Momento vivere

Глупо было предполагать, что келарня или, скорее, больничный склад будет постоянно открыт — парень понял это, как-то ночью украдкой спустившись до нижнего этажа и попытавшись проникнуть внутрь. Под темнотой лестничного пролета неброская дверь была неочевидна, поэтому, шаря по стене рукой, он смог понять, где та находится, только спустя время. Тарталья прекрасно знал, что если он хочет найти ответы на все свои вопросы и наконец-то прийти к нужному итогу, попасть туда и выяснить все — было необходимо, но рисковать зазря все равно не спешил. В конце концов, нарваться на неприятности было проще простого, а вот выпутаться из них — совершенно другое дело, поэтому все бессмысленные риски были отметены в сторону. Конечно, если под бессмысленными рисками не понимать взлом с проникновением в комнату медицинских сотрудников. — Без малейшего понятия, где же, все-таки, достать ключи. Замок было бы проще вскрыть, но… — Я могу просто попытаться, — прервал его Кэйа, — Не факт, что у меня получится, конечно. Единственной проблемой будет найти что-то, чтобы я смог поковыряться в замочной скважине и полностью ее доломать. Тогда в твою кладовку не попадем ни мы, ни сотрудники. Как там это называется… План-скам, ага. — Когда-нибудь я подарю тебе набор юной принцессы со всеми этими заколками и шпильками, и тогда балуйся сколько душа того пожелает. Но если говорить серьезно, то это не лучший вариант. Поймают на порче имущества, поменяют замок, запрут по комнатам на оставшиеся годы жизни, никаких тебе потом шахматных партий… Стой. У кого на руках ключи от палат пациентов? — Наверное, у медсестер? Они ведь проводят последний обход в ночное время? — Кэйа задумчиво замолчал, вспоминая, прежде чем уловить тонкий намек в словах Тартальи, — Ты хочешь забрать всю связку целиком? Не слишком ли палевно это будет? — У меня нет выбора, я ведь не смогу на глаз определить, какой конкретно ключ мне нужен. Конечно, если в нужное время связку не найдут, может начаться проверка, тогда уже будет не до шуток. Но, кроме того, меня очень волнует все то, что происходит с нами, и если в ближайшем будущем появится хоть малейший шанс разворотить осиное гнездо тире сумасшедший дом, я не могу им не воспользоваться. Итак, мой дражайший друг, есть ли у тебя идея? У Кэйи, на самом деле, было несколько идей, некоторые из них парень даже находил забавными. Особенно пойти полечиться. Звучало смешно, но не актуально. Еще одна была вполне себе действенной, но опасной. — На самом деле, если ты более-менее адекватен, можешь навязаться им в помощники и поработать на кухне или в прачечной, они такое даже одобряют. А потом при случае просто забери то, зачем придешь. Правда, я без понятия, где ты собираешься прятать ключи, и что будешь делать, если склад впоследствии станут охранять. — Ну, это уже задачи второстепенные, начну, пожалуй, с малого. — С выбора профессии вора-карманника? — С умасливания и подлизывания. Будет странно, если какая-то вещь пропадет сразу после моего появления, они подумают на меня и просто перекопают все личные вещи. Тут, знаешь ли, торопиться абсолютно некуда, мне придется немного поработать в тимбилдинге с одной обворожительной женщиной в белом переднике. — Самостоятельно подписываешь на бесплатную тяжелую работу… Хвалю, но не одобряю. *** Тарталья скривил губы и едва переборол желание откинуть грязную простыню в сторону, настолько гадким и протухшим был запах постельного белья. Черт бы побрал Кэйю с его идеями. Практически всю последнюю неделю парень впахивал в прачечной под присмотром медсестры, собирая вместе с ней по палатам чужие замусоленные вещи и заталкивая те в узкие камеры стиральных машин. После первого рабочего дня появилось лишь желание придушиться и прекратить все эти мучения. Казалось, словно и волосы, и одежда, и даже кожа пропитались непереносимой затхлой вонью, так что от пациента теперь веяло непередаваемыми ароматами канализации и чужой блевотины. Мерзко ли все это было? До предела. Был ли у Тартальи выбор? Очевидно, что нет. На самом деле некоторые плюсы у добровольно-принудительного