Когда весь мир - театр

      Вместо того, чтобы приехать домой к свадьбе Долорес, Исабелла и Луиза со своим парнем, Анхело, приезжают сюда почти за три недели до назначенной даты, и Мирабель сразу вспоминает детство: дом становится шумным и переполненным, на кухне постоянно кто-то вертится, и, кажется, только абуэла рада сложившейся ситуации. Она пару часов разговаривает с Анхело — точнее, с точки зрения Мирабель это больше похоже на допрос, но парень выходит из этого испытания с честью, ни разу не замявшись и не отведя взгляда. Абуэла царственно кивает, и довольно улыбается, и Луиза, выдохнув, тащит Анхело на прогулку по любимым уголкам ее детства и юности.       За ужином вся семья Мадригаль собирается за одним столом, и это напоминает Мирабель старые добрые времена… за исключением одной вещи: Иса и Луиза неотрывно смотрят на tío Бруно, словно две королевские кобры перед броском. Бруно, в конце концов, замечает это и нервно уточняет:       — Что такое?       — Мы думаем, — отвечает Исабелла, чуть прищурившись, а Луиза добавляет:       — Tío Бруно, повернись в профиль… ага, вот так.       Сестры обмениваются быстрыми взглядами и кивают друг другу.       — И что это значит? — tío Бруно смотрит на них, потом на своих сестер, но ни мама, ни tía Пепа ничего не понимают.       — Все хорошо, мы просто решали один вопрос.       — И…? — tío Бруно чуть успокоившись, с любопытством смотрит на них. Исабелла вместо того, чтобы ответить ему, поворачивается к Мирабель и говорит ей:       — Да.       Мирабель очень хочется залезть под стол и остаться там до конца жизни. Возможно, Боженька на небесах предвидел, что она влюбится в tío Бруно, и заранее наказал ее, ниспослав таких сестер.       Возвращение сестер из Боготы напоминает не только о старых добрых временах, но и о том, насколько долгой может быть очередь в ванную, особенно если первой туда заходит Исабелла. А еще — каким шумным местом может быть ее семья, которую Мирабель, конечно, любит, но которой стало… слишком много. И это на фоне постоянно нервничающих tía Пепы и Долорес, почти ежедневных визитов Мариано и Мигеля, который, кажется, твердо решил пойти стопами своего брата и жениться на другой девице из дома Мадригаль, Анхело, который тактично ночует в отеле, но с самого раннего утра уже приходит к дому, ожидая Луизу… Мирабель, в конце концов, приучается вскакивать спозаранку и удирать из дома. И это на каникулах, когда она твердо мечтала отоспаться перед учебой в университете!       Единственный человек, которому она может пожаловаться — tío Бруно, что она и делает, позвонив ему в 9 утра, спустя полтора часа бесцельной прогулки по Площади Освободителей.       — Малыш… ты хочешь меня убить? — спрашивает tío Бруно сонным голосом, и Мирабель чувствует укол совести. — Как ты думаешь, почему я уехал из нашего дома?       — Прости. Я не сообразила, что еще рано и ты тоже хочешь отдохнуть, прости, я… — виновато бормочет она, и tío Бруно, душераздирающе зевнув, останавливает ее.       — Погоди, погоди… Все нормально. Если хочешь — приезжай, — он опять зевает в трубку. — Посидишь в тишине и спокойствии пару часов.       Мирабель на пару секунд впадает в прострацию. Ей страшно, что войдя в квартиру к tío Бруно, она наткнется там на что-то… чужое. Например, на зубную щетку Клары в стаканчике в ванной. Или на ее халат, или расческу, забытую помаду… в общем, все то, что громко скажет: «Этот мужчина мой, руки прочь!»       — А я вам не помешаю? — уточняет она, и tío Бруно, судя по звукам, уже встает с кровати.       — У меня, вроде, раздвоения личности пока нет, так что нет, не помешаешь. Ты приезжай, я пойду пока сварю кофе… Ох, Мирабель. Я думаю, тебя бы даже из инквизиции выгнали за жестокость, — зевает он на прощание.       