Ведьма

Ночь была холодная и долгая. Луну и звёзды заслонили облака, замёрзшая тропа плутала через осыпавшиеся ранней осенью кусты, а в деревне был переполох, отголоски которого доходили до ушей Цецилии глухими воплями и неразборчивыми криками. Память ведьмы услужливо стёрла большую часть событий, которые произошли после появления Вергилия на пороге дома. Остались только небольшие отрывки, которые она пыталась соединить воедино, закрывая уши обеими руками, чтобы не слышать крики жителей, проклинающих её за убийство, которого она не совершала. Колдовской дурман не сошёл окончательно, мысли терялись, путались и обрывались; полузакрытые глаза метались из угла в угол, но всюду были только серые стены, крохотное оконце, в которое с любопытством заглядывала луна и дверь с глухой решёткой. Незнакомые люди время от времени заглядывали в темницу, спрашивали о чём-то, но Цецилия не понимала их и упёрто повторяла одну фразу: «Отпустите меня». Инквизиторы один за другим насмешливо пожимали плечами, уходили, но предупреждали, что в дальнейшем допросы станут серьёзнее. Среди них ведьма не заметила никого, похожего на Вергилия, но сама не знала, хочет ли видеть его, ставшего виновником её заточения в холодном и сыром месте. Даже каменные стены не могли утаить разговоров инквизиторов, которые приглядывали за ведьмой, дожидаясь окончательного решения её судьбы. Голоса сливались в один, когда они громко смеялись, иногда затихали, теряя нить разговора. Зачастую Цецилия не понимала, о чём они говорят, не вслушивалась, а пыталась придумать способ, чтобы выбраться из своей каменной темницы. Долгие часы пребывания в крайне неприятном месте тянулись один за другим, и только крохотное окошко помогало понять, какое время суток снаружи. Минул лишь день, как в маленькую камеру снова явились незнакомые мужчины, лица которых ведьма не запоминала, а различала только голоса. Наконец туман колдовства рассеялся в её разуме, и Цецилия начинала осознавать происходящее намного яснее. Впервые за долгие часы в неволе ей стало по-настоящему страшно – в руках одного появилось серебряное клеймо. Раскалённый металл пугал одним лишь видом, но связанные руки не дали бы ведьме избежать наложения неизгладимого знака, которое в будущем выдало бы её истинную натуру любому человеку с первого взгляда. Наблюдать за клеймением ведьм, которых должны были отправить в какой-нибудь отдалённый монастырь, Вергилию приходилось множество раз. Но сейчас он не просто отказался стать свидетелем мук ведьмы. Закрыв уши руками, он пытался не слушать нечеловеческие крики в соседней камере, лишь отдалённо напоминавшие голос Цецилии, к которому он успел привыкнуть. Клеймо не просто обжигало кожу, а прожигало, оставляло шрамы на всю жизнь, и колдуньям их делали на руках — тыльную сторону ладони скрыть от чужих глаз сложно, а потому именно это место стало излюбленным у инквизиторов, которые годами ловили ведьм и решали, заслужила ли та мучительной смерти или пожизненного заточения в монастыре. Вергилий не мог найти себе места, поняв, что ждёт Цецилию со дня на день. Клеймение — меньшее из зол, которые выпадали ведьмам в подземельях инквизиторов, но сейчас, зажмурившись от ужаса, Марон уже не был уверен, что поступил правильно. Долг требовал не щадить колдунов, но сердце разрывалось от боли, когда очередной вопль раздавался в узких каменных коридорах. Наконец он понял, что клеймо оставит след не только на руках, но и в израненной душе ведьмы, которая окончательно перестанет доверять окружающим, а тем более – людям. Сожаление пересилило чувство долга, но вряд ли инквизитор сможет сказать это в лицо девушке, которую сам же и запер здесь. Сквозь