В семье не без Хайтани...

      Все мысли насквозь пронизаны и пропитаны одним-единственным событием, что доставляет Каруре Хашире хоть какие-то крупицы оставшейся радости. Единственный день в году, когда можно позволить себе полноценный выходной, хоть немного забыться и предаться чему-то светлому, теплому, яркому, долгожданному — фестиваль фейерверков.       Хашира ещё с самого детства каждый год ждёт этого заветного дня. Проходят годы, в благородном чёрном пробивается редкая седина от бесконечных ударов судьбы, что преследуют ее по пятам, кажется, ещё с прошлой жизни, а надежда всё так же теплится и не увядает. Еще тогда, будучи совсем маленькой девочкой, она ждала тот самый заветный день, когда бабушка придёт к ним в прокуренную квартиру, где запах перегара, казалось, намертво въелся в обои на кухне, и заберёт её — хотя бы на несколько часов — но какой же это подарок судьбы. Хотя бы на несколько часов сбежать из квартиры, которую отчим с нерадивой матерью едва не превратили в притон. Хотя бы на несколько часов забыть о том хаосе и смердящей вони, от которой не спастись даже за несчастным непрочным замочком своей дальней комнатки…       Но так повелось ещё с детства — Колесо Сансары Каруры Хаширы, кажется, словно скрипит ржавыми гайками и наотрез отказывается сделать хотя бы единственный в жизни, но новый поворот, поэтому для неё никогда не бывает ничего по плану и гладко.       Солёная дорожка на выбеленной щеке заставляет слой пудры и тонального крема свёртываться в нелепые комочки, оставляя за собой тонкую чёрную дорожку растёкшейся туши и подводки для глаз. Хашира смотрит на календарик, освещаемый тусклым холодным светом рабочего компьютера: в субботу нужно выплатить очередной долг чёртовому ублюдку Гиму Генкину, заплатить денег за квартиру и коммуналку, и всё, что остается — копейки на еду, которых хватает впритык до аванса. Какая может идти речь о фестивале? О развлечениях? О празднике, который она хотела устроить дочери и себе? О единственном, мать его, празднике в этом году — нет — в этой чёртовой жизни…       Карура крепко сжимает руки в кулаки над ненавистной клавиатурой, стискивает зубы и опускает веки, издавая приглушённый и сдавленный писк, который Ран Хайтани, рассказывая в юности о брошенных им девчонках, называл «стенаниями». Вот только Хашира брошена не Раном, а брошена целой жизнью. Она стоически сдерживает слезы и подкатывающую к горлу истерику.       Эмоциональный интеллект, как привыкла думать эта женщина, — это когда управляешь своими эмоциями и можешь на время отсрочить их выхлоп — так, «стенать» на работе нельзя. Особенно, если в соседнем кабинете до сих пор задерживается начальник. «Стенать» на улице нельзя — прохожие сочтут за сумасшедшую. «Стенать» у психолога — финансово нет возможности. «Стенать» можно только у себя дома, и только в том случае, если Кендра отправилась на ночёвку к подружке.       Она рывком распахивает ящик офисной тумбочки и достает оттуда бутылочку всегда припасенного на такие случаи дешёвого алкоголя. Развинчивает крышечку и делает большой глоток прямо из горлышка. Карура закидывает голову на спинку кресла и опустошённо таращится в натяжной потолок. Скопившаяся соль в уголках покрасневших глаз отчаянно рвётся наружу и стекает по щекам — от слоя пудры женщина даже не чувствует, насколько слёзы горячие.       Иногда, заходя в очередной тупик и ещё глубже проваливаясь в свой океан пустоты, она думает, как бы повернулась её жизнь, преступи она в тот проклятый день свои догматичные принципы. Что было бы дальше, реши она откупиться от сраного богача, из-за которого она попала в аварию, не деньгами, а собственным телом? Просёлочная дорога, лес, вокруг ни души. «Может, было бы проще раздвинуть перед старым ублюдком ноги?»       Нет. Не проще. Трижды не проще. Хашира делает новый глоток и опускает веки, обречённо вздыхая. Ведь что бы случилось тогда с Кендрой, отойди она со стариком в лес подальше? Даже если закрыть и заблокировать машину, что бы помешало амбалам разбить стекло и открыть дверь изнутри? Что бы помешало этим тварям добраться до её дочери? Лучше страдать до конца жизни на идиотской работе, выплачивая денежный долг, чем проклинать себя остаток лет за такой позор. Карура никогда не оставит единственную и любимую дочь — единственное, что у неё осталось светлого, единственное, ради чего приходится жить. Она лучше прыгнет под поезд, если будет твердо уверена в том, что Кендре ничего не угрожает, чем подвергнет её даже малейшей опасности.       Даже малейшей опасности… Хашира снова отпивает с горлышка хороший глоток. Ведь фамилия Хайтани — синоним к слову «опасность», а имя Ран — второе значение слов «неминуемая катастрофа». Каруре кажется, словно она седеет на глазах, когда представляет время, место и обстоятельства, при которых эти двое вдруг умудрились обзавестись знакомством. Всё, что ей остаётся — надеяться и молиться, чтобы это знакомство было будничным и ничем не омрачённым. Потому что, зная Рана… Не дай бог он тронул её хоть пальцем, не узнав в ней дочь и приняв за очередную игрушку…       Не исключено конечно, что Ран стал другим. Хоть немного, но поменялся внутренне в лучшую сторону. Ведь отчего-то же Кендра ему доверяет? Но равно также не исключено и обратное — ведь Ран Хайтани отродясь был лжецом, и всё, что его привлекало — лишь личная выгода. Так какую же выгоду он нашёл в собственной дочери?..       Даже если и так — может, всё-таки обратиться к нему за помощью? Не просить конечно выплатить весь денежный долг — хотя для него эти чёртовы миллионы лишь ничего не значащая сумма цифр на частном банковском счёте и горка глупых фантиков в заначке на полочке — одним миллионом меньше, одним больше — его кошелёк и не почувствует разницы… Попросить у него хотя бы немного денег на фестиваль… По какой-нибудь старой дружбе… Ради того, чтобы сделать праздник любимой дочери. Если, конечно, Хайтани разделяет ее родительские чувства, и если для Рана Кендра — тоже любимая дочь.       Нет. Трижды нет. Никогда. Хашира делает очередной глоток, морщась от дешёвого пойла и чувствуя, как спиртное покалывает пищевод. Должен быть другой выход — должна быть другая возможность успеть достать ещё денег.       Она осторожно поправляет макияж влажной салфеткой, вытирая растекшиеся чёрные линии на щеках. Улыбается себе в зеркальце пудреницы в попытке настроиться на другую волну. Поправляет причёску, одёргивает юбку вниз и статно на каблучках выходит из своего кабинета.                                   

