Хáна

- Смотри внимательно, Сенджу Хана, я объясню это один раз, а потом не говори мне, что ты не знала. Для хранения, кимоно складываешь строго по швам, чтобы не измялось. Все понятно? Теперь показываю, как это должно быть… Хана чуть не закатила глаза от раздражения. Пару дней назад ее известили, что с начала новой недели ее будут учить домоводству. Она сначала не придавала этому такое внимание, ей казалось, что все это просто игра, которая не продлится долго. Однако явившаяся к ней с утра пораньше Сенджу Ёчико своим торжественно-высокомерным выражением лица тотчас дала понять, что от нее просто так не отстанут. - Доброе утро, - не меняясь в лице, поприветствовала она Хану, которая встала в дверях калитки, не давая пройти. – Впусти меня, будь добра. У меня через два часа стирка, так что, чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Хана, еще не до конца проснувшаяся, отошла в сторону скорее машинально, чем обдуманно, о чем впоследствии жалела как никогда. Ёчико быстро посеменила в сторону дома, остановившись только перед входом. Оглянулась недовольно, возмущенно поднимая брови, и начала сверлить ее взглядом. - Что? – спросила Хана, наконец, устав наблюдать за ее мимическими подвигами. Она ненавидела намеки и недоговорки тогда, когда можно было открыть свой чертов рот, и сказать все, что нужно. - Видимо не от большого ума ты там стоишь. Неужели матушка не привила тебе никаких манер? -Возможно моя матушка и не привила мне манеры, но главнее ведь то, почему ваша не сделала того же, не так ли? – оскалилась в неприязненной улыбке Хана, продолжая подпирать плечом столб у ворот.   Ёчико натянуто рассмеялась. То, с какой тщательно скрываемой злостью она это сделала, глубоко удовлетворило Хану, заставив скривить губы в змеиной усмешке. - Ах, дорогая, в моем возрасте об этом можно и забыть, но вот ты…Ладно, забудем. Впусти меня в дом, чтобы мы могли начать занятие. - Там открыто, можете входить, - заметила Хана, не делая и малейшей попытки отлепиться от столба и провести гостью внутрь. - Гость не входит в дом раньше хозяина, - терпеливо начала женщина, поняв, что из этой битвы ей победительницей не выйти, - так что сопроводи меня в гостиную, будь добра, иначе дальше словесно упражняться будешь у старейшин. О, она не могла в полной мере одержать верх, но сделать так, чтобы у противника не осталось и следа улыбки на лице – вполне.   Так начался их первый урок. Каждый день в пять утра, едва только она сама вставала, первой кого она видела, была Ёчико. Какими растворами стирать лучше всего, как лучше убираться, как привести в порядок двор и вещи в тансу – все эти скучные до смерти вещи она заставляла запоминать и использовать на практике. Из плюсов можно было выделить только то, что их фамильный дом и вправду пришел в относительный порядок. Все давалось Хане не так что бы трудно, единственное, с чем она имела проблемы, так это с готовкой. Она с удивлением для себя узнала, что хорошо сварить рис было куда сложнее, чем сделать клона. В последние же пару дней Ёчико просто доводила ее, то заставляя по сотни раз, складывать ровно по швам кимоно, то потом вытаскивать их из тансу и распарывать, готовя к стирке в тазу, то сушить под солнцем, предварительно напитав крахмалом. Иногда Хане хотелось в этом самом крахмале ее просто утопить. Порой уроки проходили прямо у нее дома. Тогда Хане приходилось куда хуже – целый день был посвящен готовке, стирке и уборке. Сама же Ёчико с удовольствием пинала ее, язвительным тоном объясняя ей как надо. Однако самым главным испытанием стали для Ханы дети Ёчико. Двое просто бешеных ребенка в возрасте от двух лет до пяти, всячески лезли под ноги, не давая ни работать, ни отдохнуть. Часто в эти моменты она оставалась с ними одна, поскольку мать их, которая совершенно внезапно для себя заполучила бесплатную няньку и служанку в одном лице, взяла себе за правило исчезать по всяким «делам», которые возникали именно тогда, когда Хана переступала порог их дома. В этот день было так же. Хана осталась присмотреть за готовившимся обедом, пока ее учительница ходила к воротам, чтобы встретить дочь с миссии. Пятилетний Кангэн стоял на энгаве и играл в кендаму под завистливым взглядом маленькой Юки, в руках которой была старая кукла, оставшаяся от старшей сестры. Хана, тоже присевшая для отдыха, хмыкнула на очередную неудавшуюся попытку мальчишки нанизать шар на деревянную иглу, но не вмешивалась – если даже этому простенькому он не сможет научиться, то какой же из него выйдет шиноби? Она