В семье не без Хайтани...

      Половина второго ночи. Бильярдная. Красное кресло из искусственной кожи. И он сидит в нём один. Постукивает кончиками пальцев по бокалу для коньяка. А стрелки часов всё упорнее и упорнее рвутся к двум.       В два часа ночи «Вару-бар» негласно закрывался для относительно приличных гостей. Оставались самые стойкие пьянчуги, повесы и синеботы — а вдобавок к ним съезжались и прочие черти с окрестностей, которых выгнали из соседних заведений. Хозяин «Вару-бара» не против разбоев, драк и перепалок на повышенных голосах. Хозяин даже делает ставки вместе с помутневшей толпой — благодаря чему касса его обрыгальника неимоверно растет по сравнению с конкурентами.       На экране телефона — 01:42. Хайтани скуривает третью к ряду ароматизированную сигарету и всё ещё терзается сомнениями. Ведь, с одной стороны, ему должно быть плевать. Должно быть! Кендра не числится его дочерью ни в одном документе. Образ Каруры покрыт в памяти мутной дымкой. Всё, что его действительно связывает с ними обеими — обещание, данное Хашире-младшей.       01:46 — Ран вздрагивает от звука входящего сообщения. «Советую поторопиться». Он зажмуривается нервно, так, что перед глазами мелькают разноцветные искры. Покрывает Хитто про себя отборным матом. Зачёсывает волосы, надевает пиджак и вылетает из здания к чёрному лексусу с дорогущими номерами.       01:57 — нарушив с десяток правил дорожного движения — от не пристёгнутого ремня безопасности до обгона пожарной машины, — Хайтани с дрифтом, скрипом покрышек и извилистым тормозным рисунком на грязном асфальте паркуется ровно у входа в проклятый бар. Ослабив галстук на шее и послав взглядом ко всем чертям пару пьянчуг у входа, распахивает дверь и буквально вприпрыжку спускается по такой знакомой с юности неоновой лестнице.       В подвальном помещении за девятнадцать лет ничего так и не поменялось. Разве что лёгкий косметический ремонт едва прикрывает старые трещины, ползущие кривыми нитями по заплёванным стенам. Кендра в пьяной толпе попадает в поле зрения сразу — и Ран видит, как уже несколько мутных заплывших глаз буквально облизывают взглядами картину, как её, в полуобмороке, целует в шею какой-то блондин, немногим старше самой Хаширы.       Дуло пистолета предупреждающе впивается металлом в висок. Ран наклоняет голову вбок и прищуривает глаза, нервно подёргивая носом от мерзкой вони старого бара.       — Подожди свою очередь, дружище! — парень поднимает глаза и ухмыляется.       Ухмылка тут же слетает с лица, как только Хайтани прикладом пистолета бьёт в переносицу.       — Даже руки о такую падаль пачкать не хочется, — он достаёт из внутреннего кармана платок, брезгливо вытирает чужую кровь на прикладе и кивает агентам, приставленным Хитто, безмолвно приказывая этим «зачистить помещение» и «избавиться от сопляка».       Кендра пытается что-то бессвязно мычать с закатившимися глазами, когда отец тянет её за руку и закидывает на плечо — она повисает, как тряпичная куколка, совершенно не понимая, кто с ней и где она.       Из покинутого помещения доносятся крики, всхлипы, звуки бьющейся посуды и редкие предупредительные выстрелы — агенты Хитто начали «зачистку» сразу же, как только Ран вместе с бессознательной тушкой вышел на лестницу бара.                     Он пристёгивает Кендру на заднем сидении и набирает первый контакт в телефонной книге.       — Я надеюсь, это что-то невероятно серьёзное… — голос по ту сторону сонный и недовольный.       — Я беспокоил тебя хоть когда-то по пустякам? — Хайтани-старший выруливает одной рукой на повороте, оборачиваясь назад, чтобы проверить, в порядке ли девушка.       — Мне перечислить, сколько раз?       — Ой, ну давай попозже попричитаешь! Ты мне нужен через семь минут дома. Надо аккуратно поставить капельницу.       — Санзу опять перебрал?       — Нет, — Ран снова на повороте оборачивается на Кендру: голова висит, на пиджак капает слюнка. — Кое-кто в разы важнее, чем Санзу.       — Я приеду, — абонент сбрасывает трубку.       Когда ситуация критическая и выходит из-под контроля, брату не надо ничего повторять дважды. Как никто другой, Риндо знает с рождения все повадки старшего и любые изменения в его тембре голоса. Голосовые связки словно покрыты инеем, но в холоде речи всё равно едва слышимо звенит прочно скрытый, но всё-таки страх. Любой другой человек сказал бы, что Ран совершенно спокоен, но только Хайтани-младший чувствует, как звучит голос брата под невидимой маской.                                                 