слёзы Цецилия звала только одного человека – мать. Чувствуя, как горячий металл сжирает кожу, она плакала, кричала, пыталась вырваться, но крепкие мужские руки, сжавшие плечи, не давали это сделать. Она не понимала, что сильнее – страх или боль, но не могла терпеть, ведь клеймо не сравнится даже со случайным прикосновением к горячему камню или отскочившей из огня искрой. Когда знак «V» появился и на второй руке, у Цецилии не осталось сил кричать. Задыхаясь от ужаса, она повисла на руках инквизитора, но и тот вскоре отпустил дрожащее от мук тело на холодный пол. Боль перешла в тревожный сон, который прервался также неожиданно, как и начался. Голоса за стеной были громче обычного – инквизиторы выпивали, отмечали удачное завершение целого месяца нудной работы, ведь Проклятый лес не понравился никому из них, как и глухая деревенька. Цецилия прижалась спиной к серому камню, стала прислушиваться; смотреть на руки было намного страшнее, чем слушать хмельные речи мужчин. Всего несколько голосов, которые на всю жизнь отложились в памяти, ведьма легко различала, стараясь не думать о произошедшем ранее, ведь неутихающая боль беспрестанно напоминала о клейме. – Я слышал, что ты, Вергилий, всегда хорошо справлялся с нашим ремеслом, но ты меня удивил. Радостно знать, что когда-нибудь нам на замену придут не бестолочи, – тот, что держал Цецилию, всегда говорил больше всех. Он явно не испытывал никаких сомнений по поводу своих поступков, а в ведьмах видел больше животных, нежели людей. Он бы и дальше распинался, как удачно всё закончилось, но второй мучитель пробормотал, что нужно выпить за это, ведь обошлось почти без жертв. – Жалко ту девчушку, а ведь говорили, что нельзя в этот лес ходить, пока во всём не разберёмся, – вновь сетовал первый, которого ведьма прозвала болтун. Второму пришлась к лицу кличка сволочь, но он говорил мало, а зачастую только предлагал выпить. Голос Вергилия практически не звучал, но Цецилия не сомневалась, что он тоже где-то поблизости, хотя это совсем не успокаивало, а злило, ведь сил на ярость совсем не осталось. – На самом деле, я здесь уже бывал. Давно, правда, – заговорил болтун, но вдруг тяжело вздохнул. В голосе появилась тоска, – Тогда я был молодой, совсем как ты, Вергилий. Только со мной был старший брат. Тоже ведьму в округе искали, лес ведь Проклятым не просто так назвали. Вечно их здесь много водилось. Вдруг болтун умолк. Послышался очередной тяжёлый вздох, сволочь снова предложил выпить, но весёлого стука деревянных кружек не последовало. Цецилия напряжённо слушала, сердце забилось чаще, а чуйка подсказывала, что ей стоит внимать каждому слову инквизитора, ведь его рассказ нёс что-то поважнее пьяных рассуждений о ведьмах и людях. – Мы её тогда тоже поймали. Была такая же рыжая, как эта. Еле справились вдвоём. Та бестия брата моего заживо сожгла, я понять ничего не успел. От злости даже думать не мог, какой там срок милосердия с такой тварью. Схватил за рыжие космы, как смог, да и головой об дерево дал. Брата уж очень жалко было. Он и пожить не успел, а хоронить почти нечего оказалось, одни кости остались, – с непритворной тоской в голосе продолжал свой рассказ болтун, явно сожалея о событиях прошлого, которые освежились в памяти содержимым деревянного стакана. Небрежного описания было достаточно, чтобы Цецилия взвыла, зажав рукой рот, словно раненое животное. Привлекать лишнее внимание инквизиторов было крайне глупо, но она не смогла сдержать слёз. Долгие годы разгадка тайны пропажи матери была так близка, так очевидна, что Цецилия отказывалась в это верить. Ноющие шрамы на руках теперь показались лишь тенью той боли, что разрывала ей сердце.