Роща наших тайн

Вскоре лесной холод стал совсем невыносим, и молодые люди направились в сторону старшего корпуса под мелкий дождь. Дазай плохо помнит, что было после их с Фёдором непроизвольной близости, но отчетливый образ блестящих безумством глаз ему запомнился непременно. Дорога была мрачной, они вновь молчали, Осаму шёл немного отставая, он не был уверен, куда они идут быстрыми шагами, не был уверен в будущем, не был уверен в чувствах Достоевского, да и в своих, если честно, тоже, но он почувствовал себя человеком в эту ночь, в эту дождливую, хмурую ночь… Дойдя наконец до старшего корпуса и окончательно промокнув они вошли внутрь дома Фёдора, в котором на этот раз было значительно чище, словно они и вовсе ошиблись дверью. Каждая вещь стояла на своих местах, их хозяином был определённо перфекционист, и даже запах сигарет, что витал тут в прошлый раз, куда-то испарился. Однако здесь было также темно, как впервые, просто помимо зашторенных окон обусловлено ночью. Достоевский не стал включать свет, вместо этого доставая из кармана коробок спичек и, видимо, уже машинально находя ближайшую свечу, зажёг её. В самой же спальне все таки была небольшая настольная лампа, которая была включена и её освещения было достаточно, но на противоположном конце комнаты, около шкафа с книгами, стоял канделябр с тремя свечами, который тоже был зажжен посредством спичек. —Ты будешь спать на полу. —Почему ты не прогонишь меня в общежитие? — брюнет обернулся, задув последнюю спичку. —Если хочешь - иди, но я ведь знаю, что ты сам попросился жить в старшем корпусе. —Так ты и был тем самым музыкантом, о котором говорила Сэки-сан? —А чему ты удивлён? Никто кроме меня не стал бы брать суицидника в соседи. — Фёдор улыбнулся, и сел на пол, облокачиваясь о кровать сзади себя, и доставая пачку сигарет. —Сэки ведь директор этой психушки, не так ли? —Нет, она его заместитель. — Дазай сел напротив, облокачиваясь о твёрдую стену и наблюдая за мелькнувшим огоньком зажигалки. —А кто директор? —Ты задаёшь слишком много вопросов. — серая пелена дыма медленно и плавно устремилась к потолку, и первый пепел полетел на пол. Кончик закрученной в трубочку травы обуглился и покраснел по контуру, словно пьяная, молодая выпускница. Дазай задумался: Фёдор никогда не появлялся на общих завтраках, зарядках, его не заставляли помогать в саду, он часто пропадал из этой психушки на целые дни, но все привыкли и не искали его, Сэки-сан посвящает его во все дела, ведущиеся здесь, и самое главное - у него есть деньги, много денег, достаточно для того, чтобы иметь лишние на чье-то лечение. —Ты и есть директор… — брюнет загадочно улыбнулся, плавно выдыхая некоторое количество дыма, и явно наслаждаясь данным процессом. —С чего ты сделал такой вывод? С того, что у меня есть деньги? Но это место никем не спонсируется, а даже если бы и спонсировалось, вряд ли государство, или маленькие сборища фанатиков буддизма выделяли бы большой бюджет. —Тогда объясни мне. — шатен склонил голову, сильнее натягивая ушанку и мелко подрагивая. Эти домики топились только к середине осени, несмотря на то, что и летом в горах бывало ужасно холодно. Фёдор встал. —Думай, Осаму, я давал тебе подсказку в течении наших предыдущих разговоров. Ты ведь не разочаруешь меня? — он подошёл к шкафу, доставая оттуда плед. Видимо, уже привыкший к подобным погодным условиям, холода он не ощущал. На плечи Дазая легла тёплая ткань. —Это место посвящения людей в религию, но каким образом можно изменить чужое сознание… — рассуждал Дазай. —Психологические пытки… но ты бы много на этом не заработал. —Ну почему? —Нет, ты не из таких людей. — карие глаза вдруг расширились. —Я не из таких людей. — по губам Достоевского зазмеилась улыбка. —С помощью хирургии можно менять некоторое чужое восприятие мира, но это тоже не то. —Верно. — хозяин дома сделал очередную затяжку, вставая вновь и отойдя к полке взял с неё старое на вид радио, название