В семье не без Хайтани...

      — Доброе утро! — Кендра радостно кричит, выглядывая из-за кухонной двери.       Мама от неожиданности слегка вздрагивает в плечах и едва не роняет лопаточку мимо сковородки. Почти каждый день одно и то же, но она всё никак не привыкнет. Голова на утро раскалывается от выпитого за ночь рома и коньяка — по-другому за последний год у Каруры не получается выживать на бесконечной работе. А звонкий голос юной дочери только добавляет помех в её белом шуме. Но женщина держится крепко. Пересиливая головную боль, улыбается и отвечает каждый раз: «Доброе утро, моё солнышко».       Когда Карура сама была на рассвете своей тёплой, но непростой юности, её, под такими же лучами солнца в маленькой задымлённой сигаретами кухне, встречали похмельные и заплывшие глаза отчима и собственной матери. Любой звук, шорох и даже шёпот отзывался в их головах ярким звоном, и в Каруру с грохотом летели тарелки, кружки и пепельница — лишь бы она «свалила, наконец» в свою комнату, «маленькая чертовка».       Дать своей дочери всё, чего не было в собственном детстве — и на первом месте: безусловная и неприкосновенная любовь и забота — главное правило, которое Хашира возвела в нерушимый Абсолют с рождением Кендры.       — Держи, мамулик, — дочь присаживается на стул и с улыбкой протягивает несколько крупных купюр. — Свинюх выдал премию!       Конечно же она не будет говорить о том, что это не премия из пиццерии, а «моральная компенсация», великодушно выданная Раном со щедрой руки. Ведь в ту самую ночь он угрохал её заказчика, который должен был дать Кендре оплату за услуги эскорта. А свои деньги девчонка отработала честно — и даже с лихвой. Конечно же она не будет говорить и то, что получила от Хайтани не восемь тысяч иен, которые сейчас гордо выложила на стол, а сотню — иначе мать просто не поверит, что такую сумму можно заработать в пыльной забегаловке, и уж точно заподозрит неладное. Ну, и конечно же Кендра не в курсе, что Ран далеко не сам додумался отдать ей толстенный конверт с круглой суммой — ведь его надоумил Хитто, как только все активы того старика Грима перешли в липкие и цепкие лапы «Бонтена».       — Знаешь, — мать обречённо вздыхает и ставит две тарелки с омлетом на стол. Она смотрит то на дочь, то на деньги и отстукивает по столешнице ноготками.       Карура гордится своей дочерью, как верующие блаженной святыней. Но с каждым разом брать у неё деньги на покрытие долга, хоть она и безропотно отдаёт их сама, становится всё сложнее и тяжелей. Она безгранично и необъятно благодарна за помощь, но всё же — обременять Кендру своими проблемами и долгами — это последнее, чего хочется Хашире-старшей.       — Знаешь, я думаю, будет лучше, если ты оставишь эти деньги себе, — Карура кладёт свою ладонь поверх её и улыбается. — Купи себе что-нибудь красивое или сходите с Мелиссой в ресторанчик, у неё как раз на днях день рождения.       — Мамулик, ну я же ещё могу заработать, — девчонка даже обиженно надувает губы. — Да и свинюх в последнее время щедрый, — она улыбается, потому что в этой ситуации под словом «свинюх» прячется не владелец пиццерии, а Ран.       — Не трать своё детство на взрослые заморочки, — Карура берет палочки и принимается за свой завтрак.       — Э-эй, я не ребёнок, — дочь хмурит брови и деловито складывает руки на груди.       — А выпендриваешься, как ребёнок, — женщина запивает омлет малиновым морсом и облизывает губы.       — Не называй меня так!       — Хватит! — Хашира-старшая рубит слова, как топором. И холодным пристальным взглядом даёт понять, что спор на этом закончен — тот самый взгляд, от которого даже гавкающие собаки в подворотне замолкают и виновато поскуливают, поджав уши.       — Ладно, — пикнула Кендра и взялась за палочки. — Я тебя люблю, — шепчет дочь.       — Я тебя тоже, — тон равномерный, спокойный и властный.       Остаток завтрака проходит в тишине и нерушимом молчании.                                                 