Через сорок минут она стоит у его двери, сжимая в руке пакет с горячими арепами из магазина внизу. Tío Бруно открывает ей дверь, и она в очередной раз чувствует укол совести — судя по чашке кофе в руках, с кровати он поднялся, но не проснулся.       — Надо тебе выдать запасные ключи, — задумчиво говорит он, отпивая кофе, и Мирабель чуть не обливается своим — из персональной кружки, которую он ей выделил в один из ее первых визитов. — Будешь приходить и отдыхать, пока вся эта кутерьма не уляжется.       — Прости, — она в очередной раз извиняется, но Бруно только машет рукой.       — Все в порядке. Я знаю, что иногда наша семья… слишком дружная.       Мирабель благодарно улыбается, обводя кухню взглядом. Все как обычно, все на своих местах…       — Что решила делать осенью? — спрашивает Бруно, откусывая арепу.       — Буду учиться. Пойду по твоим стопам, — она пожимает плечами в ответ на его взгляд. — Просто это… интересно. Может, у меня скрытый талант к преподаванию.       — Ты просто кладезь скрытых и явных талантов. Если что — обращайся, могу помочь с выполнением практических заданий… Стоп.       Мирабель пытается скрыть улыбку за чашкой кофе, но Бруно все равно ее видит и смеется.       — Одну секундочку, сеньорита, ты рассчитывала, что я это скажу, да?       — Ну ты же не оставишь свою sobrina favorita без помощи в трудную минуту? — она умоляюще смотрит на него, и tío Бруно машет рукой.       — Помнишь, в детстве я тебе говорил, что через десяток лет твои умоляющие глаза будут повергать парней в трепет? Решила на мне потренироваться, да?       Мирабель смеется, и на душе у нее наконец-то не буря из противоречивых чувств, а тишина и спокойствие, и это очень хорошо, настолько, что она допускает мысль о том, что ее платоническая влюбленность прошла сама собой. Наверное, это было просто помутнение рассудка, что-то вроде… летней простуды. Она смотрит на него — чтобы окончательно убедиться в своем «исцелении» — и их дружный смех гаснет сам собой. Они просто смотрят друг на друга, и это… совсем немного странно.       Tío Бруно отводит взгляд первым и притворно зевает.       — Что-то никак не могу проснуться, — говорит он с неловким смешком, и Мирабель поспешно вскакивает со стула, бормоча, что уже уходит. — Сиди, сиди. Я и так сегодня хотел весь день смотреть фильмы, так что присоединяйся. Должен же я хоть немного насладиться отпуском? — риторически спрашивает он и потягивается. Мирабель смотрит на него с запрокинутыми за шею руками, серая футболка немного приподнимается над поясом домашних штанов и ловит себя на мысли, что хочет сесть к нему на колени и запустить руки под футболку.       Она поспешно отворачивается, пытаясь успокоить мгновенно сорвавшееся с цепи воображение. Кажется, рановато говорить об исцелении, ее болезнь только что дала осложнение.       — Все нормально? Ты как-то ... притихла, — замечает tío Бруно, встревожено глядя на нее. — Слишком крепкий кофе или слишком мало сна?       — Ага. Что-то из этого, — Мирабель старается не поднимать головы. — Наверное… погода меняется.       Мирабель сидит на диване, пытаясь сосредоточиться на фильме, но почти ничего не понимает в происходящем на экране. Она достает телефон и одним глазом косится на обновления в соцсетях. У Камило — новое фото с футбольным мячом и подписью «лучший нападающий города!», у Исабеллы десяток фотографий цветов и, неожиданно, богомола, с подписью: «Вы посмотрите, какой милашка». Причем, под фото с богомолом уже отметился Камило: «Самки богомолов сжирают своих самцов после секса, ты знала?» Мирабель листает чуть ниже и сдавленно хихикает — Исабелла ответила на комментарий в своем незабываемом стиле: «Когда-то давно, во Франции оргазм называли la petite mort. Богомолы — настоящее подтверждение этого»       — А что такое «la petite mort»? — машинально спрашивает Мирабель. Tío Бруно непонимающе косится в ее сторону.       — Маленькая смерть. А… почему тебя это вдруг заинтересовало?       — Самки богомолов съедают самцов после секса, — не задумываясь отвечает она и прикусывает язык. Tío Бруно теперь смотрит на нее, приподняв брови. — Это Камило, он прокомментировал фото у Исабеллы, — поспешно поясняет она и смолкает.       — Какие у меня умные родственники, — отвечает tío Бруно, отворачиваясь к экрану, а Мирабель чувствует, что еще немного, и у нее пойдет дым из ушей. Она выключает телефон и смотрит фильм, пытаясь разобраться в перипетиях сюжета, но мысли все время ползут в какую-то неправильную сторону.       Tío Бруно, в конце концов, все-таки засыпает, сидя на диване, и Мирабель приглушает звук телевизора до минимума. На часах уже ближе к полудню, и, если так подумать, ей пора уходить, но вместо этого она просто смотрит на спящего tío Бруно, постепенно осознавая, что хочет его поцеловать. На этот раз она будет умнее, и не станет спрашивать у этих двух ядовитых змей, прикидывающихся сестрами, нормально ли это — хотеть целовать tío Бруно, потому что и сама понимает — это ненормально. Это совершенно ненормально, это прогрессирующее безумие, которое она совсем не знает, как остановить.       Итак. Она считает его красивым, она хочет прикоснуться к нему и она хочет его поцеловать. На невинную платоническую любовь последние два пункта никак не тянут.       Ее телефон вибрирует, и она смотрит на экран. Это Луиза, интересующаяся, где Мирабель и когда она вернется. Мирабель в ответ пишет, что смотрит фильмы вместе с tío Бруно, почти не соврав при этом. Она снова выключает телефон и смотрит на Бруно. Искушение становится почти непреодолимым, но она все еще может держать себя в руках. Дождавшись окончания фильма, Мирабель поднимается с дивана, втайне рассчитывая, что сейчас Бруно сам проснется от движения, но тот продолжает спать. Мирабель замечает книжку на столе и подходит ближе: сборник стихов Неруды — видимо, для подготовки к спектаклю. А может и нет — судя по виду, книгу довольно часто перечитывают, настолько, что она раскрывается сама. Твой рот, твой голос, твой каждый волос — я голодаю без них, И по улицам я бреду, несытый и молчаливый, Мне не поддержка хлеб, меня подавляет рассвет, Ищу я звучание шагов твоих в течении каждого дня. Твоего скользящего смеха звук — я голоден без него, Без рук твоих цвета бущующих зрелых хлебов; Без бледного камня твоих ногтей — я голоден без него, Я мечтаю о коже твоей — она как нетронутый миндаль. Я выпил бы каждый видимый луч палящей твоей красоты, Нос, царствующий на этом высокомерном лице, И эту неуловимую тень легких твоих ресниц. Изголодавшийся, я прихожу, и в сумерках я ищу Твой запах, твой след, горячее сердце твое И нюхаю воздух, как пума в пустынном Китратуэ.       Мирабель откладывает книгу в сторону. В памяти, конечно, само собой всплывает тройное «свидание», где Клара обмолвилась, что любит стихотворения Неруды. Ясно, о ком tío Бруно думает, когда читает этот стих. Внутри опять горько, но она убеждает себя, что все хорошо. Она в порядке, просто… просто что-то в ней случайно сломалось. Встряхнув головой, Мирабель подходит ближе к спящему tío Бруно и дотрагивается до его плеча. Точнее, она хочет дотронуться до плеча, но ладонь ложится на щеку. Мирабель чувствует покалывание щетины, странное, непривычное ощущение, и она гладит его по щеке. На губах у tío Бруно проявляется слабая улыбка, он чуть шевелится, приоткрывая глаза, еще затуманенные от сна, смотрит на нее с нежностью и теплотой… а в следующую секунду в его взгляде немой вопрос.       — Простимнепорапока, — на одном дыхании выпаливает она и сбегает, прижимая горящую, словно она дотронулась до раскаленной сковороды, ладонь.       Дома еще больше людей — пришли кроме Мариано и Мигеля еще зашла сеньора Гузман, Луиза сидит вместе с Анхело, рядом с Камило его очередная подруга, и во всем этом бедламе никто не обращает внимания на Мирабель, что ее полностью устраивает.       Поправка, почти никто.       — Ты выглядишь так, словно за тобой гнался голодный ягуар, — замечает Исабелла, задумчиво разглядывая ее. Мирабель пожимает плечами. — И как фильм?       — Отличный. Очень… глубокий сюжет. И актеры прекрасные, — Мирабель гордо вскидывает подбородок. Исабелла понимающе кивает.       Сеньора Гузман и абуэла обсуждают, нельзя ли сделать ленты на стульях из ткани чуть более темного оттенка, чем скатерть, и кажется, готовы начать войну из-за этого вопроса, и Мирабель с тоской вспоминает тишину и спокойствие, царившие в доме до той поры, пока Долорес и Мариано не определились с датой свадьбы.       — Лоло, а что насчет свадебного путешествия? — спрашивает tía Пепа, прерывая спор о цвете ленточек, пока абуэла и сеньора Гузман и впрямь не придушили друг друга образцами ткани. Долорес нервно кусает губы, обмениваясь взглядами с Мариано, и наконец, решается.       — Мама, папа… Я, точнее, мы с Мариано, хотим…       — Мы хотим поехать на небольшую экскурсию к Каньо Кристалес, — договаривает за нее Мариано. — И не только мы вдвоем.       — Просто, я ведь перееду к Мариано, — на глазах у Долорес вдруг появляются слезы и она шмыгает носом. — И я хочу чтобы мы немного побыли все вместе после свадьбы.       — Ох, милая! — tía Пепа и tío Феликс бросаются к дочери с обеих сторон, а сеньора Гузман величественно кивает.       — Да. Мы согласны оплатить стоимость перелета. Теперь нужно забронировать билеты, и места в отеле.       — Я слышал, что лучше всего Ла Каскада, — робко замечает Анхело, и все принимаются обсуждать отели и программу экскурсии, которую предусмотрительный Мариано уже не только нашел, но и распечатал. Долорес продолжает всхлипывать в объятиях родителей, и Исабелла, подперев голову кулаком, меланхолично заявляет:       — Если я выйду замуж, то сделаю это тайно и скажу родителям уже постфактум. Столько нервов впустую тратится…       Джульетта, услышав такое, возмущенно упирает руки в бедра и заявляет, что материнское сердце не выдержит такого удара, и Исабелла нехотя соглашается, что на венчание она позовет только родителей… ну и жениха, конечно.       Перед сном Мирабель просматривает фотографии в интернете. Да, река действительно красивая, и поедут они как раз в удачное время, чтобы застать все буйство красок… Если день, конечно, будет солнечным.       Она откладывает телефон, снимает очки и закрывает глаза, пытаясь думать о реке, но мысли постоянно сбиваются куда-то в сторону tío Бруно, и Мирабель накрывает голову подушкой, надеясь спрятаться от этих мыслей. Ее ладонь опять горит огнем, и она безотчетно прижимается к ней губами.       Этой ночью она впервые за последний год видит эротический сон и просыпается еще до восхода солнца, дрожа и задыхаясь, чувствуя, как затихает пульсация между ног. Мирабель медленно садится в постели, проводя дрожащими руками по лицу и чувствуя, как футболка прилипла к телу.       Ладно. Теперь это совершенно точно не имеет ничего общего с платонической влюбленностью.