модели разглядеть было невозможно, из-за того что оно стерлось от собственной ветхости, однако Дазай знал эту модель. Его отец часто выезжал в Токио по работе, и по приезду раздавал разные подарки детям, в том числе Осаму. Однажды ему достался именно такой аппарат, и был настолько схож с тем, что сейчас в руках у Фёдора, что шатена пробила ностальгия, однако виду он не стал подавать, лишь молча наблюдая за паучьими пальцами, которые настраивали тихую, пойманную волну. —Психоактивные вещества? — тихо, но с полной уверенностью больше констатировал, чем спросил, Дазай. —Естественно я не создал бизнес наркоторговли в Йокогаме с нуля, да и помимо меня эти места кишат барыгами, но я самостоятельно развил его, и стал одним из крупнейших поставщиков. — по радио тихо заиграла какая-то Итальянская песня о любви, которую пела девушка с чудным голосом. Фёдор отошёл к окну, потушив сигарету о подоконник, и чуть позже выбросив её в стоящую поодаль его ног небольшую мусорку. —То есть ты толкаешь эти штуки не только в психушке. — Осаму наблюдал за вольными движениями русского, было видно, что данный путь от окна к мусорнику и обратно к кровати он проходил не раз, и не два. —Это не имело бы смысла. Но это и опасно, допустим, когда ты был у меня впервые, ты увидел мою квартиру после погрома другой организации, которая является моим конкурентом. Но я не храню продукт у себя дома, глупые они, если шли сюда действительно ради этого. —Зачем ты рассказываешь это мне? Я ведь могу сдать тебя. —Не сдашь. — брюнет подошёл, опустил взгляд на руки Дазая, аккуратно хватая его запястье и открывая взор на шрамы. Прядь его волос выбилась, закрывая половину лица, он мягко, почти не прикасаясь, губами провел вдоль предплечья к запястью, чему-то улыбнулся, и невесомо поцеловал одну из кровавых полос, что казалось, была не такой старой, ведь кровь ещё покрыта коркой, от чего Осаму нахмурился, вырывая свою руку. —Запрешь меня в этом доме? — он недоверчиво глядел на Достоевского, пока тот довольно отстранился, оставляя радио чуть дальше, на полу. —Нет, ты просто слабый. —В каком смысле? — шатен снова скрыл свои руки в одежде, почувствовав тень страха и дискомфорта от чужих вещей на себе, но снимать не стал, так как аметистовые глаза все ещё метались по его телу. Пусть Дазай и был полностью одет, даже больше, чем нужно было бы летом, он все равно чувствовал себя нагим пред этим существом, ведь человеком назвать Фёдора силился. —Любовь - это слабость, и ты ей поддался, окончательно убеждая меня в этом сегодня. Обычно тебе было чуждо это чувство, однако даже ты, столь неполноценное создание, сумел вкусить ядовитый плод страсти. —Ты тоже ей поддан. — улыбка, больше не живая, а как у мертвеца, что жаждал когда-то смерти, появилась фантомом на лице Достоевского. —Ты умен, Дазай, ты знаешь, что есть в сущности человека, там, в самых гадких уголках души, что полны гнили и червей, но почему-то продолжаешь по-детски верить в них, людей. Веришь, что они хоть и злобны, но хороши в этом, веришь, что они способны любить, и живут каждый ради чего-то определённого, я не понимаю тебя. —Есть два типа злодеев: первые - это те кто творят зло, а вторые, кто созерцают это зло, и не препятствуют ему. Так не сгнил ли бы этот мир в собственной желчи, если бы в нем не оставалось добрых людей? —Тогда кем же в этом мире являешься ты, Осаму? —Я стремлюсь к добру. —Стремиться мало, ты ведь это понимаешь? — брюнет снова взял радио в руки, перенастраивая сбившуюся волну, а позже и вовсе почти включая звук. —Мы могли бы творить добро вместе. —У нас с тобой разные понятия о добре и зле, Фёдор. —Не будь ко мне так критичен, я даю людям смысл жизни в виде Бога. —Бога не существует. —Как и злодеев. — Фёдор снова поднял на него взгляд, потянув руку к собственной ушанке на чужой голове, а затем придвинувшись к парню напротив ближе, глядя прямо в глаза. —Так почему бы нам вместе не спасать людей?