***

      — Хайтани, у тебя сегодня либо руки в говне, либо ты совершенно не умеешь играть на трезвую голову, ха-ха. Уже шестую раздачу пасуешь, — Санзу затягивается сигаретой, радостно скалится и проводит острым кончиком языка по верхней губе, пока Канджи мешает карточную колоду.       На бархатном игорном столе бокал дорогого французского коньяка семилетней выдержки, блюдечко с порезанным зелёным яблоком, что слегка посыпано сверху корицей, но Ран отчего-то воротит нос. Вроде так ждал этой встречи «Бонтена», этой привычной роскошной пьянки, так обещал утереть Санзу нос в покер — но на руку приходят не карты, а «сплошное дерьмо», с которым невозможно играть. И даже элитного алкоголя — на удивление — почему-то не хочется. Настроение совершенно не то. Что-то свербит внутри, словно предвосхищая то самое поганое предчувствие, что этим вечером обязательно «что-то, мать его, пойдёт по пизде».       — С руками всё в порядке, идиот. Я не виноват, что каждый раз прилетает какая-то хуйня, — отмахивается Ран. — То двойка и туз, то двойка и король… Кто, нахуй, будет играть такими картами?       — Не спеши списывать мелочь со счетов, Хайтани, — Санзу тянется через стол к его бокалу — ведь всё равно Ран не пьёт — и показушно выпивает коньяк залпом. — Может тебе из твоих чмошных двоечек выпадет сет или каре.       «Мелочь»… Хайтани ухмыляется на долю секунды — так он называет Кендру в последнее время. Но то чёртово чувство никак не даёт покоя, и ухмылка растворяется на лице, а брови смыкаются на переносице.       — Где сегодня объекты? — Хайтани-старший в полголоса обращается к сидящему рядом Хитто. «Объекты» — зашифрованное название для маленькой семьи Хашира. За Кендрой и без того стоит слежка агентов «Бонтена», а в преддверии фестиваля Ран счел нужным приставить слежку и к Хашире-старшей.       — Оба «объекта» на своих рабочих местах, — Какучё сверяется с сообщениями в телефоне, давая понять Рану, что беспокоиться не о чем. — В пиццерии все тихо, в офисе горит свет.       Но отчего-то информация не успокаивает…                                   