***

      Кендра оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли у подъезда болтливых соседей, и спокойно подкуривает ментоловую сигаретку со сладким фильтром, убедившись, что этим вечером она у дома одна. Чёрные шорты поблёскивают нашитыми стразиками под фонарным светом, а дым лениво струится вверх. Она достаёт из внутреннего кармана пиджака телефон и проверяет уведомления: Мелисса пишет, что уже выехала в бар, а такси плетётся по навигатору к дому.       Хашира-младшая затягивается посильней, чтобы успеть докурить до приезда водителя, и нелепо кашляет с непривычки. Глазки слезятся, она быстро моргает, чтобы не размазалась тушь и подводка, которой она так скрупулёзно выводила битый час чёрные стрелки у зеркала.       Через три подъезда от девчонки стоит довольно приметный автомобиль. Выглядит слишком роскошно для местных захолустных дворов. А на фоне соседских колымаг и корыт — вполне можно сказать — неуместно. Кендра щурится на незнакомые номера и недоверчиво хмурится. Ведь где-то она их уже видела.       Гудок машины — и она отпрыгивает в сторону, стряхивая упавший на рукав пиджака пепел.       — Вот чёрт, — Кендра тушит подошвой кроссовка окурок.       — Девушка, простите, ежели напужал, — пожилой водитель опускает окно и приветливо улыбается. — Вы так внимательно смотрели куда-то, что сопсем не слыхали, как я подъехал, — старичок смеётся, и она недовольно открывает заднюю дверь.       — В «Вару-бар», пожалуйста, — Хашира плюхается на сидение и сверяет время на наручных часах — ровно в десять вечера, через пятнадцать минут, нужно уже быть на месте.       «Угораздило же Лиссу отмечать днюшку в такой помойке…»       — Такая молоденькая, сколько ж тебе лет? — водитель бросает короткий взгляд на неё через зеркальце заднего вида и тут же переводит его на дорогу.       — Двадцать один, — врёт Кендра. Ложь номер три.       — Двадцать один?! — он вскидывает седые брови. — Ой-ой-ой, а выглядишь моложе моей внучки!       Она тяжко вздыхает, закатывает глаза и подпирает ладонью щёку, пялясь в окно.       Из-за поворота выезжает тот же самый дорогущий автомобиль, что стоял у дома, и идёт на обгон такси. Хашира на момент напрягается, на всякий случай записывая в заметках телефона номер машины. Дыхание приходит в норму, когда на ближайшем перекрёстке иномарка сворачивает за угол, по всей видимости, меняя маршрут, с которым ей не по пути.       Старичок что-то бубнит на фоне про урбанизацию и про невероятную силу духа японского народа. Как его дед и отец лично помогали отстраивать Нагасаки после войны — во имя счастливого будущего следующих поколений. А поколения — вот они — просаживают молодость по барам и кабакам.       — Да и шут его знает, чего там мешают в этих ваших коктейлях, — ворчит водитель, подъезжая к стоянке «Вару-бара». — Вон скок случаев, когда таких же молоденьких выносют без сознания оттудава.       — Благодарю за поездку, — Кендра торопливо сует ему в нагрудный карман рубашки купюру и открывает дверцу.       — Береги себя!       — Обязательно, — она захлопывает дверь и на ходу подкуривает ещё сигарету, набирая номер Мелиссы.       Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…       — Класс, — Кендра кивает сама себе и сбрасывает номер. «В этом подвале не ловит связь, потрясающе…»       Она отворачивается от двери бара и затягивается, как перед выходом в космос. Кто-то присвистывает у неё за спиной, бросая сальные взгляды и комментируя что-то невнятно на пьяном: «Гля, кака жопуля!»       Девушка закатывает глаза, мысленно проклиная подругу и молясь, чтобы к её «жопуле» никто не притронулся «слащавой вонючей лапой». На самый крайний случай — во внутреннем кармане пиджака есть перцовый баллончик. И она надеется, что ей не придётся его использовать.       Потушив окурок, Кендра юрко лавирует между пьяными тушами, пробираясь ко входу в бар. Лестница, ведущая вниз, подсвечена красными неоновыми лампами. Больше похоже на пасть монстра, ведущую в самые недра ада.       Мысленно перекрестившись, Хашира осторожно спускается вниз, не решаясь касаться из брезгливости заляпанных поручней.       «Ёбтвоюмать, Лисса, почему надо было из всех обрыгальников Роппонги выбрать самый зарыганный?»       Она входит в зал. Душно, воняет пролитым пивом, пол липкий, толпа каких-то сальных пьянчуг, а в углу радостно машет рукой счастливая шатеночка в белом платье.       — Нельзя было заказать пиццу на дом, дурында? — Кендра обнимает подругу и присаживается за деревянный стол к компании друзей Мелиссы.       — Какая пицца, мы же отмечаем моё совершеннолетие! — шатенка берёт с подноса шот водки с энергетиком и радостно визжит. — Ура-а! За меня!       Друзья подхватывают настрой и залпом осушают свои стопки. Кендра щурится на оранжевую жижу, принюхивается — пахнет сладко, но с нотками противного спирта. Пробует самую малость — вкус приторный, но горчит и обжигает кончик языка хорошей концентрацией палёной водки.       — Выпей за подругу, чего ломаешься, — парень рядом пихает её локтем в бок. — Всего один шотик, чё ты как не родная!       Кендра натягивает вымученную улыбку и смотрит на него косо, прикладывая стопку к губам.       — Давай, оп — и всё! Одним махом!       — Ну Кендрочка, ну за меня-я! — подруга смотрит так жалобно, что Хаширу аж передёргивает.       — За тебя. Но только одну, — Кендра залпом вливает в себя пойло, морщится, подставляя кулак ко рту и задерживает дыхание.                                                 