***

Ночь для Дазая прошла мучительно, разные мысли лезли в голову, но двинуться сил не было. Он пластом лежал на матрасе, всё ещё ощущая холод, но говорить об этом новоиспеченному сожителю не хотелось, поэтому оставалось кутаться в тёплое одеяло. Русский явно дал понять, чего хочет от Дазая, даже раскрыл некоторые собственные козыри, сделал опасный для него самого ход, но он оказался чертовски прав в суждении о том, что Осаму не сдаст его. Теперь та проблема, что Фёдор мужчина, которая раньше казалось ужасно значимой, сейчас блекла перед самой сутью этого мужчины. Насколько тот был другим, инакомыслящим от общей массы… это пугало и влекло. Мало кто согласился бы с идеологией Достоевского, ещё меньше людей вообще смогло бы понять суть его идеи, но Дазай понял, он прекрасно осознавал всю ситуацию, как думал сам, но всё равно боялся. Как можно рушить чужие жизни, в поисках собственного счастья? Ужасно эгоистично. А ведь Фёдор искал непременно счастья, как и Осаму, так почему бы ему, Дазаю, в таком случае не послушать того… Утром шатен проснулся в уже пустом доме, часов в доме не было, но судя по солнцу за окном утро было раннее, хотя гимн ещё не звучал. Скорее всего в этой части корпуса гимна просто не было слышно, но даже несмотря на это Дазай бы остался спать здесь, если бы не тянущее чувство голода, что скручивало живот и оставляло чувство физической пустоты внутри. Он встал с матраса, и осмотревшись наткнулся на любезно оставленные на письменном столе бинты, вместе с небольшой запиской. «Рядом с матрасом чистые вещи, и вещи, принесенные из твоей прошлой комнаты. Прими душ. Бинты тоже тебе. На кухне за столовой в первом корпусе ты сможешь поесть как проснёшься, я передал указания, просто скажи им, что ты от меня. Сам вернусь не скоро, не ищи.» Несмотря на всю краткость записки в ней проскальзывала тревога, даже в почерке, пусть он и мог быть нервным из-за того, что парень писал на другом языке, чувствовалась тревога. Мысли немного путались, но парень смахивал это на недосып и вялость после болезни, поэтому послушно принял душ, надеясь, что это поможет. Дазай пытался отвлечься, заматывая бинты на запястьях, но собственное сознание, как подговоренное, лишь подкидывало обрывки вчерашнего диалога с Фёдором, и запечатленный момент безумного взгляда, вкупе с холодной улыбкой. Так почему бы нам вместе не спасать людей? Живот снова заурчал, на этот раз Дазай почувствовал лёгкое головокружение, поэтому медлить не стал, быстро накидывая сверху кофту, и отправляясь завтракать, так как падать в обморок во второй раз желания не было. Коридор, что вёл в столовую, и через который Осаму в первый день прибытия шёл с Макото, на этот раз не был столь пустым. По дороге встречались люди, многие были в повседневной одежде, улыбались, но с Дазаем так и не здоровались, будто его и вовсе нет, но в одном из лиц он заметил что-то знакомое, это оказался Николай. Сегодня он был спокойнее обычного, беседовал с каким-то парнем, который был явно более увлечён в диалоге, чем сам Коля. —Дазай, ты уже выздоровел? — блондин вдруг совсем позабыл о незнакомому Осаму парне, переключаясь на шатена (самого Дазая). —Я слышал ты съехал с общежития в старший корпус? — Дазаю пришлось остановиться, втягивая живот так, чтобы не попасть в неловкую ситуацию, ибо орган по ощущениям норовил урчать громче с каждой секундой, вплоть до принятия пищи. —Да, мне уже намного лучше. Прости, я так голоден, мне нужно идти. — он улыбнулся, а Николай лишь вежливо попрощался с бывшим собеседником, навязываясь в спутники к Осаму. —Макото сказала, что ты должен будешь с ней поговорить по поводу дней, когда