откинула голову назад и подставила лицо по-весеннему теплым лучам солнца. Для нее первые числа мая были самым приятным временем в году. В эту пору в садах клана буйно зацветала гибкая благоухающая глициния, под сводами которой Хана любила отдыхать по вечерам, наблюдая за холодными лезвиями звезд, мигающих из глубин черного неба. Часто она с родителями пила чай в небольшой беседке, к которой прислонилась их глициния, и не было человека более счастливого, чем она. В эти же дни ее постоянным спутником стала тревога, не дающая расслабиться ни на секунду – через месяц они с Кином должны были пожениться. В день, когда старейшины объявили об их помолвке, Хана, побелевшая от ужаса, пришла к братьям, чтобы рассказать о том, что случилось. В этом не было ничего удивительного, ведь своего прежнего круга она теперь избегала, поскольку там мог появиться Хаширама, с которым она рассталась явно не очень красиво. Особого удивления у братьев она своими новостями не вызвала. - А что еще остается? – сказал Мацу, совершенно спокойно, - нашего друга Рютаро недавно так же уведомили о скором браке. Боюсь, что скоро и до нас дойдет очередь. Клан вырождается, боюсь, что если так пойдет, то Учихи выиграют. - Он прав, Хана. Мы слышали, что их новый глава просто помешан на увеличении рождаемости. Даже запретил женщинам из клана выходить на миссии, - подал голос Умэ, складывая руки на груди. - Вы предлагаете мне радоваться тому, что я рождена в клане Сенджу, а не Учиха? – с невеселым смешком выдохнула Хана. - Как у Учих вряд ли будет, но все же, я думаю, что все свободные куноичи скоро будут выданы замуж. Возможно, для тебя это будет и не так плохо… - Что ты говоришь! – взвилась она, - ты сейчас предлагаешь мне бросить дело всей своей жизни и пойти стирать детские пеленки, так что ли? - Он говорит лишь о том, что ты будешь в безопасности здесь, огражденная от всяких противников, желающих отнять твою жизнь. Посмотри на себя, ты сейчас слабее котенка, тебе нельзя долго заниматься чем-либо… Хане в грудь будто влили жидкую лаву. Да что они понимают в ее борьбе? Разве они когда-нибудь столько трудились, сколько она, стремящаяся к своему богу? И разве теряли они все, что было, в один миг? Она ненавидела, когда все вокруг делали из нее больную, не способную и подтереться без дрожания рук. Гнев, поглотил последние остатки разума, оставшиеся не съеденными ужасом. - Да неужели? – тон ее был спокойным, однако глаза горели темным пламенем, - ваша матушка тоже была в безопасности здесь, но почему-то оказалась в Чистом мире. Не успела Хана закончить фразу, как щеку ее как будто обожгло: рука у Умэ была тяжелая. Во рту начал чувствоваться железный привкус крови. Вместе с болью к ней, казалось, вернулась и возможность нормально мыслить. Вина за резкие слова тяжелым обухом прошлась по совести. Умэ, переживавший кончину матери острее всех, был в своем праве. - Извини, извини меня, - горестно опустив голову на ладонь, прошептала Хана. – Я так виновата… Умэ, не выслушивая ничего, быстрым шагом достиг седзе и вышел из комнаты. Беспардонные слова сестры глубоко ранили его, и показывать дальше всем, как он расстроен и зол, он не хотел. За низким столом воцарилась тишина, которую никто не хотел нарушать. Наконец, Мацу вздохнул, вставая. Лицо его было белее обычного. Обычно незаметная морщинка на переносице стала глубже, делая из него почти старика. - Ты можешь поступать, как желаешь, помни только об одном: если вздумаешь предать нашу кровь и сбежать, мы с братьями смоем этот позор кровью, как и завещали предки. Хана вздрогнула. Она не ожидала от брата ни такого тона, ни таких слов. Горечь ее, вызванная невозможностью выбирать свое будущее, неожиданно смешалась в ней с потаенной гордостью за Мацу. Он был тверд на своем пути, и это не могло не вызвать уважения. Ей стоило бы брать пример с него. - Не волнуйся об этом, - прямо посмотрев в его глубокие серьезные глаза, сказала она, - я не настолько труслива, чтобы забыв про честь, броситься наутек, давая злым языкам повод пройтись по нашему клану. Хана склонилась в глубоком поклоне. Не из страха она делала это, но из уважения. Янаги вырастила ее братьев достойно. - Хватит, сестра, поднимись, - заговорил, наконец, молчавший до того Такэ, и взял ее за руку. – Не стоит распинаться перед Мацу, он же пень пнем, все равно не оценит. На его усталом лице едва заметно, как тонкая луна в облаках, сияла улыбка. Мацу, никак не среагировавший на подкол, бесшумно вышел вслед за Умэ. Такэ пожал плечами. - Я