***

      — Твоя дочь приехала в бар, — Хитто смахивает уведомления сообщений от агентов и перехватывает кий, целясь в синий шарик по центру.       — Девочка отдыхает, не мешай ей, — Ран спрыгивает с бильярдного стола, как бы случайно пошатывая его, и все нужные шары катятся мимо лунок.       — Ну какого хера ты делаешь? — Какучё расстроенно выдыхает.       — Я ничего не делал, оно само, — Хайтани ухмыляется и отпивает коньяк, присаживаясь на красный кожаный диван.       — Ты своей даме также сказал, когда она забеременела? «Я ничего не делал, оно само», — он вскидывает левую бровь и натирает кий, целясь повторно по той же мишени.       Шар катится к лунке, но путь к победным очкам перекрывает ладонь недовольного «мафиози».       — Я тебя очень уважаю, приятель. Но подобные фразочки уже действуют мне на нервы, — Хайтани наклоняет голову вбок — не просто жест, а предупреждение — первое и последнее.       — Хорошо, — Хитто пожимает плечами и забирает из кресла свой пиджак. — Как знаешь, — он идёт к выходу, бросая напоследок коллеге, даже не оборачиваясь, — если что, твоя дочь сейчас в «Вару-баре».       По вертикали позвоночника пробегает разряд электрического тока. Ран, как никто другой, знает, что за проклятое место этот «Вару-бар» на отшибе Роппонги. Всю свою юность он набивал пьяные морды за углом этого заведения. Но последний раз в своей жизни он туда сунулся в ночь, когда Карура затеяла попрощаться со своим ненавистным отчимом — а заодно и с Хайтани.                                          