труда все-таки были — внеплановый душ каждый вечер, еда, которой питались работники, и полное обособление от психически нездоровых пациентов. Только вот ни одна из этих привилегий по-настоящему не шла ни в какое сравнение с поблескивающим кольцом ключей на боку медсестры, которое та подвешивала на петельку одежды. Женщина иногда помогала Тарталье со стиркой, снимая все лишнее и оставляя то на крючке у входа, но делала это крайне редко. Когда за тебя работают другие люди смысла в том, чтобы напрягаться — нет. Вот этим правилом медсестра и руководствовалась, проявляя малейшую активность лишь тогда, когда на их этаж с проверкой спускалась главная медсестра и наблюдала за тем, как они слаженной командой перебирали испачканные вещи. Временами к ним присоединялось еще несколько человек, когда необходимо было простирать всю одежду медицинского персонала, и загруженность становилась особенно большой. Этих пациентов Тарталья лично не знал, но лица казались странно узнаваемыми — вероятнее всего они пересекались в комнате отдыха или столовой. Неловкости добавляло также и то, что никто из них никогда не перекидывался лишними фразами, даже приветствиями, они вместе спускались к нужному часу, пересекались взглядами и просто принимались за работу, словно точно заведенный механизм. Идеальная возможность для кражи представилась лишь спустя долгое время, когда в один из дней сотрудники опять ходили с проверкой качества работы, а в небольшой прачечной скопилось достаточно много людей. Все были заняты своим делом — некоторые стирали и развешивали белье по сушилкам, другие — проглаживали медицинскую форму и складывали ту аккуратными стопками. Медсестра все время стояла к парню спиной, ей совершенно не было дела до того, чем заняты ее непрямые подчиненные, она как-то устало позевывала моментами, и пыталась сморгнуть с глаз сонную пелену. Складывая ровным квадратом очередную вещь и откладывая ее в сторону, Тарталья, улучив момент, обогнул высокую гладильную доску и бесшумно отступил назад на два шага, поглядывая, нет ли у его преступления случайных свидетелей. Ключи оказались на удивление увесистыми и легли в руку тяжело — на связке, по примерным прикидками, скреплялось около двадцати разных. Пришлось обхватить ключи посильнее, чтобы те не издали характерный металлический звук и не привлекли случайное внимание. Зубчатый край неприятно вдавливался в ладонь, царапая тонкую чувствительную кожу, пока Тарталья не запихнул связку за пояс штанов, после прикрывая их краем рубашки и нервно оттягивая ту сильнее вниз. Нужно было незаметно возвращаться к работе, но дрожащие руки едва-едва держали утюг, от чего глажка становилась крайне беспокойным занятием. Железо припекало в том месте, где касалось открытой кожи живота, сердце беспокойно постукивало в груди и парень рассосредотачивался. Бытовые действия получались какими-то неловкими и корявыми, в конечном итоге под утюгом даже запахло жженым — ткань прилипла к открытому днищу и заметно потемнела. — Ой, — сказал Тарталья, параллельно пытаясь отодрать электроприбор и понимая, что тот окончательно испортил белый пододеяльник. — Что значит ой? — отозвалась медсестра, оборачиваясь и расширенными глазами осматривая результат локальной катастрофы, — Твою же мать!.. — Я случайно! Случайно — не случайно, роли не играло, парня выставили за дверь с выговором и тот остался стоять в узком пространстве коридора с некоторой обидой на душе. Одежда уже пропахла чем-то кислотным и гниющим, но из-за промаха едва ли парня впустили бы помыться в душе. Это раньше можно было умываться в любое время дня и ночи по необходимости, попав в закрытое отделение больницы, Тарталья полностью осознал всю патовость ситуации. По правилам строгого тоталитарного режима для каждой группы пациентов предназначалось свое время для водных процедур. — Боже, Кэйа будет смеяться, если узнает об этой истории, — недовольно буркнул он себе под нос, а потом оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни единой души, парень аккуратно достал связку из-под одежды и спрятал ее в рукаве рубашки, начиная