сможешь преподавать друзьям. —Расписание? —Да, у кружка изобразительного искусства только один учитель. Добрый старик, но уже достаточно старый, так что боʼльшая часть друзей просто рисуют сами по себе. — они вошли в пустую столовую, и Дазай начал осматриваться, в попытках найти дверь на кухню. —Что ты ищешь? —Фёдор сказал, что я смогу поесть на кухне, когда встану. —Пойдём за мной. Если так подумать, то не таким уж и навязчивым был этот Коля. И, если честно, не таким наивным, каким показался с первого взгляда. Они с Дост-саном по своему близки. Через небольшой промежуток времени Дазай уже активно впихивал в себя еду, проталкивая полусырой рис сквозь грудную клетку и с приятным ощущением чувствуя наполняющийся желудок, для ощущения чего много еды не потребовалось. —Пойдём сегодня со мной на наши семейные собрания? — Гоголь, облокотившись о собственную руку, без особого энтузиазма пил чай, наблюдая за собеседником. —А если откажусь? — вытирая рот рукавом от не видных, но осязаемых крошек неохотно промямлил шатен. —Я расстроюсь. — нет, Дазаю и дело не было до грустного Николая, однако внутренний, почти ребяческий интерес преодолевал его, да и проводить часы в одиночестве, оставаясь с самим собой один на один сейчас хотелось меньше всего, в конце концов он за целый месяц с чем-то так ни разу не побывал на здешних сборищах, поэтому он лишь молча кивнул, допивая зелёный чай.

***

Они с Колей по всему видимому немного опоздали, так как входя в один из кабинетов в том здании, которое стояло во втором корпусе, и где когда-то Дазай посещал библиотеку, они увидели уже достаточное количество людей, которые сидели на подушках, внимательно наблюдая за Макото, которая о чем-то толковала. Никто не стал обращать на них внимание и "лекция" не прервалась, поэтому они заняли свободные две подушки где-то в конце, и Осаму устремил взгляд на знакомую брюнетку. Само помещение ничем оборудовано не было, просто специальные подушки, на которых можно было сидеть, и большие два окна, выходящие на сад, так как по размерам оно напоминало стандартный зал какой-нибудь квартиры. К слову, за окном было непривычно пасмурно, однако в помещении было достаточно тепло для того, чтобы сидеть в не тёплых кофтах. Атмосфера тут была уютная, пахло какими-то благовониями, которые на удивление не создавали ощущение присутствия какого-нибудь шамана, что вот-вот вытрясет с тебя все деньги, нет, запах был приятным, отдавало жасмином. Стоило только вслушаться в монолог Макото, как сразу можно было уловить его суть. —Будда - воплощение добродетели. Мы - его последователи. Мы - должны достигнуть Тао (высшая степень просветления), и лишь тогда мы будем счастливы. Потеряв все - мы обретаем свободу. Кто силен и дерзок, тот убьёт людей, кто силен, но не дерзок, тот оживит людей. Эти оба либо полезны, либо вредны. Никто не знает, почему небо любит один предмет, а другой нет. Решить этот вопрос даже Святой Будда не может. Небесное Тао никогда не ссорится, поэтому оно побеждает всех, хотя оно мало говорит, но обсуждает лучше, чем многоречивые, никто не называет Тао, но оно присутствует. Нам кажется, что оно ничего не делает, но на самом деле оно действует лучше всех. Небесная сеть плотна и как будто пропускает все предметы через себя; но из неё ничего не выйдет наружу. Мы, родственники мои, просвещены священным Буддой, так давайте же поблагодарим его, и нам воздастся. — девушка сложила руки и склонила голову, толпа повторила. «Какую все таки ахинею она несёт» - думал про себя Осаму, складывая руки следом за всеми. В конце данной лекции люди начали благодарить вслух друг друга и священного Будду, а Макото