Роща наших тайн

Следующий месяц пролетел для него как неделя. Дазая пичкали лекарствами, после которых очень долго был рвотный привкус во рту, перед глазами белые потолки, холодные кровати, снова много незнакомых голосов и ноль желания включаться в реальность. Его настигла жуткая апатия. Последним ярким воспоминанием стало то, как он отбрасывает холодный пистолет на пол и его окутывает ужасный страх. Почему он боится? Что происходит с его телом? Осаму перестал его контролировать, и подсознание его в спокойствии, но где-то на горизонте сознания маячит мысль о том, что что-то явно не так. Он обратил внимание на происходящее вокруг лишь тогда, когда понял, что окончательно сойдёт с ума, если уйдёт в себя, а это последнее, от чего ему хотелось бы умирать. —Кто оплачивает это лечение? — Дазая перевели в другую палату, в ней были и другие люди, так как его состояние уже не было критическим. Возле него стояла молодая медсестра, что принесла ему отвратный обед. —Я этого не знаю. — девушка спокойно положила тарелку на тумбу. —Врач прописал вам регулярное питание, так что в этот раз мне нужно проследить за тем, что Вы всё съели, так как сейчас Вам нужно заново набирать вес и реабилитироваться. — Дазай отвёл взгляд на окно. Его глаза не выражали ни единой эмоции, казалось, будто мышцы его лица давно атрофировались, в животе давно перестало урчать а головная боль уже давно не раздражала, подобные состояния приелись. Какие-то указания врача его не волновали, но в груди залегло неприятное чувство того, что что-то произойдёт, стоит ему ослушаться эту медсестру. Если честно, Осаму даже никогда её не видел, хотя не был уверен. Парень очень многое забывал, бывало, что из памяти выпадали целые месяцы, а то и годы жизни, а вместе с ними и люди, с которыми он так или иначе пересекался. —А у вас нет другой еды? — его горло всё ещё немного першило, поэтому голос выдался хриплым и уж больно раздражающе-жалким, от чего Дазай нахмурился. Медсестра улыбнулась. —Не переживайте, Вас уже через пять дней должны выписать, так что Вам стоит потерпеть и съесть это, иначе реабилитация затянется. — живот предательски начал подавать признаки жизни и Дазай сдался перед безжалостным ликом судьбы в виде несъедобной больничной пищи. Этим же вечером его накормили более вкусным ужином. Пару минут флирта в уединенной обстановке, поцелуй нежной, женской руки, и вот у Дазая в руках рамен из местной забегаловки и неплохая компания на один день, точнее ночь. Он всё ещё был слаб, однако давно не был рядом с женщиной, так что без угрызений совести воспользовался чужой падкостью на свое обаяние. Ему даже принесли рюмочку спирта, что было бы опрометчиво, если бы не живучесть Осаму. Эту девушку за такое, допустим, могли бы уволить, а она скорее всего только закончила учёбу, мягка характером и работу, как и специальность ей подыскивали родители, так что в случае увольнения проблем она не оберется, особенно если родители узнают о причине увольнения, она глуповата и ей никогда не везло с парнями, а тут эдакий красавец (хотя сам Дазай себя таковым не считал) обращает на неё внимание, за что просит какую-то жалкую порцию еды за пару йенов. В любом случае, Осаму и черты лица её толком не запомнил, но за алкоголь был благодарен. После чего он снова провалился в круговорот дней… Через три дня к нему заглянула Макото. Она села на стульчик и улыбаясь уголком губ спросила: —Ты так любишь жить в больницах? —Это вы оплачиваете лечение, Сэки-сан? — брюнетка улыбнулась немного шире, помолчала пару секунд, и продолжила: —Ты прав. — она взглянула ему в глаза, и Дазай впервые заметил цвет её очей. Он был идентичен его собственному цвету - карие. Девушка была миловидна, да, действительно. Даже подбородок её чем-то был очень похож на подбородок Фёдора, что ей, как и ему, придавало немало эстетической красоты. И, о, надо же, она кладёт руку на его руку, аккуратно поглаживает её, в знак дружелюбности, или симпатии, и Дазай больше склоняется ко второму, и он даже бы переспал с ней при желании, но следом после прикосновения тёплой руки вспомнились холодные пальцы на собственном подбородке, пронзающий взгляд глаз странного аметистового цвета, и острые слова, пробирающиеся в самую душу и без стыда выворачивающие её на всеобщее