движение в сторону комнаты отдыха. Может быть он и пах, как мусорный контейнер, но и у того была положительная часть — хотелось понервировать этим запахом Кэйю, других пациентов и медперсонал. А нервировать людей Тарталья просто обожал. *** Что удивительно, никакой суматохи ни спустя час, ни спустя три так и не наступило. Казалось, словно про оставленные ключи все забыли, никто не обыскивал пациентов, не считывал их слова на условно воображаемом полиграфе и не проверял каждый угол здания — до конца дня вокруг царила тишь да гладь, над Тартальей даже сжалились, едва ли не за руку протаскивая его в общие душевые кабины и запихивая в одну из них. Облегчение стекало горячей водой по коже, клубистый пар шпарил ноги, пока парень одиноко стоял в кабинке, иногда угадывая свое отражение в зеркальной поверхности лейки или гибкого шланга. Когда посеребренное покрытие запотевало, он протирал его пальцами, чтобы вновь неловко обращаться к своему отражению и рассматривать почти что зажившие щеки. На самом деле тогда, в кабинете психолога Чжун Ли был прав в своей глупой и нетактичной догадке. Когда Тарталью только поместили в больницу — как же давно это было — психика крайне негативно отозвалась на первый опыт принятия лекарств, кажется, тогда и начали появляться первые приступы галлюцинации, в один из таких парень схватился за прикуренную сигарету и в порыве истерии принялся выжигать ей светлые пятна веснушек, остановившись лишь тогда, когда на его отчаянный скулеж сбежались врачи. Единственное, что клокотало в голове — эти дурацкие пятна — опасны, они канцерогенные, от них нужно срочно избавиться. И тлеющая бумага игриво горела, притягивая к себе все внимание. Парень слабо помнил, как решился приложить ее к коже, как вновь и вновь тушил позолоту огня о лицо, и как потом все эти ожоги ему, связанному по рукам, обрабатывали, а воздухе стоял гадкий резкий запах травянистых мазей, от которого свербело в носу. Со временем воспоминания о боли притупились и травмы практически сошли на нет, но рассматривать себя в зеркало все еще было не очень приятно, будто все это оставило на нем самом невидимые следы, забыть которые уже никогда не выйдет. Только вот и не смотреть не получалось тоже. С волос сорвалась особенно большая капля, глаза тут же зажмурились, но небольшое жжение у ресниц успело пробежать по каемке века. Стоять под душем вот так, с закрытыми глазами, казалось верхом блаженства, тело по-настоящему расслаблялось под кипяченой водой впервые за последние две недели. Даже напряжение, въевшееся в мышцы и суставы, немного отпустило. По инерции Тарталья вновь провел пальцами, стирая скопившийся конденсат, а потом в последний раз кинул взгляд на искаженный овал лица. Кто-то стоял позади его спины и выжидающе вперивался в изогнутый позвоночник, будто готовясь вспороть тот прямо сейчас. Но темная фигура не двигалась, и чем дольше Тарталья разглядывал ее нечеткие контуры и темные ямы глазниц, тем сильнее парня пробирал резкий, вострый страх, спустя время, когда напряжение в руках достигло предела, лейка полетела вниз, ударяясь о хрупкий белый кафель и вскрывая колотую плитку. Громкий звук словно в момент отрезвил молодого человека, он резко развернулся и прижался спиной к прохладной стене, судорожно осматривая каждый угол пространства и не зная, куда себя деть от подступающего ужаса. Тут никого нет. Тут никого нет. Тут никого нет. Убедить себя не получалось, на глаза выступили злые слезы страха, от которых не было совершенно никакого толка. Потому что даже невидимой, он ощущал ее каким-то шестым чувством, догадывался, что она все еще стояла где-то неподалёку, пугая давящей атмосферой. Решительность угасала там же, где зарождалась, Тарталья схватил лежащее на скамье полотенце и пулей вылетел из душевой, приближаясь к полкам с личными вещами и встряхивая ворох одежды, чтобы поскорее надеть на себя хоть что-то. Та мялась, путалась рукавами и брюками, а потом с треском швов едва-едва принимала прежний вид. Парень натягивал кофту на голое тело, но последнее, что его заботило — шершавая ткань, прилипающая