в небольшой плетеной корзине передала по очереди всем некие "священные плоды", сама не забывая съесть один из них. Наркотик представлял собой белую таблетку без каких либо надписей, съедаешь - и совсем как анаферон или аскорбинка она растворяется у тебя во рту. Вкуса никакого. Естественно Дазай не стал это глотать, а спрятал за щекой, однако выходить все не торопились, а возможности выплюнуть, естественно, не было, поэтому психоактивное вещество растворилось позже само по себе. Его снова преодолел интерес, хотелось прямо сейчас бежать и расспрашивать Фёдора до изнеможения о том, что это именно за вещество, и как оно действует на организм с сознанием, однако парень спокойно сидел, пока не ощущая абсолютно никаких изменений в организме, только будто стало чуть холоднее. Они посидели так ещё пару минут, Николай тоже, кажется, съел эту таблетку, а часть группы куда-то ушла. —Может и мне уже пора? — Дазай неуверенно склонился к сидящему рядом Николаю, но тот лишь пожал плечами. —Посиди ещё немного, иначе придётся копать сад. Ко всему прочему сейчас тут такие же новенькие как ты, все кроме меня и Макото. — шатен решил остаться, впервые осмотрев людей вокруг. Никто не привлекал особого внимания. —Друзья, совсем скоро многие из вас могут стать частью нашей семьи, и мы с нетерпением ждём вас. Давайте же сядем в круг. — произнесла Сэки, и подушки были перенесены людьми и выставлены в круг. В комнате осталось семь человек. Один низкорослый парень, на вид лет двадцать с чем-то, ничего в нем примечательного не было, лишь глупая улыбка. Первая девушка, рыжая, даже, красивая, да вот только кривые зубы её портили. Вторая девушка, хмурая, на всех косилась, и держалась близ Макото, тощая и высокая, её лицо будто искажала тоска. Последней была женщина, на вид ей было под сорок, глаза добрые, но то ли какой-то какой-то прищур, то ли некая тайна хранилась за этим добрым на вид лицом, она была одета в лохмотья, но, стоит отметить, выглядела она в них не так плохо, голова её была с проседью, но не старила женщину, единственный признак старчества - морщины. —Сегодня в этой комнате собрались почти все новые друзья, которые переехали к нам за последние два месяца, и которые так ни разу и не побывали на исповеди. Слушайте, чтобы вступить в нашу семью нужно ей открыться, чтобы мы знали, кто наш брат, нужно открыть себя полностью, без утайки показать все свои тёмные стороны. Перед этим я хочу сказать, что ни одна из тайн не будет здесь осуждаться, никто здесь не поддаётся дискриминации, мы любим всех так, как Будда завещал, и вы тоже должны будете любить всех, ведь ваша следующая жизнь зависит только от ваших поступков и слов. «Секта, не иначе.» — рассуждал Дазай, глядя, как почти все с упоением слушают девушку, будто не замечая, либо игнорируя подвох, что здесь явно таился. Первым на исповедь вызвался парень-глупая-улыбка, но пока он пытался связать свою речь, Осаму не мог ничего расслышать, так как звуки стука собственного сердца казались слишком громкими, он ощущал лёгкую дрожь от того, насколько стремительно тепло покидало его тело. Таким образом, находясь в некой прострации, он пропустил рассказы ещё двух девушек, придя в себя лишь на момент начала исповеди сорокалетней женщины. Все это время пронеслось как две минуты, хоть Осаму и не знал, как долго они всё это рассказывали, но за окном уже окончательно встало солнце, и облака развеялись. Никто вокруг, казалось, не замечал его состояния. Следует упомянуть, что всю последующую речь женщина произнесла без единой эмоции, даже интонации местами не меняя, словно бездарно читала чувственную поэму Шекспира. —Я родилась в