***

      Риндо ставит возле дивана в гостиной штатив капельницы и фиксирует на нём флаконы с растворами.       — Как давно ты её знаешь? — Ран, скрестив руки, сидит в кресле в углу комнаты и наблюдает за бессознательной дочерью и слегка расстроенным братом.       — Буквально с её рождения, — Хайтани-младший настраивает оптимальную скорость введения раствора и переводит колесо дозатора капельницы вверх, чтобы жидкость заполнила систему. — Когда я отвёз Каруру домой после бара, в ту ночь, ей стало плохо, — он сливает немного жидкости, чтобы убрать воздух. — Я хотел сбегать за таблетками, она сказала, что ей вряд ли можно принимать какие-то медикаменты из-за беременности.       — Беременности? — Ран всеми силами отыгрывает ложь, вскидывая вверх брови, пока брат перетягивает жгутом руку Кендры на десять сантиметров выше локтя. Он так занят поиском тонкой венки, что и правда, наверное, впервые не замечает ни мимики, ни тона голоса старшего.       — Ага, — Риндо дезинфицирует спиртовой салфеткой локтевой сгиб и аккуратно устанавливает катетер. — До сих пор не понимаю, от кого она залетела — вроде такая умная девица всегда была, — он закрепляет иглу лейкопластырем и развязывает жгут. — Но аборт делать наотрез отказалась.       Хайтани-старший кивает болванчиком, пока тот убирает рабочее место и проверяет подачу раствора.       — О, Господи… Спасибо Санзу, на котором я научился ставить капельницы не хуже профессиональной медички… — младший обречённо вздыхает и с вымученной улыбкой поворачивается к брату, что поднимается с кресла и, убрав руки в карманы, плетётся к выходу из гостиной. — Не поделишься, каким чудом Кендра оказалась у тебя дома в таком состоянии? Ты же её не…       — Да ты больной что ли?! — Ран спонтанно распахивает глаза и даже скалится. — Я похож на педофила-клофелинщика?!       — Мало ли, куда тебя завело, — Риндо давит нахальный смешок, в очередной раз ставя брату в укор его ветреность.       — Меня больше интересует, откуда ты её знаешь.       — Я помогал немного Каруре после того, как она родила, — Риндо пожимает плечами, бросая словно заботливый взгляд на девушку, и идёт к брату. — Приезжал иногда, развлекал её в детстве.       — Каруру развлекал или Кендру? — Хайтани-старший подкуривает сигарету и выпускает дым в приоткрытую дверь в коридор.       — К кому из них ты ревнуешь? — брат лениво закатывает глаза.       — Это не ревность, — Ран делает крепкую затяжку и никогда не признается ни вслух, ни даже самому себе, что это и вправду не ревность. Ведь это стыд. И даже разочарование. Разочарование в себе и в том, что ему не хватило ни сил, ни совести провести тогда время с Карурой и Кендрой, в то время как заботливый младший брат смог дать то, что обязан был дать старший.       — И всё-таки? — Риндо любопытно наклоняет голову вбок, складывает на груди руки и постукивает по предплечью кончиками пальцев, пока брат безучастно сверлит глазами капельницу и девушку на диване, выдыхая очередной клубок дыма за дверь.       — Она моя дочь, — слова срываются с губ сами собой. Ран переводит взгляд на остолбеневшего и ошарашенного брата. Кивает и словно в подтверждение, в первую очередь, для себя самого, повторяет ещё раз: «Моя дочь».                                                 