к мокрой коже. Как только дверь захлопнулась за спиной Тартальи, а сам парень отскочил от нее, клокочущая паника мыслей постепенно улеглась на дно. Стало немного морозить — Тарталья натянул полотенце на волосы и поспешно скрылся за углом, не понимая, от чего его трясет в этот раз больше — от резкого перепада температуры или от опасения вновь столкнуться с призраком, но в этот раз — не успеть от него уйти. *** Он ввязал в это дело Кэйю, и пожалел о том еще до того, как они вместе, плечом к плечу, остановились перед скрытой лестничными пролетами комнатой. Хотелось оставить позади все то, что гложило, сделать шаг вперед, перебирая ключи, отворить дверь и попасть внутрь. Три дня ожидания до этого тянулись слишком долго, подумать только, Тарталья не мог решиться в тот момент, когда правда находилась от него на расстоянии вытянутой руки. Все превратилось в бесконтрольную гонку за право на существование, в борьбу с мертвыми, которые вредили и без того несчастным пациентам. Все скатилось ниже некуда, пробило девять кругов в попытке дотянуться до Тартальи. Две неприкаянные тени живых, и бесконечное множество мертвых. — Думаю, нам нужно поторопиться, — выдохнул Кэйа, подходя ближе, чтобы ладонью ободряюще похлопать по плечу и побудить друга к хоть каким-то действиям. — Ты прав. Скважина неприятно трещала, когда очередной неподходящий ключ проезжался по железной каемке. После тот присоединялся к ряду неудачных попыток. В темноте совсем ничего не было видно, и парень ориентировался наощупь, трогая прореху пальцами, а после вновь вставляя ключ внутрь. Кэйа не мешал и не лез под руку, он добровольно вызвался пойти сюда, когда увидел бледного и потрясенного Тарталью. Парень был ему благодарен, на самом деле. Кэйа являлся единственным человеком, который не позволял крыше окончательно съехать и который поддерживал все безумные и опасные планы, а потом в ответ предлагал свои. А сейчас молодой человек прикрывал его спину, защищая от потустороннего внимания. — Этот, кажется, подходит, — произнес парень спустя десяток минут, с потугой проталкивая боковую кодировку и прокручивая нагретую живым теплом металлическую головку. Дверь поддалась натиску, а после предупреждающе щелкнула. Кэйа не спешил заходить внутрь, он обшарил рукой правую сторону стены и надавил рукой на выключатель, после чего небольшое пространство комнаты-коробки осветила люминесцентная лампа, свет которой ослепил глаза. Тарталья переступил порог, отделяющий абсолютную тьму от холодного свечения, и оглянулся. Помещение казалось до странного промозглым, стол был заставлен инструментами и разделочными досками, полки — странными приборами, один быстрый взгляд не смог охватить всего разнообразия оборудования, а потому они с Кэей разошлись в разные стороны и принялись изучать все видимое. В том шкафу, который начинал разбирать парень, стояли как знакомые приспособления, так и неизвестные, — в закрытой коробке расположились пустые ядреные оболочки для следующей партии таблеток, капсулонаполняющая машина и пресс, колбы для граммовки, мерные ложки — в общем и целом лаборатория юного химика, не иначе. То, что клиника, видимо, занимается изготовлением лекарств самостоятельно, лишь подтверждало все предыдущие мысли и находки, но видеть все это вживую было немного будоружаще. Он будто ступил на чужую территорию и соприкоснулся с миром, ранее недоступным для понимания. Кэйа тем временем с таким же усердием рассматривал разнообразные смесители, вытаскивал из шкафа и освобождал полки, чтобы дотянуться до приборов, отодвинутых ближе к задней панели. После он протянул удивленное «о» и с деланным интересом тыкнулся в кнопки и подвижные детали одной установки. На самом деле все это — пустое, Тарталья прошелся дальше по лаборатории и обратил внимание на огромный белый блок, крышка которого плотно прилегала и не поддавалась даже с нескольких попыток. — Тебе помочь? — спросил вовремя подошедший друг, и, после кивка, они оба навалились на нее, притягивая крышку вверх. Та поднималась тяжело, но по бортикам не было расположено никаких прорезей или замков, а