко и отвратительно, что желудок колюще сжимался и выдавливал новые и новые приступы, пока организм внутри окончательно не опустел. Парень дрожащей рукой схватил угол простыни и вытер им рот, замирая у края постели. И как бы плохо не было ему в тот момент, сознание сияло ясностью, пониманием того, что, в конце концов, тут происходит. Каждая деталь, каждая зацепка складывалась в паззл, находила свое место в череде размышлений и объединялась в единую цепь событий. Все казалось таким сложным и таким простым одновременно, что невольно вызывало бурлящий восторг. Это место не было тюрьмой или клеткой, но держало их за семью замками так же, как держали его они. Призраки мертвых не находили покой в этих стенах, они отравляли души живых своим ядом, разъедали мысли о свободе или собственных идеалах, оставляли лишь оболочку. Это был замкнутый круг, точкой опоры которого была необоснованная вера в совершенное, в силу правды, в истину, правящую миром. Тарталья, видящий призраков, никогда бы не смог принять аргумент «Бог невидим для нас, он стоит выше», потому что для парня существовало две непоколебимые истины — существуют лишь жизнь и смерть, не больше и не меньше того. Глаза не обманывают, звуки не обманывают, сознание не обманывает, по крайней мере, не сейчас. И когда это крепко засело внутри, прорастая зерном веры, правда опустилась на голову тяжелым грузом — Тарталья никогда не сходил с ума, это весь мир вокруг был сумасшедшим, крутился со скоростью сатурновских колец и все время окутывал лживой тайной. Лекарство — не лекарство. Правда — вымысел. Клиника — одна огромная секта, прошитая фальшью, как тонкой паутиной. Если людям показать Бога, они быстро перестанут в него верить, а потому тот является лишь во снах, идет за тобой по пятам, ловит и пожирает целиком, заглатывает без промедления. Голова все еще шла кругом, тело штормило и мутило, но почему-то Тарталья знал, что ощущение невесомости, питающее изнутри, точно не пройдет до самого утра. Он все думал о том, была ли доза лекарства в этот раз преднамеренно большой, вещим ли был сон с горящими людьми, со знакомой девушкой, упавшей в веру, как в омут небытия, должен ли он быть в порядке или утром все перевернётся с ног на голову. Думал о том, наблюдают ли они за ним сейчас. Смотрит ли призрак, виной которого тревоги и мучения нападали на Тарталью и его близких людей? А если и смотрит, то какого итога ждет? На фальшь нужно было отвечать фальшью, даже если та иглами протыкала язык.