обозрение. Фёдор не меняясь в лице смог за пару дней докопаться до самого потаенного в душе Осаму, и бесстыдно рассмотрел это. Ни одна девушка бы так не смогла, по мнению Дазая, и именно поэтому, именно из-за непривычки, так оправдывал он сам себя, шатен случайно начал что-то ощущать. Нечто сродни настоящим человеческим чувствам. Это радовало и пугало одновременно. Пугало то, к кому Дазай что-то ощущал. Достоевский вселял страх под кожу, заставляя со временем привыкать к подобному, и начинать жить с постоянно жужжащей над сознанием тревогой. Но тут была и обратная сторона. Та, которая была серым силуэтом похожа на радость. Румянец, влажные губы, сильная отдышка, сигаретный дым около фарфорового лица, увлеченные рассказы о книгах и видении разных философий, загадочность и полная отстраненность от внешнего мира в социуме. Казалось, Дазай никогда и не видел Фёдора в социуме, но он точно знал что тот именно такой. —Тебя выпишут через два дня, но к сожалению твоя комната уже занята другим человеком. Ты же не будешь против подселиться к нему? —А я смогу жить в старшем корпусе? — девушка чуть удивлённо на него посмотрела, усмехнулась в ладошку и убрала руку. —Я не позволю тебе жить со мной. — Дазай по привычке улыбнулся в ответ. —Я не собирался жить с вами, милая леди. —Чтобы жить в старшем корпусе нужно уметь хоть что-нибудь. Ты ведь ничего не можешь? —В старшей школе я много рисовал. Думаю, некоторые знания у меня всё ещё остались. —В таком случае я спрошу у некоторых учителей-мужчин, может, кто-то захочет тебя принять. —Буду признателен. Я не хочу жить около столовой, там Коля.

***

Как и было обещано, через пару дней его снова везли в психушку. На этот раз Дазай даже не был особо против, так как ожидание встречи томило его душу уже который день. Фёдор не появлялся рядом всё то время, но постоянно мерещился, Дазай просыпался от этого, всегда, но отдалённо помнил о нем, думал о нём, будто мысль на фоне. Было любопытно, что хранят в себе эти глаза цвета ночного неба, ах, самое прекрасное время суток. Ещё пара часов сна и Дазай снова включается в реальность. Назад его везла Макото. Девушка не оборачивалась, по радио тихо играла попсовая музыка, за окном всё ещё было лето, самый его разгар. Осаму не любил лето, часто приходилось принимать душ, всюду были назойливые насекомые, солнце было везде, а если не оно - то духота. И несмотря на всё это, люди любят данное время года, так непонятно, так странно. Люди ему не нравились, а их ещё и становилось больше на улице в такую погоду. Словно и они были назойливыми насекомыми, чувствуя себя комфортно в подобной среде. Не то, что зимой. Зиму не любят, людям холодно, но они не понимают, что это единственный минус в этом времени года, хотя, Дазай не мог отвечать за то, что они, люди, об этом думают. Зато он ещё слышал о том, что на севере, в той же России, почти шесть месяцев холода, вместо привычных трех, а то и двух для Японии. Да, иногда и у них затягивается зима, но холодный климат России, а в частности Петербурга, привлекал Осаму. —Слушай, — шатен поддался вперёд, глядя на девушку, что незаметно вздрогнула, ведь до этого парень лежал с прикрытыми глазами, от чего не было понятно, спит он, или нет. —А к кому меня всё-таки подселят? —В тебе ни грамма уважения. —Ну... я тоже своего рода учитель. —Один учитель музыки согласился взять тебя. —Я надеюсь, это не Коля? — девушка вздохнула. —Николай не преподаёт музыку, он тоже живёт в общежитии, несмотря на то, что давно здесь находится. —Они как-то связанны с Фёдором-саном? —К чему ты спрашиваешь? Я не должна тебе рассказывать. —Мне просто интересно… — он склонил голову в ребяческом жесте, глядя на миловидный профиль. —Да, насколько мне известно, они по-своему близки. —Как мне тебя понимать? —Я говорю о том, что по словам Фёдора они не друзья, но тесно связаны друг с другом. —Ты знаешь, понятнее не стало. Неужели они.. как фрукты..? — девушка снова обернулась на Дазая, нахмурившись. —Ты абсолютно бестактен. Во-первых, у нас таких просто называют «особенными», а во-вторых, Дост-сан никогда бы не стал так делать, он нормальный. — Дазай усмехнулся, но промолчал. «Особенные». Нынешнее общество стало куда более толерантным, чем должно было бы быть, по его мнению, но даже при