***

      — Генуи-сама, я работаю на Вас уже восемь лет, — Карура держится твердо и статно, взглядом пронзая высокого брюнета в офисном кресле. — Я многое сделала для Вашей компании и работаю сверхурочно.       — Что ты хочешь этим сказать? — мужчина вальяжно покручивает в руках карандаш и улыбается — улыбается так, что на мгновение от вида его физиономии становится тошно.       — Я считаю, что вполне заслуживаю надбавки к зарплате или же достойной премии.       — «Заслуживаешь?» — начальник иронично вскидывает брови и поднимается с кресла. По вертикали позвоночника Хаширы пробегается неприятный и колющий иней. Иней становится ещё острее, когда Генуи далеко не учтиво кладет свою сальную ладонь ей на щёку, скользя ниже, к плечу, и бросает взгляд на настенные часы — четверть полуночи. — «Заслужить» ты ещё ни разу не пробовала.       Рука скользит к воротнику блузки, и шершавые пальцы бесцеремонно расстегивают верхнюю пуговичку, следом вторую, и тянутся к третьей. Для Каруры — момент жизни и смерти.       — Хочешь выдам тебе «достойную премию» прямо сегодня? — брюнет наклоняет голову набок и приторно-едко ухмыляется — так, что хочется врезать ему по роже и никогда больше не возвращаться в эту паршивую контору. А ведь Хашира ещё ни разу не задумывалась о том, почему от него конвейером увольняются личные секретарши.       Согласиться?.. И получить денег, чтобы устроить праздник дочери — блядской и грязной ценой. Отказаться? И не получить ни гроша — ведь Генуи тут же заставит её подписать добровольное увольнение без каких-либо претензий. Разве кто-то послушает её слова о том, что начальник действительно домогался до подчинённой? С его положением — вряд ли. Зато он в силах испортить ей резюме и опорочить репутацию, предав огласке то, что один из лучших бухгалтеров Токио пьёт на рабочем месте — а доказательств тому предостаточно. Устрой обыск в офисе Хаширы — и найдёшь там заначек на неделю непросыхаемой депрессии.       — Мне воспринимать молчание как знак согласия? — извращенец-начальник расстегиваёт следующую пуговицу и шершавой рукой касается белого кружева бюстгальтера, аккуратно проводя пальцами по каёмочке и оттягивая тугую ткань вниз.       Черт возьми, согласиться?.. Или?..       А где, в общем-то, гарантия того, что увольнение не будет неизбежно? Разница лишь в формате — либо её уволят запятнанной и обесчещенной, либо её уволят по причине её догматической гордости.       Карура Хашира ухмыляется. Ухмыляется так, что сбивает начальника с толку. Собирает всю свою трезвость, силу воли и неизгладимую стойкость. Она бесцеремонно харкает начальнику прямо в лицо — прямо в идиотскую, мерзкую, тошнотворную физиономию. Вылетает из кабинета, словно бежит от пожара, цокает каблучками по лестнице и застегивает пуговицы блузки на ходу, не боясь споткнуться и упасть, потому что нет возможности держаться за перила.                                   

***

      — Соснул хуйца! — Хайтани показывает Санзу средний палец и забирает со стола выигранные фишки. — А верни-ка мой бокальчик, это можно отметить!       — Вообще-то если бы я тебе не посоветовал не пасовать — то сосать бы и дальше продолжил только ты… — Харучиё закатывает глаза и нехотя подвигает к Рану его бокал, подливая туда победный коньяк.       Азарт и выигрыш от удачно сложившейся комбинации на мгновение поднимают Хайтани-старшему настрой. Он делает хороший глоток и закусывает долькой яблока, посыпанной корицей. Губы растягиваются в довольной улыбке. Он готов поставить ещё.       — Ну что, с этого круга повышаем ставочку? — сиреневые глаза блестят наконец-то доставшейся ему победой, и Ран ликующе тасует колоду карт.       — Слушай… — Хитто почти шёпотом обращается к нему, не желая портить триумф, и под столом показывает ему сообщения на экране телефона. — Кажется, что-то случилось…                                   