***

      — Эй, пупсик! — серые глазки изрядно осоловели. Пиджак давно болтается на спинке стула. Кендра по-хозяйски шаткой походкой, придерживаясь за край столешницы, вышагивает вдоль барной стойки туда и обратно. — Чё-т ты мало водочки наливаешь? — она прищуривает один глаз, фокусируя зрение на тонкой струйке, что льётся по стопкам из дозатора.       Мужчины за столиками не отрывают липкие взгляды. Кто-то нахально облизывается, кто-то перешёптывается, отвешивая ей за спиной далеко не благочестивые комплименты. Кто-то уже мысленно строит планы, прикидывая, сколько бы ей ещё нужно выпить, чтобы уединиться с ней в туалетной кабинке.       Кендра хлопает в ладоши и приказывает пить всем присутствующим за праздничным столиком. Остаются самые стойкие. Пара друзей именинницы поднимают стопки и пьют вместе с Хаширой, в то время как Мелиссе, уже лежащей на столешнице в полуобмороке, кто-то вызывает такси.       — Такое ощущение, будто это у тебя день рождения, а не у вашей подружки, — подхватывает парень за соседним столом.       — Хе, — Кендра ухмыляется уголком губ и деловито присаживается к нему напротив, закидывая ногу на ногу (хоть с первого раза у неё и не получается). — Тогда скажи мне какой-нибудь тост!       — Давай, принесу тебе выпить и обязательно скажу что-нибудь, — брюнет отходит к барной стойке, а компания девушки суетливо собирается по домам.       — Ты поедешь? — блодинка протягивает Кендре её пиджак. — Лисса уже всё, в отключке, мы отвезём её.       — А вы потом вернётесь сюда? — она щурится, чтобы силуэт в глазах не расплывался от градуса, что уже нехило плещется в крови.       — Не знаю, созвонимся, если что.       — Окей, — Хашира хлопает по карманам пиджака, проверяя в них наличие телефона, который, между прочим, уже минут двадцать истошно разрывался от сообщений оператора: «До Вас пытался дозвониться Абонент «Мафиозник Ран»       — Ну что ж, я придумал тост, — парень возвращается с двумя бокалами каких-то коктейлей и протягивает один Кендре, ухмыляясь, и вальяжно присаживается на своё место. — Чтоб всё было и ничего за это не было!       — Охуенно! — они звонко чокаются, и девушка делает хороший глоток. — Фу, так горько, — она смотрит на бокал и замечает, как он медленно закручивается по спирали перед глазами совершенно размазанной картинкой.       «Чё за херня…»       Хашира вытягивает перед собой руки — и они точно так же размазываются центрифугой. Гул вокруг постепенно стихает, словно она слышит его отдалённо, за двумя бетонными стенами. Все движения затормаживаются. Свет будто медленно затухает. Она чувствует, как по шее скользит что-то мокрое, мерзкое и горячее. «Чтоб всё было и ничего за это не было…» — слова доносятся откуда-то из глубины сознания и звучат настойчиво-твёрдо, почти оглушающе.       Кендра хочет отвернуть голову, когда кто-то уверенно тянет её за руку, хочет вырваться, но тело не слушается. Она не может ни пошевелиться, ни сказать что-либо против. Внутри — её разрывает от слёз и ужаса, но снаружи лишь зрачки лениво закатываются под веки, не роняя ни единой слезинки.                                                 

***

      — О, Господи… Спасибо Санзу, на котором я научился ставить капельницы не хуже профессиональной медички…       Голоса доносятся откуда-то извне, приглушённо и утомительно медленно. Веки тяжёлые, и Кендра так и не решается их открыть. Она чувствует, как утопает на мягком матрасе, который сейчас кажется облачным воздушным настилом. Запах одеколона, что витает в воздухе, до жути знаком. Значит, она не дома. Но всё же, как ей кажется, в безопасности.       — Не поделишься, каким чудом Кендра оказалась у тебя дома в таком состоянии? Ты же её не…       — Да ты больной что ли?! Я похож на педофила-клофелинщика?!       — Мало ли, куда тебя завело, — кто-то давит нахальный смешок, и два слишком похожих голоса, словно один человек разговаривает сам с собой, меняя тембр, удаляются из комнаты.       Последнее, что отдалённо улавливает Хашира — «Она моя дочь». Но онемевшие губы так и не могут шевельнуться, чтобы задать вопрос — чья?