***

      Потирая полыхающую красную щёку от двух увесистых пощёчин, Ран достаёт из кухонного шкафчика дорогой коньяк и пару бокалов. Солнечное сплетение стонет и воет от прицельного удара младшего брата. А внутри, где-то в душе, даже саднит от осознания того, что Риндо всегда был к его дочери ближе.       На вопросы «Когда всё расскажешь?» и «Что будешь делать дальше?» Хайтани-старший смиренно отмалчивается и многозначительно пожимает плечами, потягивая спиртное в надежде, что коньяк облегчит терзания.       Заявиться к Каруре со словами «Дорогая! Привет! Я вернулся!» — верх идиотизма и глупости. Подать Кендре после пробуждения чашечку кофе и сказать невзначай: «Как спалось? Кстати, я твой отец» — край безумия. Да и стоит ли кому-то говорить что-то вообще?       Риндо всё отказывался от алкоголя, молча слушая брата о его обещании и сложившейся ситуации с Гиму Генкином, но принял залпом четверть бокала, узнав о денежном долге Хаширы-старшей.       — Она же ничего абсолютно не говорила об этом! — Хайтани-младший шипит в приставленный к губам кулак и морщится от обжигающего слизистые и пищевод коньяка.       С Карурой младший общается до сих пор. И все эти годы удивляется стойкости, независимости и самостоятельности женщины. Как бы ей ни было тяжело, она никогда не принимала ни от кого денег, даже если говорили, что их можно не возвращать.       — На днях этот хуй приедет на фестиваль фейерверков, — Ран откидывается на спинку стула и обречённо таращится в потолок. — И обязательно пойдёт на колесо обозрения.       — Значит, нужно заранее подкрутить болты в кабинке, куда он усядется, — Риндо вытаскивает сигарету из пачки брата.       — И не подпустить туда моих девочек.       Младший Хайтани закатывает глаза. «Моих девочек — посмотрите, как он заговорил после того, как пизды дали…»       — Этим ты и займёшься, — ухмыляется Ран. — Мне, сам понимаешь, перед Карурой светиться не стоит.                                                 

***

      Когда я была совсем маленькой, он часто приходил к нам домой. Всегда такой тихий, серьёзный. Видимо, он по жизни улыбался только в особых случаях. Я столько раз пыталась его развеселить, но он лишь поддёргивал кверху уголки губ — и никогда не смеялся.       Я называла его Риндо-сан, а он упорно говорил, что можно просто по имени. Маме это не нравилось. Мама требовала уважения к старшим. А Риндо говорил, что даже среди старших есть исключения.       Когда мама задерживалась на работе, я оставалась в садике самой последней. Было тоскливо и грустно. Всех забирали родители. И дети — счастливые — топали под руки с мамами-папами. А потом приходил он…       Воспитатель и директор долго изучали какие-то бумаги, документы, его паспорт. Всё сравнивали его фото и моё зарёванное лицо. «Вы действительно не являетесь отцом Кендры?» — и Риндо всегда отвечал «нет». А потом вёл меня за руку к дому — и пока мама не знала, всегда покупал в магазине шоколадные батончики, хлопья и жвачку.       Мы сидели на полу в гостиной, надували жвачные пузыри и соревновались, у кого больше. Он улыбался чуть шире и искреннее, когда мой пузырь лопался, и Риндо приходилось оттирать жвачку от моего лица.       Я засыпала у него на коленках, а когда просыпалась — было темно, и рядом спала мама. Но Риндо уже нигде не было.       — Почему у всех моих подружек на работу ходят папы, а мамы сидят дома?       — Потому что я хочу сама покупать тебе самые красивые платья, — она обнимала меня и всегда целовала в лоб.       — Почему у всех есть папы, а у меня нет? — она никогда не могла дать чёткий ответ на этот вопрос.       — Потому что я люблю тебя за двоих.       — А можно Риндо будет моим папой? — я подошла к маме с большим плюшевым медвежонком, которого он подарил.       Мама смеялась — так неловко, но звонко. И сказала что-то вроде: «Боюсь, Хайтани откажет нам…»       Хайтани?..                            Кендра хмурится сквозь мутный сон и ёрзает на диване. Ран аккуратно держит её за плечо, чтобы не повредить катетер. Где-то в омуте воспоминаний она ловит пару усердно ускользающих за хвост — Хайтани — Ран Хайтани.       «Почему уёбка Грима сопровождают всегда молоденькие симпотные девочки, а меня — Ран Хайтани?»              «Чьи это шмотки?»       «Одежда — моего младшего брата.»       «Она моя дочь.»       Кендра рывком и с присвистом набирает полные лёгкие кислорода, так, что Ран даже вздрагивает от неожиданности, и распахивает глаза.       — Блять! Не пугай так! — он ещё крепче впивается рукой в плечо, прижимая её к дивану. — Тебя накачали вчера клофелином, ты под капельни…       — Твоего брата зовут Риндо? — кажется, ей совершенно плевать и на пьянку, и на потерянное сознание и на спасение.       Ран опешил и нехотя кивнул вместо ответа.       Кендра поджимает губы и собирается с мыслями.       — Ран… Скажи мне по секрету… Но только честно…       Он хмурится и выгибает бровь.       — Это правда, что Риндо — мой папа?