***

      Адреналин и алкоголь плещутся в крови, смешиваясь и превращаясь в гремучую кипящую смесь. Карура несётся в темноте по ночным улицам в босоножках на высоком каблуке — и сама не знает, куда. Она ещё не до конца толком понимает, что сейчас чувствует. Все, что шепчет ей сердце — бежать. Бежать без оглядки. Нестись сломя голову. Куда подальше отсюда — от треклятого офиса, от чёртовых долгов, от своего поганого прошлого, от прогнившей до изжоги жизни, от самой себя.       Куда угодно. Прочь. Прочь! Прочь!!! ПРОЧЬ, ТВОЮ МАТЬ!!!       Дыхание сбивается, колет в боку, мышцы на ногах сводит и режет от подобного марафона. В глазах мерцают звёздочки — то ли от сумасшедшей гонки от своей судьбы, то ли это свет фонарей мостовой, который смазывает полупрозрачная пелена слёз.       Хашира спотыкается и едва не падает на асфальт, цепляясь в самый последний момент за сырые перила неонового моста. Она смотрит вниз — Сумида в темноте кажется бездонной и чёрной бездной. Какая тупая и наивная аллегория… Такая же чёрная и бездонная — как проклятая идиотская жизнь.       Карура сквозь слезы и сбитое дыхание заливается истерическим смехом, запрокидывая голову вверх. Только сейчас она по-настоящему понимает, что в действительности произошло.       Буквально пятнадцать минут назад Карура Хашира потеряла абсолютно всё, что было в её жизни — всё, что позволяло оставаться ей на плаву. Работу, репутацию, а при таком раскладе — скоро потеряет и дочь. Ближайшую зарплату она уже не увидит — как и любую другую. Ведь чёртов Генуи в порыве ярости уже громит её кабинет и с блядским оскалом фотографирует все недопитые заначки, чтобы испортить ей личное дело — чтобы Хаширу не приняли ни на одну из работ, кроме грязных борделей и низкосортного эскорта. Не будет зарплаты — не будет возможности отдать ту мизерную часть долга, которую она должна Гиму Генкину за разбитую иномарку. Не будет денег у Гиму в кармане — он заявится лично. Либо он, либо кто-то из его подопечных. И тогда любимую Кендру мать не увидит уже никогда.       Карура буквально захлёбывается слезами и бешеным смехом. Столько раз судьба вставляла ей палки в колеса, а сейчас вставила «ёбанное бревно». Сколько раз Хашира выкарабкивалась из самых дерьмовых тупиков, но этот — кажется, этот последний… И другого выхода — даже малейшего намека на проблеск — она больше не видит. Погасло всё. Безвозвратно.                                   

***

      — Ну-у… Что ж, — Ран деловито поправляет галстук и делает вид, что ничего не случилось. — Много хорошо — тоже нехорошо.       — Обосрался, что опять проиграешь мне, Хайтани, и решил сбежать? — Санзу закидывает ногу на ногу и крутит в пальцах неподкуренную сигарету.       — Нет, — он поднимается с кресла и закидывает на плечо пиджак. — Просто у меня аллергия на твою довольную рожу, когда ты выигрываешь, — Ран натягивает фальшивую ухмылку, которую Харучиё не отличит сейчас от настоящей и приоткрывает дверь. — Как вижу — сразу тянет всадить тебе пулю в лоб, старина.       — Приму это как комплимент, — Санзу наконец подкуривает сигарету и с довольным оскалом провожает взглядом коллегу.                                   

***

      «Заказ будет оплачен картой». Такси останавливается у Роппонги-Хиллс. Хашира осторожно выходит из машины — колени сводит, ноги подрагивают, сердце колотится запредельно, пытаясь вырваться из дошедшего до своих физических пределов тела. Она смотрит на стеклянное здание снизу вверх. Ночные огни отражаются в окнах, и легкий отблеск от фонарей телевышки пробегается по стальным перилам смотровой площадки на пятьдесят четвёртом этаже.       Как символично… До одури символично… Карура проходит мимо дремлющего охранника, и нажимает на кнопку вызова лифта. Тяжёлые двери раскрываются сразу, отражая в зеркале несчастную женщину с растёкшейся по всему лицу тушью. «54» — она касается ноготком нужной кнопки и под приятную расслабляющую музыку едет на нужный этаж. Отличная музыка… Отличный фон для спонтанного самоубийства…       Последний раз она была на смотровой площадке Роппонги-Хиллс девятнадцать лет назад. Как раз в тот самый вечер, когда проходил очередной и долгожданный в её жизни фестиваль фейерверков. Как раз в тот самый вечер, когда Ран Хайтани сказал: «Колесо обозрения — скукотища. Я знаю место получше, малышка». Как раз в тот самый вечер, когда они случайно зачали Кендру… На пятьдесят четвёртом этаже, на смотровой площадке Роппонги-Хиллс.       Здесь всё началось — и здесь же всё и закончится. Двери медленно открываются, и Хашира видит на ладони весь неоновый город. Воздух на высоте кажется куда более чистым, чем внизу, на пыльных и дымных от машин улицах. Карура вбирает кислород полными легкими и прикрывает глаза. Она осторожно подходит к перилам смотровой площадки. Отсюда фонари Токио кажутся звездочками — такими же, как на небе, только чуточку больше и ярче. Ей и раньше казалось, что всё, что ей светит в жизни — только эти маленькие лампочки. Но теперь надежда иссякла даже на них.       Есть ли смысл писать кому-то прощальные сообщения? Хотя бы Кендре?..                                   