таком раскладе дел Осаму не смел высказывать свое мнение против чего-либо. Казалось, стоит только начать спорить с человеком, и он, Дазай, не оправдает чужих ожиданий, или, ещё того хуже, изменит чужой взгляд на жизнь. Он хотел бы оправдывать чужие ожидания. Он очень легко поддаётся внушению; когда ему говорят, например, не тратить те, или иные деньги, зная, что он наверняка истратит их, он начинает думать, что нехорошо не тратить, иначе обманет чьи-то ожидания, и возникают какие-то превратные толкования чьих-то слов, и в результате, он, конечно же тратит все деньги. Так и с видением мира, ему не хотелось бы навязывать свое мировоззрение кому-то, он ведь сам знает, что живёт не так, как нужно. Может быть, ему и самому легче стать толерантным. Ещё и повод появился… Дурацкие мысли. На этот раз Сэки оставила его у главных ворот, сама уйдя в первый основной корпус, приказав ждать какого-то музыканта, даже не удосужившись дать ему характеристики. Осаму давно забыл, что Фёдор представлял себя как виолончелиста, но собственное сознание всё равно тревожило его неясными воспоминаниями. Ждать пришлось минут десять, уже стемнело в итоге невеликое терпение шатена кончилось и он в очередной раз осмотрел пустой дворик. Ему внезапно стало интересно, что скрывается за построением главного корпуса помимо небольшой площади, где они делали ту самую зарядку (площадь была сзади корпуса, Дазай же хотел посмотреть что было сбоку). Долго думать он не стал, и в последний раз посмотрев на пустой горизонт направился за дом. Там оказалась железная лестница, ведущая на крышу. Она была ржавой, тут же скрипнув под ногой парня, от чего он зажмурился, тихо покашливая. Рядом с лестницей было старое дерево Сакуры, сейчас она не цвела, но в Апреле, скорее всего, то ещё зрелище. Тут же стоял одинокий, небольшой фонарь, который своим тускло-жёлтым светом еле помогал разглядеть очертания лестницы. Так, он оказался на крыше двухэтажного здания, вдыхая свежий, ночной воздух и тотчас замечая тёмный силуэт на её краю. Во тьме его не разглядеть, но и подходить не особо хотелось, мешая кому-нибудь, поэтому Осаму уже было думал спуститься, как вдруг его окликнул знакомый голос. —Садись, ты не мешаешь. — Дазай нахмурился, всё-таки подойдя ближе. Позади знакомого парня был рюкзак. —Как ты понял, что это я? —Ты слишком тихо кашляешь для больного, значит, пытаешься сдержать кашель, чтобы не привлечь чужое внимание, а кто ещё посреди ночи, как не ты, станет лазить по крышам? — Достоевский обернулся. Он сидел на краю этой крыши, в сторону площади, глядя на луну над лесом. —Да ты Шерлок… — Осаму сел рядом, после чего Фёдор вновь отвернулся к полной луне. —Иронично то, что умным был не сам Шерлок Холмс, а Конан Дойл, но никого все равно это не смущает. —Фёдор. — шатен все то время смотрел вниз, во тьму, освещенную молочно-серебренным светом от небесного тела, спутника земли. —Ответь же мне: зачем? — тот повернулся, пару секунд непонимающе глядя на Дазая, а затем вздыхая. —Я хотел проверить тебя. —Застрелюсь ли прямо в палате, не пожалев бедных, неокрепших психикой медсестёр? —Нет, что ты. Я хотел посмотреть, насколько сильно ты отчаялся. —Ну вот, смотри. — Осаму хмуро повернулся в его сторону, вновь встречаясь с гипнотизирующим взглядом и чувствуя, как собственное лицо тут же смягчается. —Это я оплачивал твоё лечение в городе. — он вдруг стал ближе, попытки отвести взгляд казались физически невозможными. —И это я дал тебе шанс умереть. Я проверял, насколько оправданы будут мои вложения в тебя. —Ты изверг… — глаза вдруг, совершенно внезапно, стали влажнее. Дазай никогда не был сентиментальным, ни за что бы не заплакал при другом человеке, но он знал, он был точно уверен в том, что Фёдор аккуратно возьмёт его лицо в свои холодные руки и кончиками пальцев сотрёт соленую жидкость с его щёк. Всё это время, с каждой секундой, которую сопровождали его прикосновения, заставит чувствовать страх. Они будто обладали особенной силой, заключающейся в том, чтобы очередная жертва Фёдора оказывалась полностью в его распоряжении, из-за беспомощности пред ликом страха. —Я не изверг, для тебя я - Мессия. Не отрицай, ты прямо сейчас искренен со мной и своими чувствами, когда такое было в последний раз? «Любите друг друга