Мексике, первые пять лет моей жизни прошли там, в жарком, преступном районе. С самого детства я видела, как люди губят свои и чужие жизни, утопая в преступности и нелегальных делах. Моя мать родила второго ребенка когда мне было три, она была доброй по своему существу, но жизнь сделала её такой, какой я её помню всю сознательную жизнь, она просто пыталась выжить в этом жестоком мире, защищаясь агрессией. Они с отцом развелись, когда мне было всего пять, а брату два. Я помню их ночной скандал, отец сильно кричал, мать взяла нож, брат оказался слишком близко и попал под горячую руку, он тогда только научился ходить. Мать мою уводила полиция, брат умер, а отец сбежал вместе со мной в Японию, к старым знакомым, я не помню никого из членов своей семьи, маму с братом потому, что после пяти лет их никогда больше не видела, запрещали, а отца, потому что так сложилось. Вскоре мы переехали, я быстро выучила Японский, освоилась, но в школу он меня так и не отправил, учил сам, мы жили только вдвоём, и первое время жизнь не казалось такой мучительной, конечно, мне было тоскливо без полноценной семьи, но я все понимала. Однако все поменялось, когда в один день отец начал сильно выпивать, в один из таких вечеров он меня изнасиловал, так продолжалось до тех пор, пока меня не выдали замуж. Эти ночи были ужасны, у меня даже остался шрам от одного такого раза, когда я сильно сопротивлялась. — Дазай смотрел, смотрел на эту женщину и ощущал лишь холод. Душой к этому человеку можно было испытать только жалость, но он не понимал ни саму женщину, ни того мужчину, про которого она рассказывает. Все люди изверги, все мы в этом мире жертвы. Жалея кого-то, мы лишь ублажаем собственное «я», не место в этом мире искренности, не место чистой любви. —Я не любила своего мужа, часто не понимала его, почти ничего о нем не знаю и по сей день, через год я сбежала от него с ребёнком, жила в разных местах, встречала разных людей, все они сочувствовали мне, я же ничего не ощущала, было такое чувство, будто все они лгут. В итоге я поселилась в однокомнатной квартире, её и квартирой назвать было сложно, и хозяйка там была больно злая, зарабатывать было не на что, образования как такового у меня не было, как и знакомых в Японии, пришлось идти на панель, у меня не было выбора. — люди слушали её с таким же спокойным лицом, с каким употребляли пару минут назад (или часов, Дазай уверен не был) психоактивные вещества. Казалось, он и правда попал в самую настоящую психушку, и как Фёдор, тот хмурый и на вид не такой опасный парень, может всем этим управлять? —Один из клиентов стал частым посетителем, во время моей работы он часто разговаривал со мной, много спрашивал о прошлом, и даже разузнал, что у меня есть ребёнок, в конце концов он забрал меня к себе, пообещав, что будет обеспечивать, и наконец я пришла к вере, Будда направил этого мужчину в мою жизнь, даровал мне и моему чаду дом. Этот мужчина по сей день мой муж, мне двадцать девять, и я счастлива, именно он послал меня сюда, рассказав про Тао, и пообещав, что здесь мою душу излечат от ран прошлого. Он первым даровал мне Священные Плоды, ещё дома. —А где сейчас ваш ребёнок? — без особого участия спросила Макото, глядя в окно и порывисто вздыхая время от времени. —О, у меня уже двое детей, и все они под присмотром Будды. —С мужем? —В детском доме, мой муж не должен сидеть с детьми. — Дазай понял, как именно Достоевский управляет всеми этими несчастными людьми, они уходят в веру только потому, что пытаются заглушить внутреннюю боль, людям легче смириться с бессмысленностью собственной жизни, когда в этой жизни появляется Бог и вторая жизнь.