***

      — Здесь женщина не проходила, случайно? — Хайтани скалится на сонного охранника и инстинктивно потирает ладонью пистолет во внутреннем кармане пиджака.       — А? Какая женщина? — старик потирает глаза, не понимая, где он вообще находится и с трудом вспоминая, что он здесь работает. — Кажется, кто-то заходил сюда… Вроде двери открывались…       — Долбаёб! — Ран бьет кулаком по стеклу — так, что охранник испуганно вздрагивает, — и сердито шагает к лифту.       Дверь открывается сразу. Либо Карура уже спустилась вниз и куда-то уехала, либо специально сразу отправила лифт на первый этаж. Вот только зачем? Хайтани твердо уверен, что она ещё там — на их смотровой площадке. Он уверенно жмёт кнопку с номером «54» и пялится на свое оскаленное отражение в зеркале. Зачем было отправлять лифт обратно? Хотела отвести подозрения, словно её здесь и не было? Или хотела сэкономить время, потому что надеялась, что к ней придёт тот, кто действительно сейчас нужен?                            — Я смотрю, время не щадит никого, кроме тебя, моя дорогая, — первое, что видит Ран, выходя из лифта — юбку Каруры, туго обтягивающую бедра, от того, что она наклонилась за перила, смотря вниз.       Женщина едва не подпрыгивает от испуга и отскакивает от перил, прикрывая ладонями лицо.       — Помнишь, что я тебе говорил, когда мы прощались последний раз? — он ласково приобнимает ее со спины за плечи и шепчет на ухо. — «До очередной случайной встречи, Карура Хашира».       Она подрагивает от страха, холода, отчаянья и всего, что произошло в последние полчаса, и не может выдавить из себя ни слова.       — Хорошо, что эта случайная встреча не произошла у нас на том свете, дорогая, — Хайтани прижимает её крепче и смотрит на город в даль. — Собиралась прыгать, и без меня?       — Уходи… — силы остаются только шептать, сдерживая очередное цунами слез. — Пожалуйста… Уходи…       — Окей, — он отстраняется и деловито складывает руки на груди. — Не буду тебе мешать, милая. Хочешь — ныряй!       Хашира делает осторожный и неуверенный шаг обратно к перилам, протягивая руку вперед.       — Ну же! Смелей! Смелей, моя дорогая! — Хайтани подбадривающе хлопает в ладоши, отчего Карура прижимает руки к груди и ступает еще медленнее и еще неувереннее, на что Ран только сдерживает смешок.       Она оборачивается и замирает, глядя в его самодовольные словно светящиеся в темноте глаза. На губах застывает несколько неловких и несвязанных между собой фраз — от «Какого чёрта ты пришел сюда?!» до «Спасибо, что ты всё ещё есть в моей жизни…»       — Как странно всегда получается, — Ран обходит женщину и садится на мраморную плиту, опираясь спиной на поручни смотровой площадки. — Умоляешь самоубийцу не прыгать — и он обязательно прыгает, — Хайтани с улыбкой разводит руки в стороны. — А как только вселяешь уверенность — человек вдруг останавливается.       Карура молчит. Молчит и смиренно присаживается рядом с ним. Ран снимает пиджак, заботливо накидывает ей на плечи и прижимает к себе, вытирая ладонью чёрные сырые разводы на её щеках.       — Я тебя в самых поганых настроениях видел, — Хайтани бережно целует её в макушку, — но в таком дерьмовом — ни разу.       Сдерживать новый шквал боли не остается сил. Карура издает тот самый звук, который Ран называет «стенания». Он понимающее прижимает её ещё крепче, показывая тем самым, что готов принять Хаширу любую — и такой, какая она есть.       — Сколько же ты натерпелась, моя дорогая…