так, как я возлюбил вас», вот, что говорит нам Бог. —Да… — Фёдор улыбнулся, сверкая аметистом своих глаз в свете луны и убрал свои руки с его лица, отвернувшись. Голос Осаму был тихим и даже тёплый, летний ветер с лёгкостью перебивал его. —Посмотри на луну, Дазай. — брюнет тихо выдохнул, склоняя голову в бок. —Твоя изломленная, грешная душа, напоминает мне её мерцание в ночи. Жизнь ведь такая мрачная вещь… этот мир будто бы не заслуживает тебя, ведь именно люди когда-то заставили тебя стать паяцем, верно? — Дазай ошеломленно смотрел на собеседника, его щёки всё ещё были влажными, губы обкусаны, но взгляд, впервые за долгое время, наполнен и осознан. Он не нашёл ответа, поэтому поднял взгляд на небесное тело. Луна только взошла, так что пока не имела чистого белого оттенка. Она была будто чуть красноватой, не оранжевой, не розовой, нет, она отдавала кроваво бордовым, вот, казалось, поднимется ещё чуть выше и станет похожа на алую каплю чьей-то крови, олицетворяя первую настоящую смерть Дазая Осаму. Он умер, когда понял, что этот человек стал первым, кто захотел и узнал его настоящего и почему-то всё ещё сидит рядом. Дазай с самого детства внушил самому себе то, что ни один человек не захочет больше говорить с ним, узнав о том, что Дазай не человек. Он ведь не испытывает то же, что и люди, не понимает их истинных чувств, да и своих тоже, никогда не спорит с ними, ему чужда их сухая практичность и бессмысленная жажда жизни, что присуща всем людям, это ведь так? Дазай не человек… —Погуляем? — Фёдор взялся за свой рюкзак.

***

Через какое-то время они шли по той же тропинке, по которой шли когда-то к озеру, уже пройдя густой, тёмный лес. Дорога проходила в тишине и лишь ветер продолжал завывать куда-то. Роща во тьме казалась не такой, как при свете летнего солнца, будто совсем другое место, наполненное интересными тайнами и разными мистическими существами из детских сказок. Небо над головой было всё таким же чистым, от чего света звёзд и много упомянутой луны хватало для освещения, однако Дазай все равно поежился. Одна кофта не согревала, новых бинтов на нем было не так много как хотелось бы, да и они от ветра не закрывали, в основном на предплечье, куда неоднократно вводили шприцы и разные иглы. Он чувствовал себя не так плохо, но болезнь всё равно ещё явно тревожила его неокрепшее тело, как и периодический кашель. Они вышли на высокий выступ, даже, скорее, обрыв, что был почти чист от растительности, лишь большие деревья, схожие с дубами, всё ещё окружали их. Дазай не был силен в биологии, но не то чтобы его волновала окружающая среда сейчас. Оттуда открывался завораживающий вид на город, как избито, словно они в слащавом романе, или американском сериале.. вот-вот Фёдор должен вручить ему розу, страстно прижимая к себе и целуя… Дурацкие мысли. —Почему Макото-сан мне солгала? — Осаму стоял сзади брюнета, глядя на далёкие, мерцающие огни города. Они словно были застывшей картиной, он будто был совсем не тут, хотя физически стоял ровно, на месте, но вся эта картина казалась сюром, таким глупым, как сон, после которого пробуждаешься и сам удивляешься своей фантазии. —О чём? —Не делай вид, что не знаешь. Она не из тех, кто стала бы просто так заступаться, говоря об оплаченном лечении. —Почему тебя так волнуют деньги? — Достоевский улыбнулся, не отводя взгляда от тёмного неба, с которого полетели первые, маленькие капли дождя. Как уже упоминалось, небо было чистым, поэтому дождь можно было бы назвать "слепым". —Я не смогу стерпеть того, что девушка оплачивала что-то за меня. —Осаму, ты жалок. - на пару секунд повисла тишина. —Однажды, когда я впервые решился на самоубийство, я встречался с одной девушкой, её звали Цэнуко. Она была прекрасна, так милосердна, её сердце было большим, но она не была глупа… Она работала официанткой, мы так и познакомились, и мы часто ходили вместе в кафе, я выпивал, она сидела рядом, но тогда у меня были проблемы с деньгами, я остался без работы, занимать было не у кого… И в один из таких вечеров, когда я в очередной раз выпил и полез в кошелёк, он оказался пуст. Она спросила: «Больше ничего нет?». Ничего особенного в её голосе не было, но слова её невыносимой болью отозвались в груди, впервые я почувствовал такую боль от слов