понимаю твое беспокойство, - сказал он мягко, - все в клане говорят, что лучше Сенджу никого нет, но по мне, это такая чушь. Моральный урод может быть в каком угодно месте, уж поверь мне. И среди наших тоже есть люди не шибко хорошие, взять хоть Току Сенджу… - А что с ней не так? – удивилась Хана. – Мне всегда казалось, что она приятная девушка. - Как? Ты не знаешь? Я думал, что ты во время лечения успела набраться всех сплетен в деревне. - Еще чего не хватало, - скривилась она. - Но уж про нее и Тобираму ты должна была хоть что-то услышать! - А что? Неужели они нравятся друг-другу? - Да куда там, - издал смешок Такэ. – Единственное, что их роднит, это любовь к жестоким экспериментам над людьми. - Что? Откуда они… - Да по-разному. Говорят, что они регулярно ловят других шиноби, а иногда даже и обычных людей используют. Предположить не могу, что они там изучают. - Старейшины знают? – с тревогой спросила Хана, которой все это очень не нравилось. Одно дело бороться с противником на поле боя, пытаясь остервенело вырвать победу из его рук, а потом дарить в знак уважения легкую смерть, другое же дело подлые похищения и пытки. При мысли об этом Хана испытывала лишь чистое презрение. И чем они в таком случае отличались от Учих? Чем тогда хвалились, раз такое происходит не у их кровных врагов, а у них? - Знают все, видимо только вы с Хаширамой где-то в своих грезах, раз не замечаете того, что у вас под боком творится. Хана горько усмехнулась. Все менялось под солнцем, но только не Хаширама. Он был верен себе до конца. Конечно, он не мог и помыслить о том, что творит его дорогой братец с полного одобрения Буцумы. - Не думаю, что он обрадуется, если узнает. - Кому какое дело до того, обрадуется ли он или нет. Тобирама не занимался бы этим без разрешения отца и старейшин. В любом случае, он побухтит и забудет, не тебе ли это знать? Хана покачала головой. - Ты его совсем не знаешь, Такэ. Возможно, в других делах все так и было бы, но Хаширама против лишних убийств и пыток. Ты просто не видел его гнев, когда выяснилось что Хитэ случайно убил какого-то крестьянина в ходе миссии. Я с трудом остановила его. Даже и знать не хочу, что будет, когда вскроется это. - Будет что угодно, кроме смерти Тобирамы, это и ослу ясно. Не будет же он последнего своего близкого родственника убивать. Но Токе наверняка достанется в два раза больше, может, и казнят. - Что об этом говорить, Хаширама скоро сам все узнает, тогда и посмотрим. Такэ поднял брови в немом вопросе. - Ты что же, совсем ему не сообщишь? -Нет. - Но вы ведь дружите, сестра. Нельзя такое скрывать… - Я разорвала с ним дружескую связь, а больше ни о чем не спрашивай, - с нажимом проговорила Хана, начиная от нервозности мерить комнату шагами. – Сам, пусть теперь все сам. Я не буду идти против Тобирамы, зная, что его работа одобряется нашими старшими. - Ты права, - спустя пару секунд размышлений сказал Такэ, - мы ничего не решим, только наживем себе врага. Пусть сами расхлебывают. Хана улыбнулась. С Такэ было просто. Они знакомы были не так давно, но уже могли понимать друг-друга с полуслова. Это обстоятельство радовало ее сердце, заставляя на короткое время забыть обо всех горестях, что настигли ее в этот год. - Сестра, - снова заговорил он. – Я вот что хотел сказать до всего этого. Я знаю Кина только вскользь. Если хочешь, я могу порасспросить о нем, либо же… - Не стоит, - вздохнула Хана, вновь возвращаясь мыслями к будущему с этим человеком. – Я далеко не хрупкий цветочек. Такэ усмехнулся. Во взгляде его читалась та гордость, которую могли бы испытывать матери за своих детей, и это немного позабавило Хану. Это она должна была смотреть так. - Я сама с ним свяжусь и все разузнаю, - сказала она. Но вот уже прошел месяц, а ее дело все не двигалось с мертвой точки. Кин, как узнала Хана у секретаря Ао, который распределял миссии для клана,  был отправлен на длительную миссию в Страну Луны. Хана сначала расстроилась, поскольку откладывать дела не любила, но потом решила, что за это время можно будет неплохо подготовиться и подумать, о чем им говорить, чтобы не было неловкости. Однако и спустя месяц она не могла решить, как подступиться к нему. Лежащая на солнце Хана от досады крепко сжала губы. Подкинули же ей боги задачку. Ее размышления прервала медленно вошедшая через ворота Ёчико. Розовый подол кимоно ее испачкался, на ноге не хватало одной гэта, а пустое лицо, с которого буквально исчезли все краски жизни, пугало. Желто-карие глаза, прежде такие блестящие, почти