потому парни приложили еще больше сил, синхронно считая до трех и толкая панель двери. Она поднялась удивительно резко, Тарталья задел тупым краем подбородок, Кэйа свалился на пол, поскользнувшись. Он болезненно зашипел и принялся потирать травмированный локоть. — Теперь точно будет синяк. — Это не наша самая большая проблема, смотри сюда. Молодой человек готовился увидеть внутри все, что угодно — от крупных долларовых купюр до расчлененного по кускам трупа, но удивился, когда вместо этого услышал приглушенный цветочный аромат. От белых внутренних стенок отражалось блеклое красноватое свечение, а все пространство было набито крупными цветочными головками, те ярились жгучим алым цветом, скрывая под собой маковые коробочки. Тарталья почувствовал, что вместе со сладким запахом выпустил на волю что-то дикое и безумное, он отшатнулся от морозильной камеры, пока Кэйа притянул себя за край холодильника, заглядывая внутрь. — Боже… Зачем им столько маков? Выглядит как кровавое месиво, честное слово. — Я не… — Ради сгущенного млечного сока, — ответило незнакомое шипение, и Тарталья ощутил, как шейный нерв заломило, когда он резко повернул голову в сторону единственного выхода. Дверной проем перегородила мужская фигура — пред ними выступил доктор Гуй, глаза которого были более чем никакие — они пустовали, как черные дыры, и притягивали к себе настороженные взгляды парней. Тарталья сощурил глаза, пытаясь углядеть нечто темное и размытое позади мужчины, вцепившееся в его шею и плечи, — но рассмотреть его до конца так и не удалось, свет полностью исказил призрачное пространство. Только вот ощущение обмануть все равно не получилось, присутствие призрака прошлось по парню ржавой косой, оно было настолько отличительно особенным, что воздух вокруг подчинялся и расходился вибрацией, когда мужчина вместе с призраком начали приближаться. — Я вечна, я бессмертна, — произнесла потусторонняя сущность грубым тембром, сквозь который прорывался ее истинный голос, — Вы вверяете мне себя, а я благословляю вас… Кэйа потянул Тарталью за горловину рубашки глубже в помещение, они оба отодвинулись как можно дальше от неожиданного противника и были абсолютно не готовы к тому, что тот схватит острое лезвие ножа из общей кипы инструментов. — Блять, пригнись! — заорал ему в ухо Кэйа, когда острие едва не прилетело в голову, задевая несколько рыжих прядей. Но Тарталья, ради всего святого, и сам понимал, что ему не хочется ловить лицом удары и истекать хлещущим фонтаном крови. Призрак, промахнувшись раз, предпринял еще одну попытку, но парни к тому моменту, толкая друг друга, оббежали стол и замерли с его противоположной стороны — дверь оказалась заперта, ручка — неподвижна, а их шанс на спасение — утерян. — …Кощунствовать над верой… Вы не можете так кощунствовать над верой, — все причитал и причитал потусторонний голос, набатом отражаясь от стен, — Мы жили и будем жить, поколение за поколением, я вечна, я бессмертна… Что было на месте больницы раньше? Верующие, молельня, амброзия? Неужели люди решили, что перестроить сектанский храм в лечебницу это хорошая идея? Насколько же старыми были эти призраки, если они с такой силой цеплялись за остаточные пережитки прошлого, за умалишенных пациентов, склоняя их к проповедям, превращая в отчаянных последователей? Они едва уворачивались от новых и новых ударов, прятались за обширным столом или нагибались, но лишь сильнее злили призрака, действия которого теряли слаженность и контроль. Тарталья чувствовал, с какой потугой она управляла чужим телом, как влачила его за собой и тратила тонну энергии на лишнее движение. — Все это изначально было ловушкой, — сказал он в короткой перебежке Кэйе, но тот, занятый спасением собственной жизни, едва ли его услышал. В конечном итоге через время призрак остановился, замерев на месте, и пошёл странными жужжащими помехами, а нож, загнанный лезвием в стену, громко упал на пол, позвякивая металлом. В тот момент произошло сразу несколько ужасающих вещей, от которых Тарталья готов был взвыть. Лампа под потолком моргнула, на мгновение погружая комнату