любимого человека… и никогда я до того момента ещё не чувствовал себя таким униженным. Это был невыносимый позор, ведь когда-то я был членом состоятельной семьи. И тут… и тут я почувствовал реальный смысл слов «умереть вместе», и решился. Тогда мы с ней вместе вошли в воду. Цэнуко погибла, я спасся. — Фёдор молчал, Дазай положил руки в карманы. Дождь стал чуть сильнее, поэтому стоять дальше на открытой скале желания не было, к тому же огни города стали тускнеть в тумане, поэтому молодые люди направились вглубь рощи. —Почему ты продолжил пытаться покончить с собой? — Достоевский смотрел под ноги, казалось, он был задумчивее обычного. Дазай долго молчал, как будто не находя что сказать. —А ты видишь какой-то интерес в этой жизни? —Бог. Он дал нам эту жизнь, мы не в праве обрывать её по собственному желанию. —Ты ведь сделал бы этот мир лучше, если бы мог, я знаю, тебе он не нравится. —Да, ты прав, люди грешны и глупы, но даже если бы я начал убивать людей, я бы делал это с целью, что оправдывала бы такое средство. Однако я думаю, что все же можно сделать мир лучше и без жертв. —Не гуманно для православного, не находишь? —Бог бы простил меня. В Старом Завете было сказано, что в жертву Богу нужно приносить овец, дабы показать ему свою преданность, я бы принёс ему в жертву грешную часть человечества, пусть в Новом Завете такого и не написано. —Но разве не сам Бог должен забирать людей к себе, или отправлять в Преисподнюю, насколько грешными они бы не были? Ты тоже не в праве распоряжаться чужими жизнями, в твоих руках только твоя. —... Они оказались под раскидистыми кронами большого дерева, с неба всё ещё капал дождь, не сильный, но ветер от этого стал холоднее. Дазай прислонился к дереву спиной, снова поежившись. —Тебе холодно? — казалось, Фёдор впервые за весь вечер обратил внимание на то, что собеседник только вышел из больницы и бродит по лесу, в дождь, в тоненькой кофте. —Нет, я не хочу уходить. — брюнет вздохнул, порывшись в сумке, ведь и сам был одет не так тепло, чтобы отдавать свои вещи Осаму, но в конце концов для здорового человека тут было не холодно, лишь прохладно. Он достал оттуда странный белый предмет. —Это единственная тёплая вещь, что есть у меня с собой. — он взял это нечто в свои руки, подойдя ближе и натянув головной убор на Осаму. —Ушанка. — в глазах Дазая даже в полутьме можно было разглядеть немой вопрос. —Русский, народный головной убор, она достаточно тёплая, обычно, мы носим её зимой, но я всегда храню её рядом, так как она много для меня значит. — шатен дотронулся до мягкой ткани и улыбнулся. —Мне идёт? —Нет. На этот раз дождь пошел действительно сильный, тучи всё сгущались. Идти в сторону корпусов было бессмысленно, так как такой дождь закончится настолько же быстро, насколько и начался, в горах это нечто обыденное, а мокнуть под ним - лишь напрасно подрывать здоровье. —Фёдор. — тот повернулся в его сторону. Они стояли близко, но не прикасаясь друг к другу, руки брюнета были сложены на груди, а губы поджаты. —Тебе ведь тоже холодно. — Фёдор усмехнулся. —Не волнуйся, я не отберу у тебя ушанку, но и на двоих она не налезет. —У тебя точно больше нет в сумке ничего тёплого? —Уж поверь. — и Дазай молча обнял человека, который явно давал понять, что использует его, пренебрегает деликатностью личных тем, устрашает одним взглядом и так пугающие похож на него самого, он обнял его. —Дазай? — его голос был тихим. —Ничего личного, я просто делюсь дружеским теплом. —Ты мне не друг… — Фёдор глядел на парня, чувствуя, как копна чужих волос щекочет собственный нос, и чувствуя, насколько парень на самом деле тёплый, по сравнению с самим собой. Осаму поднял свою голову, чуть ли не заставляя чихнуть от всё тех же волос, после чего наткнулся на взгляд напротив. Вновь. —Разве? — и снова улыбается. Слишком много искренности этой ночью, слишком много прошлого и такое неоднозначное будущее, поэтому собственные губы непроизвольно, точно-точно сами по себе накрывают чужие. Они оба чувствовали себя детьми, наивными, глупыми. Оба застыли в неудобных позах, не в силах пошевелиться, словно боясь спугнуть, как мираж, у обоих орган, качающий кровь, хотел разорваться к чертям и разлить алую кровь по всем остальным органам, заставляя умереть от подобного чувства.