азартные, во время перебранок с Ханой, потускнели, словно пожухли от тяжести, что им была не по силам. - Что случилось? – подорвалась Хана, замечая, как за Ёчико медленно во двор вошли несколько их родственников, держащих на руках носилки. На них лежала юная Мамока, старшая дочь госпожи. Она была мертва. Хана ощутила острую жалость, вспарывающую ее грудную клетку подобно самой острой катане. Девушке едва исполнилось пятнадцать, и кто бы что ни говорил про то, что она уже взрослая, это было неправдой. Кузины Ханы в столице в этом возрасте еще играли в куклы, и не думая взрослеть, тогда как Мамока не смогла себя защитить и погибла. В этом была такая вопиющая несправедливость, что на глаза навернулись слезы, грозя вот-вот пролиться, точно вода из переполненной чаши. Уже который ее родственник погибал от жестокости многолетней войны, не успев достигнуть и четырнадцати. Все эти потери если и не оставляли явный отпечаток на ее сердце, то явно бередили старые раны. Вспомнилась маленькая Нацухи, так и не познавшая ничего. Хана взяла за руку Ёчико, давая так необходимую в этот момент поддержку. Она назвала бы себя лгуньей, если бы сказала, что прошлые обиды легко прощены, в конце-концов, не она это начала, но в этот трудный период не проявить сочувствие и доброту было бы просто свинством. В ворота вошел еще один человек, и сердце у Ханы дрогнуло от волнения, едва она узнала его. Это был Кин. Грязный, помятый, но не утративший и капли достоинства. Едва же только Ёчико его увидела, то стремительно вырвалась из ее хватки и коршуном налетела на него, осыпая крепкими пощечинами. - Из-за тебя! Это все из-за тебя, понимаешь ты это?- кричала она как не в себе, глядя совершенно безумными глазами на него, - ты погубил мою дочь, Кин, погубил! Люди, что были рядом, бросились отдирать Ёчико, но та так вцепилась в него, что ее с трудом оттащили. Кричать она, несмотря на это, не перестала. - Убийца! Какой из тебя защитник клана, если каждый, кто стоит с тобой плечо к плечу, умирает? Ты должен был погибнуть, но защитить ее! Пустите же меня… - Успокойся, дорогая, успокойся, - уговаривала ее подоспевшая Джун, но она стала глуха и слепа, продолжая страшно, почти по-звериному, кричать. Послышался испуганный плач маленькой Юки. Пока ее силком вели в дом, носилки с Мамокой унесли на задний двор, подальше от глаз. Вечером, после быстрой службы в храме, ее прах захоронят, как и велит обычай. Хана посмотрела на Кина. Они остались совершенно одни возле ворот, даже детей увели внутрь. Кин стоял, сгорбившись, непрерывно смотря на землю у ног, и, казалось, совершенно не обращал на нее внимания. Они были заочно знакомы друг с другом, как и все в деревне, но Хана никогда не обращала на него внимания и не пыталась построить дружбу, ведь у нее уже был друг. Самый важный и родной, без которого она не стала бы и пытаться прыгать выше головы. Хаширама. Теперь же, посмотрев на Кина внимательнее, она заметила, что он, даже несмотря на грязь, был на редкость красив и хорошо сложен. Приметнее всего были светлые длинные волосы, туго завязанные в хвост, и блестевшие на полуденном солнце как жидкое золото. Лоб был обхвачен белым тэнугуи, которое не давало поту заливать глаза. Глаза, совершенно пустые серые глаза, оказались напротив ее черных: Кин неожиданно резко посмотрел на нее. Грузно толкнулось сердце, быстрее и быстрее перегоняя кровь, заставляя ее шуметь речным оглушительным потоком в ушах, приливать пунцовыми пятнами смущения на щеки. Хане стало стыдно, что она столь бессовестно пялилась на него, но отводить взгляд, показывая свою неуверенность и уязвимость, она была не намерена. Не при человеке, с которым у нее должен был состояться самый главный разговор в ее жизни. - Я пойду, - прошелестел Кин спустя минуту гляделок, и, развернувшись, собирался выйти за ворота. -Подожди, мне нужно поговорить с тобой, - торопливо заговорила Хана, и  в спешке ухватилась за его локоть, но потом тут же отпустила. Это слишком. Он остановился, но не повернулся к ней. - Давай после похорон встретимся, я сейчас не… - Кин замолк. Хана сделала шаг назад. Она понимала. Двое ее товарищей погибли пару лет назад, и нельзя было сказать, что потеря их далась ей легко. Не сейчас, решила она, глядя на отдаляющуюся широкую спину своего жениха, для которого выдался крайне тяжелый день. Ему бы отдохнуть и привести мысли в порядок, а лучше выспаться, с некоторой долей сочувствия подумала Хана и направилась в дом госпожи Ёчико. Помощь на похоронах никогда не была лишней.