в черноту, парень видел, как перед глазами мелькнуло чужое искажённое лицо. Лампочка быстро-быстро замерцала, скрипя и электризуясь, под действием напряжения посыпалась яркими колючими искрами, а свет вырубился окончательно. В комнате без окон и других осветительных приборов Тарталья чувствовал себя, как в бездонной яме, он непроизвольно замахал руками в попытке ухватиться за что-нибудь и принять более устойчивое положение. Впереди что-то ярко засияло. Сначала это был неясный задаток пламени, которое освещало россыпь чужих волос и неровный овал лица. Дорожка огня разбежалась в стороны, в воздухе ясно чувствовался запах подгоравшей кожи, Тарталья зажал ладонью чувствительный нос. Мужчина тем временем не издавал ни звука, словно все эти адские мучения не доставляли ему никакой боли, ни малейшего дискомфорта, он продолжал заживо гореть, испуская при том дымчатый, резкий душок. Кэйа рядом не переставал содрогаться всем телом, единственное, что удерживало его навесу — опора в виде деревянной столешницы. Он смотрел широко открытыми глазами на то, как у мужчины под действием температуры плавились глазные яблоки, как кожа, краснея, слезала слоями и обнажала мясистые мышцы. Доктор Гуй сделал в их сторону неловкий шаг, но его ноги подкосились и мужчина обрушился коленями на пол, принимая покорную благочестивую пору и продолжая опалять комнату своим огнём. Призрак позади загорелся тоже, но пламя это было каким-то прозрачным, волнующимся, как преломляющийся под костром раскалённый воздух. Они молчали оба, но призрак женщины провожал каждое действие Тарталья равнодушием, от которого кости пробирало голодным морозом. — Она открывается, скорее, бежим отсюда! — Кэйа, в безнадёжной попытке дёрнул ручку двери и та, на удивление, подалась — Тарталья подумал, что это, вероятно, следствие слабости духа. Кэйа выскользнул за дверь первым, придерживая створку и ожидая, когда друг последует за ним, а после припечатал ту со всей силы о косяк. Последнее, что успел разглядеть Тарталья — языки пламени, перекинувшиеся на шкафы и стены, погрузившие всю комнату в раскаленную горящую мглу. Запах обожжённого тела ощущался даже на лестничном пролёте, он был таким стойким и въедливым, что никуда деться от него и непроизвольной тошноты не получалось. В темноте высоких стен горящая дверь выглядела как персональный вход в чистилище, датчики пожаротушения уловили дым и забили тревогу. Чернота растворялась перед проблесками яркой предупреждающей сирены, и все вокруг утопало в зернистых цветных огнях. На верхних этажах снежной лавиной зарождалась суматоха, тяжелый топот сопровождали взволнованные крики, Тарталья с Кэей замерли на средней ступеньке, не зная, в какую сторону теперь бежать и что им делать. Беспокойство накрепко засело внутри и приказывало две абсолютно полярные вещи — бежать от этого места как можно скорее или замереть в страхе, за неимением возможности что-либо сделать. Огонь тем временем все сильнее и сильнее разгорался, хищно скалясь и извиваясь. — Если тут поймают, всю вину свалят на нас, — твердо произнес молодой человек, Кэйа согласно угукнул, и они двинулись дальше, перескакивая сразу по три ступени и все сильнее отдаляясь от эпицентра стихии. Парни проскочили в первую попавшуюся дверь, оказываясь в коридоре третьего этажа, где царила сильная неразбериха. Некоторые пациенты замирали так же, как сделал это доктор Гуй, оседали вниз, никак не реагируя на команды медперсонала. Среди них была и знакомая девушка-культистка. Она сломанной куклой подпирала стену, уронив подбородок на собственную грудь, а на ее плечи давила угольная блеклая масса, смотрящая на удаляющуюся фигуру Тартальи плотоядной улыбкой. Многие медсестры в свою очередь тоже были обездвижены, пока одна часть людей прибывала в гипнотической прострации, другая — беспорядочно носилась из стороны в сторону, создавая толкучку. Тарталья видел, что у бездействующих людей шла точно такая же фоновая рябь, даже проглядывал размазанные призрачные силуэты, только вот сделать с ними ничего не мог. План эвакуации висел в конце коридора, и был расписан так бредово, что понять, в каком они находятся месте и куда следует торопиться дальше ради спасения своей жизни, было тяжело. Внутри скреблось такое чувство, словно за Тартальей гнался дикий зверь, готовый вот-вот отворить пасть и оторвать от него большой кусок плоти. — Мы можем пробежать через северное крыло, у меня осталась связка ключей… Парень в последний раз оглянулся на вырвавшуюся наружу геенну, прежде чем распахнуть дверь и подпереть ту защелкой — в этом крике его бы точно никто не стал слушать, будь у него хоть трижды огромный рупор. Но если люди наконец-то соберутся уйти — он оставит для них открытой проходную дверь. Больно было думать о плененных призрачными оболочками, о том, что их, вероятнее всего, будет поджидать та же участь, которая превратила смерть доктора Гуй в последнюю пытку. *** Всех эвакуированных собирали на территории клиники, на безопастном от здания расстоянии. Пациенты мешались в общую толпу, и теперь различить, кто из какого отделения выбрался, не представлялось возможным. Некоторых выносили на руках — вероятнее всего там была небольшая доля одержимых духами, но парню не было до них никакого дела. Мелькали даже знакомые лица — старые приятели, Ху Тао, плящущая вокруг с довольными криками о процветании похоронного бизнеса, малыш Цзян, держащий за руку кого-то из докторов, даже странная врач-психолог с групповой терапии, стоящая в отдалении и пропускающая сквозь свою светлую плазму рыжие огни. Значит, все-таки оказалась призраком. Они с Кэей приложились к высокому раскидистому дереву, дрожа от пробирающего мороза и шока, влияние которого полностью пришло лишь тогда, когда парни оказались в относительной безопасности. Всего в нескольких десятках метров пестрилось огромное кострище, стекла клиники лопались, осыпаясь осколками вниз, бетон и кирпичи трескались, очерняясь, высокий столб дыма поднимался вверх и застилал все темно-звёздное небо, будто подавал сигналы на сотни километров вокруг. Где-то в отдалении, на подъезде, сигналили пожарные машины. — Они слишком задержались, — тихо произнес Кэйа, а потом сильнее обнял содрогающееся тело. Все это было калькой недавнего кошмарного сна, предсмертные крики, хруст пламени и залитый красным горизонт — парень ощущал себя эпицентром картины Последний день Помпеи. Тарталья молчал, обхватывая руками торс и потирая скрытые кофтой плечи. Он чувствовал, как последние крохи адреналинового тепла покидают его, оставляя парня на растерзание боры. На глаза надвигалась хмельная усталость, когда кто-то неожиданно обнял его, привлекая к груди и кутая в лацканы своего пальто. — Чжун Ли… Тарталья просунул руки и сжал их на чужой спине под верхней одеждой, крепче прижимаясь к знакомому человеку и вдыхая примечательный уютный запах. Он столько хотел рассказать парню прямо сейчас, так сильно мечтал пригреться и больше никогда не возвращаться в то кошмарное место, но сил хватало лишь на то, чтобы уткнуться носом в воротник утепленного свитера и опустить плечи, расслабляясь. В голове сверкнуло что-то обреченно-влюбленное и безумное, а потом также быстро угасло, когда рыжая голова, перегруженная переживаниями, повалилась лбом на эполет. *** Дело о пожаре закрыли практически сразу, поставив на него печать несчастного случая. Тарталью забрали домой, разлучая с Чжун Ли на некоторое время, в период которого тело и разум проходили тщательное восстановление, примеряясь с жестким режимом сна и скудным разнообразием полезной еды. О том, что с организмом что-то не в порядке, Тарталья понял практически сразу, впервые за действительно долгое время не принимая абсолютно никаких лекарств, и, тем более, лекарств, назначенных его бывшим лечащим врачом. Без препаратов насыщение легкостью не приходило, тело словно становилось сломанной грудой хлама. Парень безостановочно метался по постели, ломота в суставах не давала спокойно улечься и абстрагироваться от всего окружающего. С каждым новым мгновением лучистый свет все сильнее бил по сетчатке, когда взгляд прохаживался по членам семьи, ухаживающим за ним со всей заботой и нежностью — все они в глазах больного ярко горели, будто зараженные радиацией, это вызывало все новые и новые вспышки головной боли. Казалось, что все это — невыносимая пытка. Открой он рот, не смог бы связать и нескольких четких слов, когда приступы волнами накатывали один за другим. Тарталья чувствовал, что заживо гнил, пока время мучительно медленно отмеривало каждый новый час. Он не ел, не спал и не жил — на это не было никаких сил. Неясные проявления агрессии сменялись абсолютным отчаянием и усталостью. — Братик, что с тобой, братик? — обеспокоенно ютился рядом с Тартальей Тевкр, замечая чужое болезненное состояние, но, совершенно не понимая, чем он может помочь, как облегчить боль дорогого человека, — Мама, мама, ему снова плохо! Тарталья искренне не хотел возвращаться в больницу, он был сыт этими заведениями по горло, но видеть страх в глазах родителей было тем еще самоистязанием. Парень поддался на уговоры лишь на вторые сутки, позволяя завернуть себя в теплый плед и отвезти на машине до ближайшего госпиталя. Анализы сделали в тот же день, Тарталья едва воспринимал слова врача сквозь толстый слой звукового вакуума, но очень старался сосредоточиться и понять, что же с ним, в конце концов, происходит. — Мы думаем, что это абстинентный синдром, проще говоря — физическое расстройство, развивающееся спустя время после прекращения приема наркотика, — сказала женщина, — Мы обязаны начать медикаментозное лечение анальгетиками и седативными прямо сейчас, иначе последствия могут стать необратимыми. — Наркотиками? Но откуда?.. Он ведь все это время находился под присмотром докторов, — мама, бедная-бедная мама всхлипывала, и от этого тихого отчаяния Тарталья еще сильнее загибался. — Вероятнее всего дело именно в той клинике, где ваш сын проходил лечение. Наркотическая ломка от опиата могла бы заставить его сердце остановиться. Я предлагаю вам обратиться с заявлением в полицию, а детали и сроки лечения можем обговорить в моем кабинете, пока наши медсестры поставят капельницы пациенту. Парень обтер запотевший лоб рукой и приготовился вывернуться наизнанку от давящего изнутри чувства боли, но вместо этого провалился в спасительное небытие, уже угасающим сознанием улавливая копошение около своей кровати и колющее ощущение внутривенного катетера. *** Восстановление после шло тяжело, но даже скупая на эмоции Синьора заявляла, что Тарталья прекрасно со всем справляется, а Скарамучча приходил посидеть у его кровати и порубиться в новую консоль, деланно не обращая на больного никакого внимания. Только вот парень знал, как обеспокоенно друг поглядывал на него, пока думал, что тот ничего не видит, а потом проигрывал очередной бой, недовольно матерясь под нос. Первое время у Тартальи даже не было телефона, чтобы позвонить Кэйе и Чжун Ли, узнать, как проходит их реабилитация и как они себя в целом чувствуют — препараты оказали на них меньшее влияние, но все равно оставили отпечаток на здоровье. Поддерживать с ними связь и знать, что ребята целы — было самым важным. — Я решил поступать в следующем году, — сказал Кэйа во время стандартного ежедневного созвона, удерживая трубку на том конце связи плечом, параллельно проглатывая часть больничной пищи, — Перееду и начну все заново, даже определился с институтом, прикинь. Не уверен, что моих способностей хватит, но я решил плотно засесть за учебу и наверстать все упущенное. А ты чем планируешь заниматься? — Думаю, что пойду работать… Я не особо люблю учиться, но у нас есть семейный бизнес, было бы неплохо начать помогать родителям, не охота сидеть у них на шее. А вообще, Чжун Ли предложил попробовать съехаться. Не сейчас, конечно, аха-ха, но хотя бы после окончания школы… Кэйа что-то невнятно, но довольно прожевал в трубку, одобрительно почавкивая, будто был рад за Тарталью больше, чем сам Тарталья. Парень повернул голову в сторону огромного окна, наблюдая за тем, как первый снег кружится в воздухе, покрывая тонким морозным слоем промерзшую землю. На душе было умиротворенно и легко, улыбка затаилась в уголках губ. Почему-то казалось, что с этого момента абсолютно все будет хорошо.